В начале было Слово. Книга I. Мот

Он был единственным, кто давал ей свободу выбора, когда они оставались наедине. Его подшучивания. Ее грубость. Его смех, когда она хамила ему в ответ. Не злой, а теплый, понимающий, потому что он знал. Это не со зла. Только он один и воспринимал ее всерьез.

Она знала ответ на свой вопрос.

Все просто.

Она его любит.

Она перевернулась на спину. Потолок над тренировочной ареной был исчерчен трещинами, и она знала каждую из них наизусть. Вот эта похожа на голову лошади. Эта на птицу в полете. А эта, самая длинная, что тянется от купола до восточной стены и ни на что не похожа, просто старая трещина в старом дереве.

Труппа тем временем заканчивала представление.

Через узкую щель между кулисами ей было видно, как на арену выходили силачи. Ван и Эбер, огромные, точно вытесанные из одного куска скалы, до того схожие повадками, что за годы совместной работы они переняли друг у друга даже походку. Они поднимали гири, и канаты сухожилий на их предплечьях вздувались при каждом рывке, словно змеи, переползающие под кожей. Пот блестел на бритых затылках, а они все поднимали и бросали, поднимали и бросали, пока гири не рухнули в опилки с глухим, сытым стуком.

Иллеса с отцом. Альзур метал ножи, а она стояла у деревянного щита, раскинув руки и выгнув спину, и лезвия ложились в миллиметре от ее пальцев, от шеи, от висков. Публика ахала. Задерживала дыхание. И каждый раз. Один и тот же вздох облегчения, когда нож входил в дерево, а не в плоть. Каллисто смотрела на Иллесу без тепла, но и без ненависти. Просто смотрела, отмечая про себя, что та ни разу не моргнула.

Жонглеры сменяли акробатов. Акробаты дрессировщика с собаками. Собаки лаяли, крутились волчком, ходили на задних лапах и кланялись, и публика смеялась.

«Такой смех всегда достается животным», думала Каллисто, скрестив руки на груди.

Из конюшни тянуло теплым навозом и разгоряченной лошадиной шерстью. Этот запах девушка знала с детства. Он пропитал каждую доску, каждую складку ее купальника, каждый выдох перед выходом на арену. В клетке у дальней стены ворочался старый лвиногрив, разбуженный лаем, и глухо, недовольно рыкал, прежде чем снова уронить тяжелую голову на скрещенные лапы.

– Эранд! – кричали мужики. – Эти опилочные дети снова что-то затевают!

Она перекатилась на бок.

Смотреть на зрителей было проще, чем думать. Они смеялись, хлопали, подталкивали друг друга локтями, и в их глазах горел тот особенный, детский восторг, ради которого все это и затевалось. Вечный круг.

Тренировка.

Выход.

Поклон.

Комната в конце коридора.

Снова тренировка.

Каллисто не знала, задыхается ли она в этом круге или, наоборот, только здесь и может дышать.

Последний номер. Отец вышел на арену и объявил представление закрытым. Его голос, густой и раскатистый, разнесся под куполом и затих, уступая место шороху собираемой одежды и гулу расходящейся толпы.

И тогда труппа начала разбирать реквизит. Тяжеловесы скатывали ковры в тугие рулоны. Има и Адея, что не так давно перешли границу детства и юности, ползали по опилкам, собирая оброненные монеты, и сталкивались лбами над каждой находкой. Шпагоглотатели, прижимая ладони к саднящим глоткам, молча передавали друг другу флягу. Жонглер пересчитывал булавы и складывал их в потертый кожаный мешок, а его жена-акробатка подавала ему инструменты. Молча, без слов, одними лишь отточенными движениями.

Труппа расходилась по комнатам, что лепились друг к другу вдоль длинного коридора за ареной. Скрипнула дверь Вана. Звякнул засов. Смех Имы оборвался за поворотом.

Цирк затихал.

