В начале было Слово. Книга I. Мот

– Великая Мать...

Что-то звякнуло. Он опустил взгляд. Цепи. Тяжелые, грубые, охватывающие запястья. Он и не заметил их сразу. Боль в груди перекрывала все остальное.

Прикован. Скован. Схвачен.

«Каллисто...».

Она была рядом. Измученная, мокрая, пахнущая потом и кровью, но живая. Сидела у стены, поджав колени к груди, и смотрела на их тюремщика. Вита никогда не видел такого взгляда. Спокойного, прицельного, полного ненависти такой чистой и концентрированной, что, казалось, воздух между ней и мужчиной звенит.

«Да она же его сейчас испепелит», подумал Вита, сплевывая кровь на камень.

– Извините, но так надо.

Мужчина буркнул, поставил на пол таз с водой и вышел, громыхнув решеткой.

– Да чтобы ты сдох! – крикнула Каллисто ему вслед.

Тишина. Только капли. И ее тяжелое, неровное дыхание.

Вита нащупал ее ладонь. Она вздрогнула и повернулась к нему. Удивленно, будто забыла, что он здесь.

Он попытался улыбнуться, но вышло криво. Губа треснула, и по подбородку потекла струйка крови.

– Ты в порядке? Они с тобой ничего не сделали?

– Эти твари меня не трогали, – она злобно сверкнула глазами в сторону двери и снова посмотрела на него. – Скажи лучше, как ты? Сильно болит? Что-нибудь сломано?

– Нет. Если только гордость. Боюсь, перелом не срастется.

– Они ворвались внезапно, Вита. Ты ничего не мог сделать. И слава Создателю, что не мог! Иначе тебя бы просто убили на месте.

– Где мама?

Каллисто опустила глаза и шмыгнула носом. Он сжал ее руку крепче.

– Не знаю.

Повисла пауза. Долгая, вязкая. Вита смотрел в стену и молчал, будто подбирал слова, которые никак не хотели складываться.

– Отец мертв… – он хотел сжать кулак, но силы отступили.

– Как?…

– Саламандра… – Вита смотрел на нее и не видел. – Среди них была Саламандра…

Он слышал, как Каллисто забыла, как нужно дышать. Как ее руки закрыли рот. Как распахнулись глаза. Слышал всхлипы. Но ничего не мог сделать. Даже обнять не мог. Только ждать.

– Иллеса тоже? – спросила Каллисто тихо.

Он отвел взгляд. Долго не отвечал. Потом кивнул.

– Мне жаль. Правда, жаль.

– А я ведь хотел, чтобы она исчезла, – он горько усмехнулся и покачал головой. – Лежал на том дурацком диване и думал. Пусть исчезнет, пусть оставит меня в покое. Но я не этого хотел... Она не заслужила.

Каллисто осторожно приобняла его за плечи. Так, чтобы не задеть раны.

– Надеюсь, ей теперь хорошо.

– Как и отец, – он прокашлялся. – Где мы находимся?

– Понятия не имею. Когда нас забирали, один из разбойников упомянул какого-то Ассу. Думаю, он главарь этих ублюдков.

Каллисто не знала, сколько времени они провели в этой комнате с решетчатой дверью. Дни сливались в одно серое пятно, лишенное красок и времени. Она пыталась считать по приемам пищи. Два раза в сутки, как ей казалось. Разбойники приносили жидкую кашу, от которой пахло плесенью. В первый раз Каллисто молча отодвинула миску брату и отвернулась к стене, делая вид, что не голодна. Во второй, набросилась на еду так, словно не ела неделю. А может, и не словно.

Цепи на запястьях, сначала казавшиеся просто неудобными, теперь впивались в кожу, оставляя кровавые полосы. Каждое движение отзывалось болью. Каждое появление разбойников напоминало, насколько они беспомощны и беззащитны в этой сырой темноте.

А Вита угасал.

