Мята и краски

глава 11 «Конец войне»

Моя война против Марка Левицкого войдет в историю как самый короткий и бессмысленный блицкриг. Она закончилась, даже не успев толком начаться. Знамена были развернуты, пушки заряжены моим праведным гневом в защиту «хаоса таланта», но противник просто не явился на поле боя. Или, что еще обиднее, он даже не понял, что ему объявили войну.

Я готовила едкие отповеди на его замечания о моем «захламленном» рабочем столе и излишне ярких мазках. Я репетировала монологи о том, что минимализм — это убежище для тех, кому нечего сказать миру. Но Марк он просто изменил правила игры.

Колкости, к которым я привыкла, как к утреннему кофе, вдруг исчезли. Вместо ледяного «Кира, это избыточно», я начала слышать нечто иное. Его голос стал мягче, приобрел бархатистые обертоны, от которых по коже невольно пробегал ток. Он стал задерживаться у моих холстов. Больше не морщился от запаха терпентина и разбросанных тюбиков.

— Расскажи, что ты чувствуешь, когда выбираешь этот цвет? — спросил он вчера, остановившись так близко, что я кожей почувствовала тепло его тела.

Мы начали переписываться. Сначала сухо, по делу, но потом наши диалоги о минимализме превратились в нечто интимное. Я объясняла ему, что мой хаос — это и есть я, а он в ответ присылал фотографии пустых залов галерей, где один-единственный луч света решал всё. Он начал отталкиваться от моих эмоций, бережно, но уверенно подталкивая меня в нужном направлении.

Его взгляд перестал быть строгим. Теперь он был предупреждающим. Словно Марк очертил невидимую линию субординации и здравого смысла, за которую мне не стоило выходить, если я не хочу сгореть.

Но сегодня вечером, когда в студии остались только мы и запах дождя за окном, его «предупреждение» читалось иначе.

— Ты слишком глубоко зашла в этот красный, Кира, — тихо произнес он, подходя со спины.

Я замерла с кистью в руке. Его дыхание коснулось моей шеи, и я поняла: моя война проиграна. Потому что единственный способ победить этого человека — это сдаться ему в плен.

Я медленно отложила кисть на край палитры, боясь, что дрожь в пальцах выдаст меня с головой. Марк не отстранился. Напротив, он сделал шаг вперед, почти вплотную, так что я кожей чувствовала холодную пуговицу его идеально отутюженной рубашки через тонкую ткань моей майки.

Я стояла, вжавшись в стол, и чувствовала, как внутри всё натягивается, словно струна на перетянутой скрипке. Марк был так близко, что я видела каждую ворсинку на его воротнике, но он не двигался. Он замер в сантиметре от меня, выставив руки по обе стороны от моих бедер и уперевшись ими в край стола.

Это была ловушка, созданная из воздуха и его личного пространства.

— Почему замолчала? — тихо спросил он. — Куда делись все твои колючие аргументы, Кира?

Я смотрела на него, и в голове предательски всплыло слово «индюк». Высокомерный, самовлюбленный, помешанный на своих чертовых пустых пространствах индюк. Но сейчас, глядя на то, как тяжело вздымается его грудь, я видела, что этот индюк ведет свою внутреннюю войну. Его пальцы, вцепившиеся в дерево стола, побелели в суставах. Он сдерживался. Каждой мышцей, каждым вдохом он транслировал эту невыносимую, почти осязаемую дистанцию, которую сам же и установил.

Мне казалось, или он ждал, что я сломаюсь первой? Что я сокращу этот жалкий сантиметр, вцеплюсь в его идеальную рубашку и превращу её в такой же хаос, какой царил на моих холстах?

— Мои аргументы никуда не делись, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Ты всё еще невыносим, Марк. Твой минимализм — это просто попытка спрятаться от настоящей жизни.

Я ожидала, что он вспыхнет, отпустит колкость или уйдет, холодно хлопнув дверью. Но он лишь чуть заметно усмехнулся. В этой усмешке не было издевки — только странная, почти нежная усталость.