Каллисто поднялась с пола, отряхнула опилки с колен и пошла к себе. Коридор еще гудел. Хлопали двери. Звенела посуда из общего зала. Артисты чем-то спорили вполголоса, и их басовитый рокот пробирался сквозь стены, как гул далекого водопада. Она толкнула дверь их с Витой комнаты. Тесной, с двумя узкими кроватями по разным стенам. Стянула купальник. Долго терла лицо влажной тряпкой, стирая грим, пот и остатки улыбки, которой больше некому было улыбаться. Натянула простое серое платье и села на край кровати. В висках еще стучала музыка.

Вита вошел через несколько минут. Молча стянул рубашку, бросил на спинку кровати, натянул другую и кивнул сестре. Коротко, едва заметно, одним движением подбородка. И она поняла.

Они вышли порознь. Сначала он, потом она. Чтобы не пересекаться в дверях. Арена встретила их светом редких масляных ламп, еще не погашенных после представления, и теплом разворошенного песка, который не успел остыть.

Свет приглушен. Бордовый купол темнее обычного. Вита лежал на белом песке и смотрел на свои пальцы, выставив руку вверх, а рядом, почти голова к голове, лежала Каллисто. Такая маленькая и хрупкая, что, казалось, сам воздух под куполом обходил ее стороной, боясь нарушить эту хрупкость. Она дышала неровно, рвано, и Вита слышал, как в паузах между его словами она судорожно сглатывает.

– Это были три очаровательные эльфийки, – Вита говорил тихо, растягивая слова, словно перебирал четки. – Странно. Мы живем в разных мирах, говорим на разных языках, а они поняли меня раньше, чем я открыл рот.

Он хмыкнул и повернул кисть, разглядывая костяшки.

– Это было... незабываемо. Теперь я понимаю, почему люди уходят в Ничейные Земли. Не ради денег. Не ради славы. Ради этого. Ради любви с теми, с кем твой народ враждует. Жаль только, что потом они не возвращаются.

– Потому что не хотят? – Каллисто повернула голову, и песок тихо скрипнул под затылком.

– Нет, – он мотнул головой. – Потому что их не пускают обратно. Тот, кто пересекает грань между людьми и эльфами, становится предателем крови. Без права на возвращение. Без права на память о себе. Автоматически.

Каллисто уставилась в купол. Где-то там, в складках бордового бархата, гнездилась моль.

– Но это же нечестно.

– Таковы правила.

– Правила, – она фыркнула, и звук вышел резким, как сломанная струна. – Правила созданы, чтобы их нарушать. Разве нет?

– Вот пойди и скажи это отцу, – Вита рассмеялся, но смех быстро угас, и он потер переносицу пальцем. – Он тебе вмиг мозги на место вправит.

Каллисто замолчала. Пальцы сами собой вцепились в подол платья, теребили грубую ткань, скручивали в жгут и отпускали, снова и снова.

– Если отец узнает... – она сглотнула. – Ну, о том, что ты ходишь к эльфам... Влетит и мне.

– Не узнает…

Вита повернул голову и посмотрел на сестру. В полумраке его глаза казались почти черными, и только где-то на самом дне тлела изумрудная искра.

– Он ни разу не замечал и не заметит... – Он протянул руку и легонько толкнул ее плечо костяшками пальцев. – Ничего, сестренка. Мы сбежим. Когда-нибудь мы точно сбежим. Навстречу приключениям. Я обещаю тебе.

Каллисто вздохнула. Шумно, всей грудью. И выставила руку вверх. Ее пальцы почти касались пальцев брата. Такая малость между ними, что тепло передавалось от кожи к коже, как ток.

– Опилочные дети? – спросила она.

– Опилочные дети, – ответил он.

– Вита... – голос раздался откуда-то из-за кулис, приглушенный сводами коридора. – Вита, ты здесь? Эранд просил позвать тебя и... Каллисто на ужин.

Брат и сестра переглянулись. Вита закатил глаза. Точь-в-точь как Каллисто минуту назад. И она невольно хмыкнула. Они поднялись с песка и посмотрели на ту, что звала его. Робко, почти виновато, словно сама тяготилась собственным присутствием.