На второй день у него начался жар. Раны на теле загноились, кожа стала горячей и сухой. Дыхание хриплым, неровным, с присвистом. Он почти не просыпался. Только стонал, когда пытался перевернуться на ледяном полу, и время от времени звал мать. Тихо, жалобно, как в детстве. Иногда звал Иллесу. Иногда шептал что-то неразборчивое.

Каллисто сидела рядом и смачивала ему лоб водой из таза. Меняла мокрую тряпку. Слушала его дыхание и молилась всем богам, которых знала.

Ярость еще тлела где-то глубоко внутри. Под слоями усталости, голода и отчаяния. Как угли под золой. Горячие. Но бесполезные в этой каменной яме.

Она сжала кулаки. Цепь впилась в запястье, и тонкая струйка крови побежала по пальцам.

«Нет. Я не сдамся. Он не умрет. Если я сдамся, он умрет».

Загремел засов. Вошли трое мужчин. Один склонился над цепями Виты, вытащил ключ и открыл замок. Потом замок на запястьях Каллисто.

– Берите его.

Двое подхватили парня под руки. Без церемоний, как мешок с зерном. Голова Виты безвольно упала на грудь. Но пальцы его сжались. Цепко, с неожиданной для умирающего силой схватил Каллисто за руку.

– Положите его! – она рванулась вперед, пытаясь вырваться из чужих рук. – Ему плохо! Ему нужен лекарь! Он умирает, вы что, не видите?!

– Так надо, – отрезал один из мужчин, даже не обернувшись. – Вас ждет Асса.

– Плевать я хотела! Вы убили мою семью! Слышишь? Твари! Выродки! Оставьте его, и я сделаю все, что скажете! Все!

– Он нужен Ассе. И ты тоже. Не усложняй. Скоро все закончится.

Каллисто ослабела. Сил не осталось даже на крик. Она бессильно склонила голову и решила повиноваться.

«Скоро все закончится», пульсировало в голове. «Значит, нас убьют».

Их вели по узким коридорам. Сырым, пахнущим плесенью и тухлятиной, серым, бесконечным. Поднимались по лестницам. Спускались. Снова поднимались. Пока не вошли в большой круглый зал.

Здесь было светлее. Звериные шкуры свисали с каменных стен, на высоких черных подсвечниках горели свечи, и пламя их дрожало, отбрасывая на стены длинные тени. Посередине стоял круглый деревянный стол, заставленный едой и напитками. За ним сидели головорезы в изношенной броне и жадно ели, не обращая на вошедших никакого внимания.

Мужчина, который вел Каллисто, прокашлялся.

Они обернулись. Из-за стола поднялся он. Высокий. С холодным взглядом и хищной улыбкой. Он вытер губы тыльной стороной руки и направился к ним. Медленно, вразвалку.

«Он никуда не спешит...».

Мужчина швырнул Каллисто на пол. Она больно ударилась коленями о камень. Вита рядом даже не попытался подняться. Только глухо застонал. Она подползла к нему, уложила его голову на свои окровавленные ноги и вскинула глаза на главаря. Гневно. С вызовом.

– Узнаю этот взгляд, – Асса рассмеялся и шагнул ближе. – Точно так же смотрела на меня Гретта. В наш последний раз.

– Что ты сделал с мамой? – прошипела Каллисто.

– Ничего особенного. Сидит в своей комнате и не желает со мной разговаривать. Говорит, я убил ее семью. Но я когда-то тоже был частью ее семьи, так что это утверждение, скажем так, спорное.

– Откуда ты ее знаешь?

– О-о-о, – он растянул губы в усмешке. – Это долгая история.

Он присел на корточки и заглянул ей прямо в глаза. Близко. Слишком близко. От него пахло потом и кислым вином.

– Значит, не рассказала. О себе. Обо мне. О том, кем была до вашего цирка.

Он усмехнулся.

– Твоя мать убивала людей. За деньги. И делала это лучше, чем кто-либо из моих людей. Лучше, чем я. Ей было пятнадцать, когда она пришла ко мне. В шестнадцать я на ней женился.

