В начале было Слово. Книга I. Мот

Раз... Два... Три

Железная хватка сомкнулась на запястье. Рывок. Хруст вывихнутых суставов. И бездна выплюнула ее обратно.

Холод отступил разом, сменившись дождем. Хлещущим. Беспощадным. Грохот в ушах расслоился на крики. Соленая горечь уступила место воздуху. Обжигающему, рвущему легкие. Она еще не поняла. Она просто дышала. Захлебывалась. Дышала снова.

«Глупая. Глупая курица...».

Дождь стекал по опухшему лицу. Затекал в глаза. В нос. В рот, смешиваясь с остатками морской соли.

– Цела?

Голос пробивался глухо, словно сквозь толщу воды. Кто-то шлепал ее по щекам. Не больно, но настойчиво. Так будят пьяных.

– Не засыпай! Говори со мной!

Она разлепила веки. Темнота. Слякоть. Пятна вместо лиц.

– Да… Я… Цела...

– Как тебя занесло сюда, а? – второй голос с хрипотцой. – Девкам в морях не место!

– Меня… пытались утопить…

– Утопить? – кто-то хмыкнул. – Значит, есть за что.

Она попыталась встать. Тошнота подкатила к горлу, и Фэя согнулась, упершись ладонями в мокрые доски палубы.

– Стоять! – рявкнул третий голос. – Что сиськи мнете?! Отнесите ее на нижнюю палубу! Живо! Не дай Создатель перевернет! Нук'ха! К штурвалу!

– Есть!

– Ходу, мужики! Ходу!

Ее схватили под локоть. Подняли. Она покачнулась, и только тогда осознала. Корабль. Палуба ходит ходуном. Темные волны захлестывают борта, оставляя мутные водоросли и мертвую рыбу. Моряки бегали, орали, натягивали канаты, но каким-то чудом держались на ногах.

Тот, кто тащил ее, был без глаза. Высокий. Молчаливый. Пустая глазница даже не была прикрыта повязкой. Просто затянутый шрам, белесый и старый. Он не смотрел на нее. Не злился. Не жалел. Просто делал, что велено.

Спешный шаг. Уверенный. Он балансировал на раскачивающейся палубе так, будто родился на этом корабле. Вниз. По скрипучей лестнице. В темноту.

Дверь за спиной закрылась. И тишина обрушилась резко. Ветер, крики, рев моря остались снаружи, заглушенные толстым деревом. Только скрип. Мерный, тягучий. И где-то далеко крик чайки.

Здесь было тихо. Спокойно. Темно.

Ее затрясло.

Зубы выбивали дробь. Мелкую, частую. В горле стоял ком. Мокрые длинные волосы облепили лицо. Одежда, простые мужские черные штаны, льняная кофта, прилипла к телу ледяной коркой.

– Переоденься.

Мужчина кинул ей серые тряпки. Платье. Грубое, мужское, не по размеру но сухое. Она поймала его неловко и прижала к груди.

– Имя, – сказал он.

– Фэя.

Она ответила не сразу. Замялась на секунду, будто само имя давалось с трудом.

– Ох'атар. Откуда?

– Издалека. Направляюсь в Ничейные Земли.

Он поднял бровь. Единственный глаз сузился.

– Мы идем в Пустынники.

Он вздохнул. Устало помотал головой. Собрался уходить, но задержался у двери.

– И вот что, – бросил он через плечо. – Если тебя пытались утопить, значит, кому-то ты здорово насолила. Сиди тихо. Не высовывайся. Мой капитан не любит лишних вопросов.

Дверь закрылась.

– Великая Мать… – Фэя зажмурилась.

Она не знала, сколько просидела так, сжавшись в углу, прижимая к себе чужое платье. Корабль перестало раскачивать. За дверью воцарилась тишина. Другая. Не та, что внутри, а спокойная, уставшая. Крики чаек. Скрип такелажа. Шторм кончился.

Значит, и ее убежище подошло к концу.

Дверь распахнулась без стука. Ох'атар. Стоял в проеме, заслоняя свет. Высокая, мрачная фигура.

– Выходи. Шторм прошел.