Девушка стояла у края арены. Полненькая, с красивым румянцем на щеках и русыми длинными волосами, сплетенными в тугую косу, переброшенную через плечо. Заметив Каллисто, она странно посмотрела на нее. Взгляд скользнул сверху вниз и обратно, оценивая, и поджала пухлые губы. Каллисто отвернулась и медленно, демонстративно вздернула губу в презрительной усмешке, не заботясь, заметит ли та.

– Да, Иллеса. Мы уже идем.

Вита улыбнулся приветливо, но тело его напряглось. Едва заметно, одними мышцами спины под белой рубашкой.

Каллисто поднялась первой. Отряхнула песок с колен и протянула брату руку. Он принял ее, и пальцы его оказались холодными. Изумрудные глаза, глаза их матери, смотрели на нее с той особенной печалью, от которой у Каллисто всегда перехватывало дыхание. Она ответила легкой улыбкой. И сочувственным взглядом. Больше ничего не требовалось.

– Мне долго еще вас ждать? – в голосе Иллесы звякнул металл.

– Да идем мы уже, – отрезала Каллисто, и в ее голосе звякнуло ровно тем же.

Первым пошел Вита. Он догнал Иллесу в коридоре и поравнялся с ней. Не потому что хотел, а потому что идти позади и смотреть, как она покачивает бедрами, было еще хуже. Она шла впереди, искусно виляя задом, и бросала на него короткие взгляды через плечо. Быстрые, как укусы. Проверяла, смотрит ли он.

Он смотрел. Но не так, как ей хотелось бы. Отрешенно. Как смотрят на афишу, которую видел тысячу раз.

Ей было двадцать. Всего на три года старше него. Миловидная, с густым румянцем и тяжелой русой косой, она была бы красива, если бы не эта вечная, голодная требовательность во взгляде.

«Посмотри на меня! Заметь меня! Полюби меня!», говорили ее глаза.

Вита чувствовал это мурашками, и те были не из приятных.

Позади, в нескольких шагах, молча шла Каллисто. Она слышала, как скрипят половицы под ногами Иллесы, как та нарочно замедляет шаг, чтобы Вита поравнялся с ней плечом, и как он ускоряется, чтобы снова уйти вперед. Идиотский танец. Каллисто закатила глаза к потолку и ничего не сказала.

Когда они вошли в обеденный зал, их обдало жаром и запахом жареной рыбы. Маслянистым, плотным, с примесью рябиновой настойки, от которой у Каллисто всегда щипало в носу. Длинный деревянный стол занимал почти всю комнату. За ним уже сидела труппа. Она шумела. Смеялась. Тянула руки к блюдам, и в этом гомоне было что-то почти семейное. Почти.

Во главе стола сидел Эранд. Высокий даже сидя. С тяжелым носом с горбинкой, который делал его лицо резким, хищным, и с широкими седыми бровями, что расходились от переносицы двумя крыльями. Не то чтобы в стороны, а скорее вверх, к вискам, словно он вечно всматривался в даль, недоступную простому глазу. Он улыбался редко, и когда улыбался, улыбка эта не обещала ничего хорошего. Так скалится зверь, принимая вызов. Но сейчас он был спокоен. Широко расставил локти по столу, заняв собой пространство, будто сидел не на ужине, а на троне. Напротив сидела Гретта. Она не подняла глаз от тарелки, когда дети вошли. Просто ковыряла рыбу вилкой и молчала. Как всегда.

– А вот и наши голубки! – Альзур поднялся со своего места и раскинул руки, словно собирался обнять весь мир разом. – Вита, мальчик мой, иди сюда! Садись рядом с будущим тестем, не стесняйся!

Вита замер в дверях. Всего на секунду, но Каллисто заметила. Заметила, как пальцы брата сжались в кулак и тут же разжались. Как он бросил быстрый, отчаянный взгляд на отца.

Эранд перехватил этот взгляд. И отвел свой. Кивнул на место рядом с Альзуром. Коротко, по-деловому.