— Может быть, — его взгляд снова стал мягким, но в самой глубине зрачков всё равно горело предупреждение. — Но в твоем хаосе слишком легко потеряться. А я привык держать всё под контролем. Особенно себя.

Он медленно убрал одну руку и поправил выбившуюся прядь моих волос. Движение было коротким, почти формальным, но я почувствовала, как у него дрогнули пальцы. Моя уверенность в том, что он просто холодный эгоист, дала серьезную трещину. Индюк, да. Но, кажется, индюк, у которого тоже есть слабые места. И сейчас этим слабым местом была я.

Я уже потянулась за сумкой, лихорадочно соображая, как половчее сбежать из этой удушающей близости, пока окончательно не потеряла лицо. Нужно было уходить. Сейчас же. Пока запах его парфюма не стал моим единственным кислородом.

— Мне пора, Марк. Увидимся на просмотре, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я уже сделала шаг к двери, когда его голос — теперь совсем тихий, лишенный всякой иронии — заставил меня прирасти к полу.

— Знаешь, я всегда до смерти боялся того, что не могу вписать в таблицу или ограничить стенами.

Я обернулась. Марк стоял там же, у моего залитого краской стола, и смотрел на свои руки так, будто видел их впервые.

— Твой взгляд на мир он пугающий, Кира. Он шумный, неправильный и абсолютно нелогичный. Раньше я бы назвал это просто мусором. Но глядя на то, как ты рисуешь, я понял одну вещь.

Он поднял глаза на меня, и у меня перехватило дыхание. В этом взгляде больше не было брони.

— Ты — моя муза. В самом прямом и пугающем смысле этого слова. Благодаря тебе я начал менять свои взгляды на архитектуру, на пространство на самого себя. Раньше меня это приводило в ужас — терять контроль, позволять чужому хаосу диктовать правила. Но теперь я не хочу возвращаться в свою пустоту.

Я стояла, приоткрыв рот, чувствуя, как мир вокруг меняется. Мой «индюк», мой главный критик, человек-линейка — только что признался, что я перевернула его вселенную. Это было похлеще любого признания в любви. Это было признание моей силы над ним.

— Ты ты сейчас серьезно? — выдохнула я, чувствуя, как последние остатки моей «войны» рассыпаются в прах.

— Более чем, — он сделал шаг ко мне, и на этот раз в его глазах не было предупреждения. Только ожидание приговора.

Марк

"План работал безупречно. Наблюдать за ней было истинным эстетическим удовольствием: как меняется её дыхание, когда я подхожу слишком близко, как гнев в её глазах медленно сменяется растерянностью, а затем — тягучим, тёмным желанием, которое она так отчаянно пытается скрыть за маской гордости.

Моя маленькая муза почти растаяла. Но это «почти» — самая сладкая часть игры. Она всё ещё пытается брыкаться, всё ещё называет меня в мыслях (а иногда и вслух) заносчивым гордецом, и это только сильнее будоражит душу. Если бы она сдалась сразу, интерес бы угас. Но её сопротивление — это специя, которая делает победу желанной.

Я безумно хотел её подчинить. Не просто сломать — это было бы слишком грубо для такого тонкого инструмента, как её талант. Нет, я хотел, чтобы она сама захотела слушаться. Чтобы она перестала перечить, понимая, что в моей власти её хаос превращается в чистое искусство. Я хотел, чтобы она брала то, что я даю, и отдавала всю себя именно так, как я того требую. Без остатка. Без фильтров.

Она уже почти готова. Я чувствую это по тому, как она замирает под моим взглядом, как ловит каждое моё слово о её работах. Она думает, что я открываю ей свою душу, признавая её своей музой, но на самом деле я просто открываю замок на её собственной.

Осталось совсем немного. Нужно проявить терпение, сохранить эту маску мягкости и понимания. Потерпеть ещё немного, а потом плавно, почти незаметно, запустить руку ей в самую душу, сжать её и перестроить всё там по своим чертежам.

Война закончилась для неё. Для меня же началась самая интересная фаза захвата территории."