Фэя поднялась. Ноги затекли, спина ныла от долгого сидения на жестких досках. Платье, которое он ей бросил, висело мешком. Широкое в плечах, длинное до пят. Она подвернула рукава и вышла.

Палуба встретила ее солнцем. Ярким, холодным. После трюмной темноты оно резало глаза. Море успокоилось. Теперь оно лежало гладкое, свинцово-серое, и только белые барашки пены напоминали о недавней ярости. Моряки отдыхали. Кто-то чинил порванный парус. Кто-то, ругаясь в полголоса, распутывал узлы на канатах. Кто-то просто сидел на бочках и курил трубку, пуская дым в соленый воздух.

– Живая! – молодой парень с темной кожей растянул рот в улыбке. – А мы уж думали, все.

– Не дождетесь, – буркнула Фэя.

Парень хохотнул. Кто-то из моряков одобрительно хмыкнул. А этот продолжал скалиться. Слишком широко, слишком открыто. Фэя отвела взгляд. Что-то в этом взгляде, прилипчивом, изучающем, было не по ней.

Ох'атар отвел ее к капитану. Тот оказался суше, чем она ожидала. Невысокий. Седой. С лицом, изрезанным ветрами так глубоко, что казалось, будто сама стихия высекла его из камня. Звали его Ам'ях. Он долго смотрел на Фэю. Молча. Взгляд тяжелый, оценивающий. Не как на женщину, а как на лишний груз.

– До Пустынников две недели ходу.

Сказал он наконец. Голос скрипучий, как несмазанная петля.

– Будешь отрабатывать. Нахлебников не держу.

– Хорошо.

– Пойдешь к Эк'у на камбуз.

– Хорошо.

Ам'ях ничего не ответил. Только кивнул Ох'атару, и тот отвел ее вниз.

Камбуз оказался крошечным. Две печи. Стол, залитый жиром. Котлы. Связки лука под потолком. И Эк'у. Толстый, лысый мужик с руками, сплошь покрытыми старыми ожогами. Он глянул на Фэю недоверчиво.

– Девка? На камбузе?

– Капитан прислал, – коротко бросил Ох'атар и исчез.

Эк'у сплюнул в ведро. Почесал лысину.

– Нож держать умеешь?

– Научусь.

– Лук.

– И лук.

– Чистить, резать, варить?

– Нет, но я справлюсь.

– Посмотрим.

И справилась.

В первое утро она порезала палец. Лезвие соскользнуло с луковицы, и кровь закапала в миску. Эк'у глянул молча, бросил ей тряпку и отвернулся. Она замотала палец и продолжила. На второе утро она пересолила бульон так, что моряки плевались за столом. Темнокожий, проходя мимо, громко заметил, что море и так соленое, незачем добавлять. Фэя промолчала. Эк'у ничего не сказал, только вылил бульон за борт и молча поставил перед ней новый котел. На третье утро она уже знала, сколько соли класть. На четвертое, не спутала травы, не подгорело мясо, не разварилась каша. На пятое, Эк'у, пробуя похлебку, вдруг замер. Долго жевал. Потом глянул на нее.

– Хм, – только и сказал он.

Но бить не стал, хотя никогда и не поднимал на нее руку. А вечером даже подвинул ей миску.

Дни потекли размеренно. Фэя вставала до рассвета, ложилась затемно. Руки быстро привыкли к ножу. Пальцы обветрились, кожа загрубела. Эк'у почти не разговаривал с ней, но это и к лучшему. Слов ей и самой не хотелось.

С моряками она столкнулась на третий день. За ужином.

– Эй, новенькая! – крикнул темнокожий. – Как там тебя? Фэй?

– Фэя.

– А я Ух'ай. Садись. Чего стоишь?

Она села. Но не рядом с ним, чуть дальше. Он заметил. Дернул уголком рта, но промолчал. Рядом с ней опустился широкоплечий, чернобородый мужик с руками-лопатами.

– А это Нук'ха, – Ух'ай ткнул в него ложкой. – Он немой.