– Ну же! – Альзур хлопнул ладонью по скамье. – Чего застыл?

Вита обреченно выдохнул и пошел. Обошел стол, чувствуя, как половицы скрипом отзываются под ногами. Сел рядом с Альзуром, и тот сразу облапил его могучей рукой, притянул к себе, рассмеялся. Громко. Раскатисто. Так, что задрожали кружки на столе. Иллеса тут же примостилась с другой стороны, так близко, что ее бедро коснулось его ноги.

Вита напрягся. Никто не заметил. Никто, кроме Каллисто.

Она села между Имой и Адеей.

Девушка взяла кусок рыбы. Принялась жевать. Медленно. Размеренно. Смотрела в тарелку, но все видела.

Видела, как отец режет хлеб. Нож скрипит о доску. Как Альзур наливает Вите рябиновой настойки и наклоняется к его уху. Иллеса захихикала и прикрыла рот ладошкой. Гретта крошила хлеб в тарелку. Крошки падали на скатерть.

– Ну что, Вита, – Альзур отставил кружку и вытер усы тыльной стороной ладони. – Через год тебе восемнадцать, так? Значит, и свадьбу сыграем. Чего тянуть-то? Как раз после сезона. Эранд, ты что скажешь?

Эранд прожевал. Не спеша. Вытер губы салфеткой, и только потом поднял глаза. Не на Альзура, а на Виту. Так смотрит грифон с высоты.

Спокойно.

Прицельно.

Без моргания.

– Дело говоришь, – он кивнул. – К тому времени и подготовить все успеем. Вита?

– Что? – Вита вздрогнул так, словно его ударили.

– Ты что скажешь? – отец подался вперед, и тяжелый нос с горбинкой отбросил тень на его губы. – Тебя это тоже касается, если ты не забыл.

«Год. У меня есть еще год...».

Вита облизнул губы и заставил себя выдохнуть.

– Конечно, – он кивнул. – Через год так через год.

Иллеса просияла. Прижалась к нему плечом. Теперь уже без стеснения. Альзур снова засмеялся и хлопнул Виту по спине с такой силой, что тот едва не уткнулся носом в тарелку.

Каллисто перестала жевать. Положила вилку на стол, и зубцы звякнули о дерево. Резко, неприятно. Никто не обратил внимания.

– А ты чего молчишь, Каллисто? – голос Иллесы был сладкий и липкий, как патока. – Не рада за брата?

Каллисто подняла голову. Посмотрела на девушку.

Прямо, без улыбки.

– А ты у меня спрашиваешь или перед всеми красуешься?

Иллеса приоткрыла рот. Альзур перестал смеяться.

– Каллисто!

Эранд ударил ладонью по столу, и кружки подпрыгнули. Брови его сошлись к переносице, и на секунду он стал похож на того, кем был на самом деле. На хищника, который не прощает дерзости.

– Еще одно слово, выйдешь из-за стола.

– Простите...

Каллисто взяла вилку. Снова принялась за рыбу. Только пальцы, сжимавшие черенок, побелели от напряжения.

Вита нашел ее взгляд через весь стол. Она посмотрела на него. И в ее глазах не было ни сочувствия, ни жалости. Только холодная, спокойная ярость. Такая же, как у отца. Только спрятанная глубже. И от этого опаснее.

Альзур снова что-то заговорил и стол снова наполнился гулом. Има тихонько тронула Каллисто за рукав. Та не ответила. Жевала. Вилка входила в рыбу и выходила. Отец ломает хлеб, Альзур ломает Виту, Иллеса ломает комедию. И всем хорошо. И Вита хорош. Сидит, кивает, смотрит на нее через стол влажными глазами и ничего не делает.

Каллисто отложила вилку.

Ненависть кончилась.

Просто устала.

– Вита, съешь это! Моя дочь готовила.

Альзур протянул парню тарелку с салатом из морепродуктов. Иллеса рядом зарделась так, что румянец с щек перекинулся на шею.