глава 12 «За пределами выдержки»

Декабрь в этом году решил выжать из нас все соки. Между зачетами по истории искусств и бесконечными правками в итоговой работе, я едва успевала дышать. Но сегодня был особенный день. Марк Владимирович — мой куратор и человек, который за последние три с половиной месяца перевернул мой мир вверх тормашками — решил устроить нам «прощальный вечер» перед каникулами. План был амбициозный: от залов музея до элитного клуба.

Я сидела у Леры, наблюдая, как её «Аполлон» Сергей по-хозяйски заваривает нам чай. Они сошлись окончательно, и, честно говоря, я была за них рада, хотя иногда мне безумно хотелось запустить в Сергея чем-то тяжелым. Особенно когда он начинал свои подколки в сторону Марка.

— Кира, глянь на него, — Сергей вальяжно прислонился к дверному косяку, насмешливо щурясь. — Твой Марк в музее наверняка примет такой вид, будто сам помогал грекам Парфенон возводить. Ума не приложу, как ты выносишь этого павлина. Мы с ним сто лет знакомы, и он мне вроде как друг, но даже я порой с трудом сдерживаюсь, чтобы не отвесить ему подзатыльник за эту заносчивость.

Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, и до боли закусила губу. В кармане джинсов завибрировал телефон. Короткое сообщение в мессенджере:

Марк Владимирович:«Надеюсь, ты не забыла про шарф. Сегодня обещают метель. М.В.».

Боже, как мы к этому пришли? От сухих методичек до обсуждения погоды и моих любимых книг по ночам. Его забота во время моей простуды — гора апельсинов и неделя свободы от лекций — пробила в моей защите брешь, которую я уже не могла заделать.

— Оставь её в покое, Серёж, — Лера шикнула на него и вывалила на кровать кучу вешалок. — Нам нужно решить стратегический вопрос: в чем она пойдет «сдаваться» своему куратору.

Я вздохнула, глядя на гору шелка и кружева.— Лер, мы идем в музей, а потом гулять по городу. Там минус пятнадцать. Я надену свой огромный свитер и теплые легинсы. Комфорт — мой приоритет.

Лера картинно схватилась за сердце, выуживая из кучи короткое платье из плотной шерсти с провокационным вырезом на спине.— Кира, какой свитер?! Ты в этом музее должна выглядеть как главный экспонат, чтобы у твоего Марка очки запотели! Нужно подчеркнуть сексуальность, а не превращаться в сугроб.

— Зачем мне его завоевывать? — я старалась, чтобы мой голос звучал максимально безразлично, хотя сердце после его СМС пустилось вскачь. — Он мой преподаватель. У нас просто... налаженный контакт. Мой хаос и его порядок наконец-то создали приличную картину, только и всего.

— Ага, «только и всего», — передразнила Лера, прикладывая платье к моей фигуре. — Ты когда его имя вслух произносишь, у тебя глаза блестят больше, чем стразы на этом платье. Сама же губу кусаешь каждый раз, когда он тебе пишет! Давай, примерь. Клуб «Грань» не пускает в бабушкиных свитерах, а Марк Владимирович явно ждет не «студентку-отличницу».

Я посмотрела на себя в зеркало. Вспомнила его взгляд от которого я теперь таяла, как снежинка на ладони. Может, один раз стоит позволить себе быть не просто студенткой в удобном худи?

— Ладно, — сдалась я. — Но если я отморожу себе всё в этом музее, ты будешь объяснять Марку, почему его муза чихает вместо того, чтобы восхищаться полотнами.

Лера победно улыбнулась:

— Поверь, он найдет способ тебя согреть. Уж в этом я не сомневаюсь.

++++

К двум часам дня площадь перед Академией напоминала растревоженный улей. Огромный туристический автобус уже прогревал мотор, пуская в морозный воздух клубы пара. Андрей с Костиком, занявшие «королевские» места в самом конце салона, вовсю махали нам руками через стекло, жестами призывая поторопиться, пока лучшие места не заняли другие.

Мы с Лерой направились к ним, но на полпути моя подруга-предательница вдруг замерла как вкопанная.

— Побойтесь бога, маньяки! — фыркнула я, остановившись рядом с ней и Сергеем. — Вы бы хоть до музея дотерпели. Сейчас вместо экскурсии придется скорую вызывать — вы же просто сожрете друг друга прямо на брусчатке!