Нук'ха кивнул. Улыбнулся, неожиданно мягко для такой туши, и подвинул Фэе краюху хлеба.

Напротив нее, через стол, худой мужчина в очках разворачивал карту. Пергамент был старый, потрепанный по краям, с выцветшими чернилами и жирными пятнами от пальцев. Он придавил углы миской и кружкой и водил по линиям кончиком ножа.

– Это Се'ях, – бросил Ух'ай, заметив ее взгляд. – Картограф. Если хочешь знать, куда тебя занесло, он покажет.

Фэя подалась вперед, вглядываясь в карту. Линии берегов, россыпи островов, названия, написанные убористым почерком. Она скользнула взглядом по пергаменту и нашла.

– А где мы сейчас? – спросила она, указывая пальцем на участок моря между материком и цепочкой островов.

Се'ях поднял глаза. Поправил очки на переносице. Потом молча ткнул ножом в точку к югу от материка. Далеко, дальше, чем она думала.

– А Ничейные Земли?

Нож двинулся севернее. В центр карты.

Фэя откинулась назад.

– Великая Мать…

– Не ругайся, – нахмурился Се'ях.

Ух'ай засмеялся.

– Далековато ты забралась, Фэя. Почти на другой край света.

Ух'ай продолжал болтать. За двоих. За троих. Сыпал шутками, подмигивал, придвигался ближе. Фэя молча ела. Не отвечала на взгляды. Не смеялась его шуткам. К концу ужина Ух'ай уже смотрел на нее иначе. С досадой, с голодным любопытством. Задетый. Она не дала ему того, чего он ждал.

Хорошо.

Так и повелось. За столом ее ждало место, между Нук'хой и Ох'атаром, подальше от Ух'ая. Нук'ха молча подкладывал еду. Ох'атар молча ел. Никто не лез с расспросами. Она не спрашивала, и от нее не ждали. Ух'ай появлялся то тут, то там. На палубе. У камбуза. Вечером у бочек. Все искал повода заговорить, задеть плечом, обронить шутку. Она обходила его, как обходят лужу. Молча. Спокойно. Не глядя.

– Чего ты как не родная? – не выдержал он на восьмой день. – Я ж к тебе со всей душой.

– А я к тебе без, – ответила Фэя, не оборачиваясь, и ушла в камбуз.

За спиной хмыкнул Оха'тар. И, кажется, впервые за все время улыбнулся краем рта.

На пятый день она уже знала имена всех пятнадцати человек. На седьмой, кто сколько ест, кто любит похлебку погуще, а кто ворчит, что мясо жестковато. На девятый, Эк'у впервые назвал ее по имени.

– Фэя, соль подай.

Она подала. И впервые за долгое время почувствовала что-то, похожее на покой.

К концу второй недели, когда на горизонте показались темные пески Пустынников, Уха'й стоял у борта. Смотрел на нее. Долго. Она сделала вид, что не замечает.

– Жалко, что скоро прибудем, – бросил он.

– Привык?

– Мог бы и привыкнуть.

– Не судьба.

Фэя смотрела на приближающийся берег. Чужой. И почему-то думала о том, что с этими людьми, молчаливыми, грубыми, без лишних вопросов, ей было спокойнее, чем где бы то ни было.

Корабль качнуло. Ох'атар встал рядом, скрестив руки на груди.

– Добро пожаловать, – сказал он. – Пустынники.

И добавил, не глядя на нее.

– Если Ух'ай полезет на прощание, дай знать. У меня к нему давний разговор.

Фэя усмехнулась. Впервые.

– Выходи. Мы пришли.

Фэя ступила с трапа на песчаный берег. Дерево под босыми ступнями было горячим, шершавым. Кедр, нагретый солнцем до того, что, казалось, еще немного, и задымится. Палящий свет ударил в глаза. Серые, непривычные к такой ярости, они сузились в щелочки. Она поправила платье. Слишком большое, мужское, липнущее к телу. Над верхней губой выступил пот. Смущение. Душно. Невыносимо душно.

Она прикрыла глаза.

«Надо было больше учить географию, а не гулять по садам...».

Пустынники оказались не такими, как ей рассказывали.