Вита взял тарелку. Повертел вилку в пальцах.

– Спасибо. Аппетитно выглядит.

– Ты последнее время еле на ногах стоишь, – пробасил Ван, навалившись грудью на стол. – Тебе надо больше есть. Сила не из воздуха берется.

Эранд усмехнулся одними губами. Глаза остались ледяными.

– Или ты по ночам чем-то занят?

Вита дернулся. Морская капуста встала поперек горла. Он закашлялся. Глухо, надсадно, колотя кулаком по груди.

– Эй, ты чего? – отец пододвинул кружку. – Запей. Не хватало еще, чтоб ты салатом насмерть подавился.

Вита пил. Вода текла по подбородку. Альзур бухал ладонью по его спине. Иллеса вцепилась ему в руку. Пальцы горячие, влажные.

Каллисто смотрела исподлобья. Дыхание перехватило, и вовсе не из-за капусты. Она ждала. Что он скажет. И что ответит отец.

– Я ничем таким не занимаюсь, отец, – Вита откашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони. – Просто кошмары снятся. Почти каждую ночь. Вот и не высыпаюсь. Спроси Каллисто.

Соврал.

Каллисто выдохнула. Неслышно, одними губами.

Взгляды скрестились на ней. Ван перестал жевать. Има замерла с вилкой у рта. Адея склонила голову к плечу, как птица. Вита смотрел умоляюще. Глаза круглые, отчаянные.

«Ну и чего ты от меня хочешь?» думала Каллисто. «Я же не идиотка».

– Каллисто? – Эранд поднял бровь.

– Правда, отец. Он кричит.

Ложь легла гладко, без сучка. Она сама себе удивилась, так ровно вышло.

– Вот как, – Эранд повернулся к сыну. – Вита, ты мне нужен в полной силе. Сегодня ты хорошо выступил. Но я знаю, ты можешь лучше. Если не спишь один, может, пора это менять?

– Только не с сестрой, – отрезал Вита. – Она взрослая. Ей со мной неудобно будет.

Каллисто сдвинула брови.

Тишина легла на стол, как крышка. Эранд думал. Никто не смел его торопить.

Сердце Каллисто колотилось где-то под горлом. Казалось, что слышит весь стол. Вита пил воду с деланным спокойствием, но пальцы вокруг кружки побелели.

Дернулся кадык.

Она видела.

Только она.

– А может... – Альзур откашлялся в кулак. – Может, ему с Иллесой спать? Все равно через год мужем и женой станут. А она и утешит, и успокоит, если что.

Эранд перевел взгляд на Альзура. Тяжелый, долгий. Потом на Иллесу. Та уставилась в стол и комкала платье, скручивая ткань в жгут. Потом на Виту. Тот окаменел.

У Каллисто сжалось сердце.

Раз.

Второй.

– Хуже не будет, – протянул Эранд, потирая шею. – Если Иллеса согласна, я не против.

– Еще б она не согласна, – Альзур хохотнул, косясь на дочь.

– Отец! – Вита вскочил, и стул грохнул о пол. – Я не буду с ней спать!

– Сядь, Вита.

– Мы даже не женаты! Ты сам сказал! До восемнадцати нельзя!

– Я сказал сядь!

Вита сел. Медленно. Как в холодную воду.

– Вопрос закрыт. С этой ночи будешь спать с Иллесой. Я все сказал.

– Но я ее не люблю!

– Полюбишь.

– А Каллисто? – голос Вита сорвался до шепота.

– С ней ничего не сделается.

Каллисто подняла глаза на отца.

Презрительно.

Коротко.

И отвернулась.

В груди полыхало. Ребра тисками сдавили легкие.

Вита посмотрел на нее.

Долго, скорбно.

Вдохнул и выдохнул, дернув плечом.

«Сделай что-нибудь», читалось в его глазах.

«А что я сделаю?», ответила она взглядом. «Я для них пустое место».