Лера, даже не подумав покраснеть, неохотно оторвалась от своего «Аполлона», чьи руки по-хозяйски покоились на её талии. Сергей лишь самодовольно усмехнулся, бросив на меня быстрый взгляд:— Завидуй молча, Кира. Вон, твой надзиратель уже на посту, сейчас будет проводить перекличку душ.

Я обернулась. У дверей автобуса стоял Марк Владимирович. В длинном черном пальто, которое идеально сидело на его широких плечах, и с папкой в руках, он выглядел до невозможности чужим в этой студенческой суете. Ветер слегка растрепал его темные волосы, но взгляд оставался ледяным и сканирующим.

Когда наши глаза встретились, моё сердце сделало кульбит и провалилось куда-то в район новых сапог на каблуке. Он не улыбнулся. Он просто медленно обвел меня взглядом — от кончиков пальцев до края шарфа, — и я кожей почувствовала, как под этой тяжелой тканью пальто по телу пробежала волна жара.

— Ардова, вы решили пропустить посадку? — его голос долетел до меня через шум площади, низкий и вибрирующий. — Мы ждем только вас.

— Иду, Марк Владимирович, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я быстро зашагала к дверям, стараясь не смотреть на Леру, которая за моей спиной явно строила мне рожи. Проходя мимо Марка, я намеренно задела его рукав своим плечом. Случайно. Почти.

— Осторожнее, Кира, — прошептал он, когда я оказалась в сантиметре от него. — Сегодня на дорогах скользко. Постарайтесь не упасть в моих глазах.

Внутри автобуса пахло мандаринами и предвкушением свободы. Я пробралась к парням, чувствуя на своей спине его жгучий взгляд. Андрей тут же протянул мне стаканчик с горячим кофе.— Кирюх, ну ты и вырядилась! Неужели ради Леонардо да Винчи?

Я лишь отмахнулась, усаживаясь у окна. За окном проплывали заснеженные улицы, а в кармане снова коротко звякнул телефон.

Марк Владимирович: «Платье под пальто слишком тонкое для такой погоды. На обратном пути поедешь со мной в машине. Это не обсуждается. М.В.»

Я закусила губу до боли, пряча улыбку в воротник свитера. Кажется, эта поездка в музей запомнится мне надолго.

++++

Автобус мерно покачивался, унося нас к центру города, а я прижалась лбом к холодному стеклу, проваливаясь в воспоминания. Если бы три месяца назад мне сказали, что я буду сходить с ума от одного СМС этого человека, я бы рассмеялась им в лицо.

Всё началось с катастрофы. Первый учебный день, мой «хаотичный» натюрморт и его ледяной голос за спиной: «Ардова, в вашей работе столько же смысла, сколько в куче мусора. Уберите эту мазню и начните думать головой, а не эмоциями». Мы орали друг на друга так, что в аудитории, казалось, плавился воздух. Я видела в нем напыщенного индюка, застегнутого на все пуговицы любителя минимализма, для которого мир был черно-белым чертежом. Скука? Полнейшая.

Но потом он начал менять тактику.

Почти каждый день он задерживал меня после пар.— Кира, задержитесь. Композиция требует правок, — бросал он, не глядя на меня.И начиналась пытка. Он подходил так близко, что я чувствовала тепло его тела сквозь рубашку. Тянулся к доске или к моему холсту, чтобы что-то исправить, и его рука замирала в миллиметре от моей. Он не касался, нет. Он заставлял меня саму тянуться к нему, ловить этот невыносимый аромат кедра. Я ненавидела себя за то, как моё тело предательски откликалось на его близость.

«Я что, сошла с ума?»— спрашивала я себя по ночам, кусая губы.

А потом его правильность начала казаться мне... опорой. Его острый взгляд теперь не резал, а защищал. Забота Марка Владимировича стала такой, что от неё иногда першило в горле.

— Кира, надень шарф.— Кира, ты опять пропустила обед? Съешь это сейчас же.— Не смотри на этого первокурсника, он бездарен и навязчив.