Он замолчал и провел ладонью по лицу. Медленно, словно стирая что-то невидимое. А потом Каллисто поняла. Он разговаривает не с ней. Он разговаривает с Греттой.

– Три года. Три года ты спала в моей постели. А потом сбежала. Как воровка. Как последняя тварь.

Он поднялся и заходил по залу. Туда-сюда, меряя шагами каменный пол.

– Я искал тебя двадцать лет. Двадцать. А ты была в цирке. С каким-то стариком. Родила ему близнецов. При живом муже.

Он загремел смехом. Громким, неожиданным, безумным. Каллисто вздрогнула и прижала брата к себе.

Асса резко остановился и навис над ней.

– Я велел убить всех. Кроме нее. Она встала на колени. Просила за вас. И я согласился. Не потому что добрый. Потому что так больнее. Теперь она будет смотреть на меня каждый день и знать. Ее дети живы, пока я этого хочу.

Он снова присел на корточки и медленно поднес ладонь к ее лицу. Каллисто резко дернула головой, уходя от прикосновения.

– Ты похожа на нее. Это все, что тебя спасает.

Он выпрямился и махнул рукой.

– Дайте им комнату. И лекаря. Мне тошно на них смотреть.

– Иди на хер! – прошипела Каллисто.

Их увели из зала, но слова Ассы еще долго звенели в ушах. Прилипчивые, вязкие, как смола.

Комната оказалась небольшой. Камин, кровать и даже окно. Заколоченное досками, но все же окно. Сквозь щели сочился серый свет. Скудный, но настоящий. Виту уложили на постель. Лекарь пришел в тот же день. Старый, молчаливый, с глазами человека, который перестал запоминать пациентов. Осмотрел парня, покачал головой и исчез. Вернулся через час с травами, мазями и мотком чистых бинтов.

Первые дни Каллисто не помнила. Они слились в один бесконечный шепот. Вита горел, метался в бреду, звал отца. Требовательно, гневно. Потом мать. Жалобно, тонко. Потом ее. Ее имя он выдыхал тише всего, и от этого ей было больнее. Она меняла компрессы, поила его травяными настоями, вытирала пот со лба и плеч. Лекарь приходил дважды в день. Смотрел, щупал лоб, кивал и оставлял новые снадобья. Охранники приносили еду. Уже не гнилую кашу, а суп, хлеб, иногда мясо.

На шестой день он открыл глаза и попросил пить.

Голос был слабый, но осмысленный. Каллисто поднесла кружку к его губам, и он пил жадно, захлебываясь, как путник после долгого перехода. Потом откинулся на подушку и впервые посмотрел на нее. Не сквозь бред, а по-настоящему.

– Долго я?..

– Почти неделю. Молчи. Не трать силы.

Она хотела добавить что-то резкое, по привычке, но не смогла. Губы дрожали. Вита заметил и слабо улыбнулся. Потом закрыл глаза и провалился в сон. Теперь уже спокойный.

Лекарь вправил ребро, зафиксировал руку и дал настойку из неизвестных трав. Горькую, пахнущую землей. Вита пил ее, морщился, но послушно глотал. Сила возвращалась медленно, толчками. Сначала он просто сидел, откинувшись на подушку. Потом начал есть сам. Она поднесла ложку, а он отвел ее руку.

– Я сам, сестренка. Я сам.

Однажды вечером, который это был день, Каллисто уже не считала, он сидел на краю кровати и смотрел на свои руки. Синяки еще не сошли, костяшки были сбиты, но пальцы уже не дрожали.

– Прости меня, – сказал он тихо.

Каллисто сидела у камина, подбрасывала дрова. Она не обернулась.

– За что?

– Я обещал тебе приключения. А получилось вот это.

– Не мели чепухи. Ты не знал, что так выйдет. Никто не знал.

– Знал. Я знал, что за стенами цирка опасно.

– Забудь. Хотя бы на время.

Он помолчал. Потом лег, отвернувшись к стене.