Никакого желтого песка. Черный вулканический камень. Острый, ребристый, будто земля здесь когда-то лопнула и выплюнула свои внутренности наружу. Каменные дома, низкие, в один этаж, приплюснутые к земле, как испуганные звери. Окна размером с ладонь. Крыши из сухой травы. Серой, выжженной. У домов собирались люди. Женщины. Мужчины. Все в светлых платьях до пят, головы покрыты черными тряпками, издалека напоминавшими шапки рыбаков. Маленькие черные козлята сновали между ними, блеяли, прыгали, кусали друг друга за задние ноги. Пыль стояла столбом.

Фэя обернулась на корабль. И ждала.

Ох'атар спустился первым. Бросил мешок на песок. Единственный глаз скользнул по ее лицу.

– Мы будем в пути еще несколько часов. Отвезу тебя к шейху.

– Мне бы обратно на материк, – она переступила с ноги на ногу, чувствуя, как песок под ступнями осыпался. – И желательно в ближайшее время.

– Невозможно, – он поправил бороду. – В море уйдем только в следующем сезоне.

– Вот как...

Она посмотрела вперед. Ничего. Только песчаные горы, одна за другой, волнами уходящие за горизонт. Безжизненные. Мертвые.

– А другие корабли?

– Мы единственные на этом Пустыннике, кто выходит в море.

За спиной кто-то спрыгнул на песок. Ух'ай. Она узнала его, не оборачиваясь. По шагу, по слишком долгой паузе, по дурацкому ощущению, что на нее смотрят. Обернулась. Он уже улыбался. Застенчиво, кривовато, ища ее взгляд. Она отвернулась.

Не до этих игр. Не до того, чтобы быть желанной, когда сама себе казалась потерянной и злой. Злой на собственную глупость. На дорогу не туда. На мужиков, швырнувших ее в море.

– Да не переживай ты так.

Ух'ай уже стоял рядом. Поставил на песок несколько коробок с овощами. Какая-то странная желтая морковь.

– Шейх умный мужик. Что-нибудь придумает.

– Я не переживаю.

Соврала. Он это знал. Она знала, что он знает. Ничего. Сойдет.

– Просто жаль, что не попала туда, куда хотела.

– Ну, – Эк'у, проходя мимо, пожал плечами и кинул ей веревку. – Это дело поправимое.

Она не стала спрашивать, что он имел в виду. Эк'у никогда не объяснял.

– У нас хорошо в городе.

Ух'ай снова за свое. Смотрел пристально, не мигая.

– Каждый вечер собираемся под звездным небом. Разговариваем. Поем. Тебе понравится.

– Хорошо...

Она выдохнула это в пространство. В безжизненную даль. В черные камни и пыль.

– Ну чего встали?! – рявкнул Ам'ях. – Шевелитесь! До темноты надо дойти!

Вокруг кипела работа. Моряки, обливаясь потом, таскали тюки, орали друг на друга хриплыми голосами. Ругань привычная, без злобы, просто чтобы перекричать ветер. Фэя опустилась на валун у причала и тут же подскочила. Камень был горячий, как жаровня. Пришлось сесть снова. Терпеть. Ждать.

А солнце...

Солнце было издевательством. Оно висело прямо над головой, выжигая все живое. Мужчины работали, сжав зубы. Их лица стали масками. Соль и усталость, усталость и соль. Фэя изнывала от зноя. Но встать, пойти искать тень означало сдаться. Признать, что слабее. Она сидела, стиснув зубы, чувствуя, как пот ручьями стекает по спине. Темное пятно на сером платье расползалось все шире.

Она огляделась.

Если мысленно убрать копошащихся людей, крикливых коз и монотонный шум прибоя, оставалось ничто. Ни шелеста. Ни щебета. Ни дуновения. Только черные, будто опаленные, камни. Приземистые каменные коробки домов. Ослепительное, безжалостное небо. Тишина здесь была не отсутствием звука. Она была отдельной, давящей субстанцией. Она звенела в ушах громче любого грохота.

Фэя фыркнула. Смахнула влажную прядь со лба.

– Мы готовы!