Остаток ужина молчали. Ван что-то уронил Эберу. Пару слов, не больше. Иллеса светилась и заглядывала Вите в глаза. Он ковырял рыбу ложкой. Каллисто жевала салатный лист. Хрустело.

Каллисто выскользнула из-за стола раньше всех. Не прощаясь. Вита видел, как ее плечи напряглись, когда она уходила, как дернулась голова, но не мог пойти следом. Его задержал отец. Долгий, тяжелый взгляд. Без слов, но с угрозой. Потом Альзур, хлопающий по плечу, радостный, довольный. Иллеса, краснеющая и улыбающаяся, уже считающая его своим.

Вита шел в ее комнату, как на казнь. Каждый шаг отдавался в висках тупой болью. Он вспоминал эльфок. Их свободу, их страсть, отсутствие обязательств. Вспоминал обещание, данное Каллисто. Теперь это казалось несбыточной мечтой.

Дверь в комнату Иллесы была приоткрыта. Из щели лился мягкий свет свечей. Он толкнул ее ногой.

– Где мне лечь? – сухо спросил Вита, оглядывая комнату.

– Со мной, – она шагнула к нему, неспешно расстегивая платье. – Твое место рядом со мной.

Парень смотрел сквозь нее. Холодно. Не двигаясь. Почти не дыша. Ей было все равно. Он горько усмехнулся про себя.

«Как бы не так».

Иллеса ступала осторожно, боясь спугнуть. Платье упало к ногам, оголяя тело, но Вита держал взгляд на ее лице, и ни один мускул предательски не дрогнул.

– Я буду послушной, – она смущенно прикрыла грудь руками. – Сделаю все, что скажет мой мужчина.

– Тогда будь добра, – процедил он.

– Что угодно, мой любимый.

– Оденься. И ложись спать.

Иллеса захлопала глазами.

– Что?

– Ты слышала, – Вита закатил глаза и потер лицо ладонью. – Спать. Без меня.

– Но твой отец велел...

– Мой отец велел мне спать в твоей комнате. Про остальное он ничего не говорил.

Молчание. Густое, вязкое. Оно давило на уши обоим. В груди Вита медленно поднималось раздражение. Горячей, тяжелой волной. В глазах Иллесы заблестели немые слезы. Она сгорбилась. Подняла платье, прижимая его к груди, стараясь скрыть тело от мужчины, который отказался его принимать. Не смотрела на него. Поджала губы.

Вите никогда не нравилось, когда женщины плачут. Но сейчас он испытывал удовлетворение. Жаждал унизить ее. Поставить на место.

А потом его взгляд смягчился. Он смотрел на нее уже не с ненавистью. Он смотрел на нее с усталостью.

«Она тоже несвободна».

– Иллеса... – он потер шею. – Послушай. Мы с тобой оба в дерьме. Но я не хочу делать тебя несчастной. Правда, не хочу.

И он услышал. Нет. Почувствовал кончиками пальцев. В воздухе, пропитанном запахом сырости и духов, загустела угроза. Лицо Иллесы исказилось ненавистью. Мгновенно. Резко. Вита едва сдержался, чтобы не отступить на шаг.

– Все равно ты будешь моим, – процедила она. – Мы поженимся. И ты будешь со мной. Хочешь ты этого или нет.

Развернулась на пятках. Легла в желтую постель. Фыркнула. Укрылась простыней с ног до головы.

«Очень в этом сомневаюсь», вздохнул Вита и лег на зеленый древний диван, от которого пахло старостью. «Как же я хочу, чтобы она исчезла и оставила меня в покое...».

Закрыл глаза. Скрестил руки на груди. Устроился, насколько это вообще было возможно.

Каллисто сидела на подоконнике, прижав колени к груди. Луна. Красные звезды. Соседняя койка пустая. Она смотрела на нее дольше, чем на луну. Под потолком жужжал жучок. Один на всю комнату. Раньше она этого жужжания не слышала

Каллисто глубоко вздохнула и направилась в постель. Сна не было ни в одном глазу. Она лежала и смотрела в потолок. Старалась не думать.