– Как бы я хотел все исправить...

– Ты не можешь, – она отставила кочергу и повернулась к нему. – И я не могу. Но мы еще живы.

Она подбросила дров в камин. Огонь оживился, затрещал, выбросил сноп искр. За дверью было тихо.

Вита посмотрел в окно и тяжело вздохнул.

– Я придумаю, как отсюда выбраться. Даже если ради этого придется остаться здесь.

– Вот это брось, – она строго посмотрела на него. – Я без тебя никуда не уйду. Кто, кроме меня, заставит тебя вовремя есть? Кто удержит от глупостей? Кто будет пинать тебя спать, когда ты опять решишь, что ночь создана для подвигов? Правильно. Никто. Так что закрой рот и спи.

Вита засмеялся. Тихо, хрипло, но искренне. И Каллисто улыбнулась в ответ. Он явно идет на поправку, и одно это перевешивало все остальные беды.

Об остальном они подумают потом.

Вместе.

Она вздохнула. Посмотрела на каменный потолок. Потом легла в свою постель и, отвернувшись к стенке, стала прислушиваться.

За дверью было тихо. Охрана молчала. Похоже, спала. Хорошо. В прошлые ночи они часто будили ее хохотом и пьяным ором, не думая о том, что за дверью лежит больной человек. Сегодня тишина. Наконец-то.

Каллисто закрыла глаза. Медленно, осторожно, словно пробуя тишину на вкус. И попыталась расслабиться.

В дверную скважину вошел ключ и медленно, с тихим скрежетом повернулся. Вита и Каллисто подняли головы и переглянулись. В такой час к ним не приходили никогда.

Дверь отворилась. Плавно, без единого скрипа, словно ее толкнул призрак. Сердце Каллисто забыло, как стучаться.

– Мама?

Гретта стояла на пороге. Пламя камина дрожало за ее спиной, обрамляя фигуру оранжевым ореолом, и в этом свете ее лицо казалось еще более взволнованным, чем было на самом деле.

– Что ты здесь делаешь? – Вита сбросил одеяло и сел на кровати.

– Времени нет, – почти шепотом ответила она, быстро оглядывая детей. – Одевайтесь. Берите только самое необходимое. Выходите тихо. Я жду снаружи.

– Зачем? Куда? – нахмурился Вита.

– Асса держит вас, чтобы мучить меня. Рано или поздно он вас убьет. Я этого не допущу. Собирайтесь. Быстро.

Она выскользнула за дверь, оставив их одеваться в суматошной спешке. Каллисто разорвала простыню и кое-как соорудила из нее сумку. Собрала остатки хлеба, лекарства, два одеяла. Вита успел только натянуть одежду. Времени не хватало.

Они вышли в коридор. Каллисто медленно прикрыла дверь, стараясь не издать ни звука. Гретта ждала у стены, вглядываясь в темноту.

– Где охрана? – шепнула Каллисто.

– Снотворное в вине. Проспят еще немного. Идем.

– Нет, – Каллисто вскинула подбородок. – Сначала правда. Ты одна из них? Ты убивала людей?

– Родная, прошу. Дорога каждая минута. По пути все расскажу.

– Пойдем, – Вита взял сестру за руку. – Сейчас лучше ей поверить.

– Ты убивала?

Каллисто не двинулась с места. Она смотрела на мать и не узнавала ее.

Гретта на секунду прикрыла глаза. Выдохнула. Коротко, тяжело.

– Меня заставили. Мне было шестнадцать, когда они пришли в деревню. Выбор простой. Убей или умри.

Каллисто молчала. Челюсть сжата. Взгляд острый.

– Я убивала, – продолжила Гретта глухо. – Но это было до вашего отца. Ты спрашивала, любила ли я его. Любила. С первого взгляда. Сбежала с ним, стала цирковой, а потом появились вы. И я была счастлива. Впервые в жизни.

– А убийства? Радость не приносили?

– Я убивала не по своей воле. Как и замуж вышла не по своей. Асса взял меня силой. Заставлял. И я боялась. Всю жизнь боялась.