Ох'атар отряхнул руки, затянув последнюю седельную сумку на боку верблюда. Животное стояло смирно, лениво пережевывая что-то длинными желтыми зубами.

– Путь не близкий. Переживешь?

– Попробую.

Она проглотила ком в горле. Губы пересохли. Язык казался чужим.

– Пить хочется...

– Прошу прощения, – он протянул ей бурдюк. – Мы редко пьем.

Фэя взяла бурдюк. Покосилась на него недоверчиво, но Ох'атар уже отвернулся. Не заметил. Или сделал вид.

Он взял поводья. Погладил верблюда по шее. Медленно, любовно, будто тот был не вьючным животным, а старым другом.

– Верхом умеешь?

– Верхом? – она подавилась. – Только на лошадях. На этом нет.

– Все бывает впервые, – он пожал плечами. – Давай, Ке'яртель. Поможем девушке.

Верблюд понял. Гортанно крякнул. Вывалил длинный розовый язык. Подогнул ноги. Сначала передние, потом задние, опускаясь на песок тяжело и покорно. Фэя глянула на Ох'атара. Тот стоял и ждал.

Она перекинула ногу через едко смердящую волосатую спину. Устроилась между горбов. Запах ударил в нос. Густой, животный, смешанный с пылью и сухим навозом.

– Ой...

Ке'яртель встал. Сначала задние ноги, и ее швырнуло вперед, к переднему горбу. Потом передние, и она откинулась назад. Вцепилась в шерсть.

– Не бойся, – Ох'атар похлопал верблюда по шее. – Не упадешь.

Он оглянулся. Моряки переминались с ноги на ногу в нетерпении. Пыль оседала на их сапогах, на тюках, на мокрых от пота лицах. Ух'ай смотрел на Фэю. Улыбался, но уже не так широко. Что-то в его взгляде изменилось. То ли усталость. То ли обида.

– Все готовы? – Ам'ях обвел всех взглядом. – Отлично. Трогаем!

И караван тронулся. Фэя, вытаращив глаза, вцепилась в седло обеими руками. Так вцепляются в жизнь, когда та норовит выскользнуть. Ке'яртель шагал размашисто, виляя всем телом. То влево, то вправо, и каждый его шаг отдавался в позвоночнике тупым толчком. Ее мотало между горбов, как щепку в бочке, и она до боли в пальцах стискивала жесткую шерсть, чтобы не сверзиться в песок.

Ух'ай догнал ее слева. Его верблюд, обвешанный тюками с овощами и снастями, шел тяжело, но ровно. Ух'ай глянул на нее. Ухмыльнулся, склонив голову набок, подмигнул. Ни слова не сказал. И, довольный собой, вышел вперед, занимая место во главе каравана.

Фэя выдохнула. Хорошо. Пусть идет. Лишь бы молчал.

Время потекло, как река. Неспешно и непрерывно, меняя пейзаж с каждым шагом, с каждым ударом сердца. Песок сменился каменистой россыпью. Камни снова песком. Черные, острые, они хрустели под верблюжьими ступнями, и звук этот въедался в уши, как сверчок в ночи. Никакого спасения от него. Никакого конца.

Волосы Фэи выгорели и стали какими-то русыми. А может, это из-за болезненно-желтого песка, въевшегося в каждую прядь, в каждую пору. Она задыхалась и продолжала ехать вперед, в бескрайнюю пустоту, где небо сливалось с землей в одну выцветшую белесую полосу. Иногда она с завистью поглядывала на мужчин. У них хотя бы были платки на головах. А ее макушка пылала. Пот стекал по вискам, по шее, по спине, собирался подмышками, делая одежду мокрой, а волосы сальными. Жар притягивался к ней с новой силой, впивался в кожу тысячей крошечных игл.

Мужчины, шедшие рядом, казалось, не видели разницы между ее светлой, почти прозрачной кожей и своей бронзовой, прокопченной солнцем и ветром. Они шли. Просто шли. Перебрасывались редкими фразами. Обрывками слов, которые ветер уносил, не давая долететь. Но ей было все равно. Голоса звучали глухо, как сквозь толщу воды.