Девушка прыснула. Перевернулась на другой бок, к деревянной стенке. Принялась задумчиво ковырять ее ногтем.

– Одному Вите рассказали, – бубнила она себе под нос. – Одного его всему научили. Ну еще бы...

Мысли смешались в кашу. Глаза медленно закрывались.

Она засыпала.

И проснулась от ужаса.

Крик. Громкий. Душераздирающий. Женский.

Каллисто вздрогнула. Вскочила с кровати. Сначала кошмар. Очередной плохой сон. Как у Вита. Но запах гари был слишком реальным.

Крики. Слишком громкие.

Она открыла глаза. Тьма комнаты разорвана отсветами пламени за окном.

Паника. Разлилась по телу мгновенно. Сжала сердце стальными кольцами. И она побежала. Без раздумий. Без страха. Воздух горел. Древесина и сера. Глаза слезились. Но она бежала.

Женщина кричала. Тот самый крик, что вырвал ее из сна. Он продолжал рвать ночную тишину, и Каллисто гнала на него.

«Мама».

Из комнат. Стоны. Возгласы. Последние. Мужские.

В стойлах выли животные. Бились о стены. Пламя лизало солому.

Лвиногрив в клетке. Огонь еще не добрался.

Темнокожие мужчины выволакивали женщин из комнат. За волосы. За руки. Их смех заставлял кровь стынуть в жилах.

Факелы. Мерцающий огонь выхватывал из тьмы картины. Обломки потолка. Перевернутые бочки. Тела.

Кровь. Она была повсюду. На полу. На стенах. Пропитывала землю. Мерзко пахла. Желудок Каллисто подкатил к горлу.

Но она бежала. Мимо мужчин со злыми лицами. Мимо рук, что тянулись к ней, хватали за рубашку. Она вырывалась. Бежала.

Пока не остановилась.

Зрачки расширились. Сердце пропустило три удара. Может, больше.

Вита.

Правая рука вывернута. Лицо распухло. Один глаз не открывался. Над ним двое. Били. Ногами. По лицу. По животу. Раз. За разом.

– Нет!

Голос сорвался. Она рванула вперед. Кулак нацелен в живот первому.

Но ее поймали.

Руки заломили за спину. Безжалостно. Резко. Она рвалась. Билась. На губах металл. Соленый. Прикусила. Слезы лились потоком по грязной, потной коже. Крик перешел в хрип. Потом в плач. Потом во что-то неразборчивое.

Боль.

Слезы.

Кровь.

– Все! – голос издалека. – Уходим! Все горит!

– Что с этими? С отродьем Гретты. Убить?

– Тащи обоих. С Ассой разберемся.

Туман. Перед глазами пелена.

Лиц не видно. Виты не видно.

Сознание ускользало. Картинки. Обрывки. Недавние воспоминания.

Тьма.

Тьма была плотной. Тяжелая материя, которая заполняла легкие, давила на веки, проникала в самые потаенные уголки сознания. Каллисто плыла в этой темноте, как в черной воде. То проваливаясь на глубину. То всплывая к поверхности, где мелькали обрывки звуков, толчки, холодный воздух на лице. И снова вниз. И снова в беспамятство.

Когда сознание начало возвращаться, первым пришло ощущение холода. Сырость каменного пола под щекой. Ледяная. Шершавая. Пахнущая плесенью и чем-то металлическим. Потом прорезался звук. Капли падали где-то в темноте, методично и равнодушно. И только последней пришла боль. Во всем теле. В висках. В мышцах. В сжатых запястьях.

Три дня в этой сырой яме. Каллисто отсчитывала время по тонкому лучу света, который пробивался сквозь решетку и медленно улиткой полз по каменному полу.

Вита очнулся, когда на него вылили ведро ледяной воды.

Он задохнулся, закашлялся, рванулся всем телом и тут же застонал. Каждое ребро отозвалось отдельной вспышкой боли. Попытался сесть. В глазах плыло. На мгновение ему показалось, что он ослеп.