– Вот как, – голос Каллисто дрогнул от гнева. – Сама-то не лучше! Из-за тебя папа мертв!

– Каллисто! – шикнул Вита.

– Что? – она резко обернулась к брату, и в голосе зазвенели слезы. – Она сама сбежала от нелюбимого мужа, а сына заставила терпеть! Лицемерие! Вот как это называется!

– Если бы я не сбежала, меня бы убили, – спокойно ответила Гретта, выглядывая из-за угла. – Рано или поздно. Или случилось бы кое-что похуже.

Каллисто замолчала. Шумно выдохнула через нос и отвернулась. А потом в ее глазах полыхнул зеленый пламень.

– Я тебя ненавижу! – прошипела она.

Гретта замерла. На мгновение. Потом прерывисто вздохнула, опустила плечи, печально улыбнулась и пошла дальше, проходя мимо дочери, которая испепеляла ее взглядом.

Каменные коридоры тонули в зловещей тишине. Запах сырости и мужского пота пропитал каждый угол. Охрана, отравленная снотворным, храпела в своих закутках. Громко, неровно, беспечно. Трое теней скользили мимо спящих, замирая при каждом шорохе, при каждом случайном скрипе. Смерть дышала в затылок. Медленно, ритмично, не отставая ни на шаг.

У огромной входной двери Гретта остановилась. Положила ладонь на засов и закрыла глаза. Потом обернулась.

– Пришли. Дальше вы сами.

– Как это, сами? – опешил Вита. – Ты не с нами?

— Я остаюсь.

– Но почему? Он же тебя здесь держит силой, ты сама сказала! Он тебя мучает! Пойдем!

– Вита... – она взяла его за руки и заглянула в глаза. – Если я уйду, он пошлет за нами всю свору. Вас найдут за три дня. А если я останусь, он успокоится. Решит, что победил. Я буду с ним, чтобы защитить вас.

– Но он же убьет тебя.

– Не убьет. Не посмеет тронуть жену. Не так, – она усмехнулась. – Я нужна ему живая. Иначе месть теряет смысл.

– И куда нам?

Каллисто спросила тихо. Голос ее впервые за долгое время дрогнул. Вита сжал ее ладонь.

– В Ничейные Земли. Там не найдут. Доберитесь до Конклава Трех Путей, просите защиты у Верховного Мага. Назовете мое имя. Он поймет. Снаружи две лошади, припасы в седельных сумках. Садитесь и скачите во весь опор. Если кони падут, идите пешком. Уходите как можно дальше.

Она обвела их взглядом. Быстрым, цепким. Не мать. Командир. Но в уголках глаз уже блестели слезы.

– Все. Уходите. Скоро проснутся.

– Мама... – голос Каллисто оборвался, и она заплакала.

Гретта шагнула к ней и крепко, до боли прижала к груди.

– Не плачь, девочка моя. Мы еще увидимся. Обязательно, – она поцеловала ее в макушку и разжала объятия. – Бегите. Вита, присмотри за сестрой.

– Да, мама, – он смахнул слезу и обнял мать последний раз. – Я спрятал нож.

Он указал в ботинок и Каллисто на мгновение вздернула брови. Гретта улыбнулась и поцеловала его в голову.

– Умница. А теперь уходите. Сейчас!

Брат и сестра взобрались на белых кобыл. Ударили пятками в бока. Кобылы рванули с места, унося их в ночную тьму. Копыта застучали по теплой земле. Часто, гулко, все тише.

Гретта стояла у ворот, пока звук не растворился в тишине. Не шевелилась. Смотрела в темноту.

Потом вытерла слезы. Последние.

Завтра она снова будет Греттой. Женой Ассы. Актрисой в спектакле, который длится уже двадцать лет. Но теперь у нее появилась новая роль. Не пленницы. Не жертвы.

Стражник.

Стражник, охраняющий дорогу, по которой ушли те, кого он больше никогда не увидит.