«Как же я хочу в прохладную ванну», думала она.

Думала и почти чувствовала. Прохлада мрамора под пальцами. Запах лавандового масла. Тихий плеск воды, которая обволакивает плечи и стекает вниз, забирая с собой пот, грязь и усталость. Еще она мечтала проспать несколько суток. Просто закрыть глаза и провалиться в темноту, где нет ни солнца, ни песка, ни верблюжьей вони. Или хотя бы несколько часов уединения. Покоя. Тишины, которая не давит, а обнимает. Она хотела пить красное вино. Густое, терпкое, холодное. И наслаждаться вкусом жареной крольчатины, истекающей соком, посыпанной крупной солью и тимьяном.

Но нет.

Только пустыня.

И она не заканчивалась.

Удар в голову пришел резко. Словно молот опустился на темя, и звук этот она не услышала, а ощутила, как гул в костях черепа, расходящийся кругами куда-то вниз, в позвоночник. Сердце забилось где-то в горле, а потом и вовсе пропало, растворилось в нарастающем гуле, и перед глазами начало медленно темнеть. Медленно и неотвратимо, как занавес, опускающийся на сцену после самого трагического акта, когда зрители уже не хлопают, а сидят в гробовой тишине. Она все еще цеплялась за край сознания, пыталась заполучить хоть каплю света, хоть проблеск, но пальцы уже не слушались. Ноги онемели, и тело, ставшее вдруг непосильно тяжелым, начало заваливаться вбок, в черную, ждущую бездну.

– Стой! Стой, мать твою! Она падает!

Эк'у заорал так, что его голос перекрыл и ветер, и хруст песка, и гортанное кряхтение верблюдов. Он шел сразу за Фэей и увидел первым. Как ее тело начало заваливаться вбок, медленно, неотвратимо, словно подкошенное дерево.

Ох'атар рванулся вперед. Бросил поводья. Побежал. Тяжело, увязая сапогами в песке, выставив руки, чтобы подхватить. Но не успел. С грохотом и хрустом, тем самым, который песок каким-то чудом умеет издавать, когда в него врезается живое тело, она рухнула наземь. Ке'яртель шарахнулся в сторону. Дернул поводья. Его копыто, тяжелое, круглое, как булыжник, замерло в сантиметре от ее ноги.

Ох'атар опустился на одно колено. Медленно. Тяжело дыша. Протянул руку и осторожно прикоснулся к ее лбу. Горячему и мокрому, словно она только что вынырнула из кипятка. Брови сдвинулись. Скулы напряглись. Он молчал, но лицо его, и без того суровое, стало каменным.

– Что с ней?

Ух'ай уже спрыгнул с верблюда, бросился к ним, оттолкнул Ке'яртеля подальше от обмякшего тела. Голос его дрогнул.

– Солнечная болезнь.

Ох'атар стянул с головы тюрбан. Из-под него рассыпались волнистые черные волосы. Длинные, спутанные, с проседью у виска. Он бережно намотал ткань на голову Фэи.

– Чтоб его... – Ух'ай стоял над ними, сжимая и разжимая кулаки.

– Конечно, она самая, – Эк'у не спеша слез с верблюда, подошел, хмуро глядя на девушку. – Белая, как моль. Такие не способны выдержать нашего солнца.

Он достал бурдюк из-за пазухи. Намочил руку. Провел по ее лицу. Бережно, но без той нежности, с какой это сделал бы Ух'ай. Просто делал свое дело. А потом легонько шлепнул ее по щеке. Раз. Второй. Третий.

– Давай. Давай, открывай глаза. Не смей.

– Пить... – прохрипела она, еще не до конца очнувшись, еще не разобрав, где верх, где низ, кто эти люди и почему так больно в висках.

Она с трудом разлепила веки. Звуки доносились глухо, как со дна колодца. Но прохладу на лице она почувствовала сразу. Она была первой вещью, которая имела смысл. Сознание боролось с густым туманом, продиралось сквозь него, цепляясь за знакомые очертания. Лицо Эк'у. Его хмурые брови. Мокрая рука. Бурдюк.

– Хорошо, – он приподнял ее голову одной рукой и поднося бурдюк к губам другой.

Фэя едва смогла прикоснуться к воде. Отпила несколько глотков. Маленьких. Жадных.

– Ты должна поберечь силы…

Ух'ай поднял ее бледную руку с песка. Отряхнул. Каждую песчинку, каждую пылинку, тщательно и бережно, будто чистил не руку, а драгоценность. И поцеловал пальцы.

Фэя не отреагировала. Просто не было сил.

– Пока не вставай, – Ох'атар поднялся на ноги и жестом позвал еще двоих моряков. – Нужны носилки.

Дальше все расплывалось. Ее мир кривлялся перед глазами, словно пелена далеких снов. То прояснялся на мгновение, выхватывая чьи-то спины, верблюжьи морды, кусок неба, то снова уходил в мутную рябь. Желудок скрутило. Тошнота поднялась откуда-то из низа живота, ударила в горло. Ее вырвало.

Фэя пыталась прогнать головокружение. Хотя бы на короткое мгновение. Но усталые глаза приковал неподвижный силуэт, стоящий поодаль. Отец. Он смотрел на нее и печально качал головой. Медленно. Укоризненно. А неподалеку, за его плечом, слышался горький плач матери. Той, что склонилась над ее изможденным телом и заламывала руки, не в силах помочь. И сестры. Доверчивые, ничего не понимающие, они стояли чуть поодаль и улыбались.

Видение дрогнуло. Отец покачнулся, мать растаяла в воздухе, сестры поблекли и исчезли. Вместо них шершавая ткань под щекой. Песок на губах. И голос. Знакомый. Слишком нежный для того, кому она не давала повода.

– Тише... тише, девочка моя... – голос Ух'ая пробивался сквозь этот морок, и его рука бережно держала ее волосы, убирая их с лица, пока рвота выходила наружу.

Вырвало снова. Руки, лицо, платье. Все было покрыто пустыней. Рвота с запахом горечи застыла на языке, и она, обессиленная, сжала горсть песка. Крепко, до хруста, будто это могло удержать ее здесь, в реальности. Ветер нес мелкие камешки. Они секли по щекам, сушили глотку, заставляли дышать через боль. Вдалеке, на самом краю горизонта, маячили контуры пустынных холмов. Огромные, непроницаемые дюны, и они никуда не приближались.

Каждый вдох теперь казался подвигом. Она колебалась между отчаянным желанием продержаться еще хотя бы минуту и желанием просто упасть. Замереть. Сдохнуть. Дрожь била изнутри. Слезы, которые она так долго сдерживала, подступили к глазам, и сил им сопротивляться больше не было.

– Так, мужики! – Ам'ях и Ох'атар взяли ее под мышки и за ноги. – И... взяли!

Она взлетела. Ох'атар поднял ее осторожно, но все равно в глазах помутнело, и новая волна рвоты вырвалась наружу, запачкав тяжело вздымающуюся грудь.

– Осторожно! – мужская рука, пахнущая солью и табаком, протерла ей губы платком. – Не хватало еще, чтобы ты захлебнулась в собственной рвоте.

Ее опустили на носилки. Ткань, еще не успевшая раскалиться на солнце, отделила мир песка от ее обожженной кожи. И в этом прикосновении было что-то от гроба. От последнего ложа, предназначенного для достойного покоя. Фэя печально ухмыльнулась сравнению. Про себя. Вслух сил не было.

Ке'яртель, к которому привязали носилки, нетерпеливо переговаривался с другими верблюдами. Гортанно кряхтел, крякал, переступал с ноги на ногу. Выражал неудовольствие и желание двигаться быстрее.

– Возьми бурдюк, – Ох'атар присел на корточки рядом с носилками. — И пей. Много пей. Не вздумай экономить.

– Мы почти приехали, – Эк'у уже сидел на своем верблюде, поправляя поводья. – Потерпи еще чуток.

Ух'ай подошел. Встал над носилками. Долго смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то, чему она не хотела давать названия. Он снова взял ее руку, поднес к губам.