Мята и краски

Эта сверхопека бесила до скрежета зубов, но внутри всё сладко сжималось.

— Вы ведете себя как старый ворчливый дед! — взорвалась я однажды, когда он в очередной раз заставил меня переодеть слишком легкую, по его мнению, куртку.Марк тогда не разозлился. Он лишь тихо рассмеялся — редкий, глубокий звук, от которого у меня мурашки пошли по коже.

— О такой девушке, как ты, Ардова, необходимо заботиться, — сказал он, делая шаг ко мне и заставляя вжаться в стену. — Я ничего не могу с собой поделать. Раньше мне не приходилось никого опекать... но ты не даешь мне выбора. Ты мой личный хаос, который я обязан упорядочить.

И вот теперь, глядя на его затылок через несколько рядов сидений, я понимала: я проиграла. Его минимализм стал моей религией, а его ворчание — лучшей музыкой.

Когда автобус остановился у колоннад музея, Марк Владимирович первым спустился на тротуар. Он выглядел как истинный аристократ, вышедший из своего экипажа. Когда подошла моя очередь, он галантно подал мне руку. Его пальцы, обтянутые тонкой кожей перчаток, сжали мою ладонь чуть крепче и дольше, чем того требовали приличия. Но чтобы не вызвать подозрений у толпы студентов, он тут же повторил этот жест для Леры и еще пары девчонок.

Глядя, как мои однокурсницы краснеют и робко благодарят его, я впервые по-настоящему поняла, почему по нему вздыхает вся Академия. Я и сама превращалась в такую же «влюбленную дурочку», чей пульс зашкаливал от простого касания, но давать ему повод для торжества я не собиралась. По крайней мере, пока.

В гардеробе, когда я скинула свое тяжелое зимнее пальто, в холле словно стало на несколько градусов жарче. Мое платье — на котором настояла Лера — сидело как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб.

Я краем глаза заметила, как Марк, собиравшийся что-то сказать администратору, вдруг осекся и буквально поперхнулся воздухом. Его кадык дернулся, а взгляд потемнел так стремительно, что мне стало не по себе.

— Матерь божья, Ардова! — Андрей присвистнул, толкнув Костика локтем. — Ты посмотри на неё. Да от такого вида даже у этих мраморных мужиков в античном зале кровь закипит и они с постаментов поспрыгивают.

— Точно, — поддакнул Костик, ошарашенно разглядывая меня. — Марк Владимирович, может, нам Киру в отдельный зал поставить? А то экспонаты на её фоне поблекнут.

Марк смерил парней таким ледяным взглядом, что те моментально притихли, а затем повернулся ко мне.— Ардова, я просил одеться для экскурсии, а не для... провокации, — процедил он сквозь зубы, но я видела, как его глаза жадно скользят по моей ключице. — Держитесь рядом со мной. Живые скульптуры мне в музее не нужны.

Мы двинулись по залам. Марк вел экскурсию мастерски. Его голос, глубокий и размеренный, разносился под сводами музея, заставляя даже самых заядлых прогульщиков слушать, затаив дыхание. Он рассказывал истории создания полотен так, будто сам стоял за спиной художников. Он объяснял состав красок, тонкости лессировки и скрытые смыслы композиций.

Но всякий раз, когда группа переходила к новому экспонату, Марк словно невзначай оказывался прямо за моей спиной. Когда он объяснял технику письма на огромном полотне эпохи Ренессанса, его рука поднялась, указывая на детали, и он почти прижался грудью к моей лопатке.

— Видишь, Кира? — прошептал он мне в самое ухо, пока все остальные рассматривали мазки. — Художник был одержим своей моделью. Он скрыл её имя в тенях, потому что хотел, чтобы она принадлежала только ему. Даже после его смерти.

Я чувствовала его горячее дыхание на своей шее и понимала, что он говорит вовсе не о картине.

Экскурсия продолжалась, но для меня всё происходящее превратилось в сюрреалистичный сон. Голос Марка обволакивал, он рассказывал о символизме и скрытых деталях, но я видела только его руки, когда он указывал на холсты, и чувствовала его взгляд, который буквально прожигал спину.

Когда объявили перерыв на перекус в музейном кафе, я поняла, что мне срочно нужно выдохнуть. В залах было душно, а под прицелом глаз Марка — и вовсе невыносимо. Шепнув Лере, что мне нужно попудрить носик, я выскользнула в длинный, пустынный коридор, ведущий к уборным. Тишина здесь была почти осязаемой, прерываемой лишь стуком моих каблуков по паркету.

Я уже почти дошла до поворота, когда из тени одной из ниш внезапно выступила высокая фигура. Я не успела даже охнуть — сильная рука перехватила мое запястье, а вторая легла на талию. В следующее мгновение Марк рванул на себя дверь ближайшей санитарной комнаты, втащил меня внутрь и с глухим стуком вдавил в стену.

Щелкнул замок. В тесном пространстве, пахнущем чистотой и его парфюмом, стало нечем дышать.

— Я не понимаю тебя, Кира, — прорычал он, нависая надо мной так, что наши носы почти соприкасались. Его глаза, обычно такие контролируемые, сейчас метали молнии. — Что ты творишь? Ты либо намеренно провоцируешь меня на дикую ревность, заставляя этих идиотов пускать слюни, либо снова пытаешься создать вокруг себя безумный хаос, чтобы я окончательно сошел с ума.

Я сглотнула, чувствуя, как по телу разливается слабость, но постаралась придать голосу твердости:— О чём вы, Марк Владимирович? Я вас не понимаю... Какая еще ревность? Я просто надела платье.

Он лишь коротко, горько усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего. Он опустился лицом так низко к моему уху, что я мгновенно покрылась мурашками. А затем я вскрикнула от неожиданности: его ладонь, горячая скользнула под вырез на спине. Медленно, дразняще он провел подушечками пальцев по голой коже вдоль позвоночника, спускаясь всё ниже и ниже, к самому краю ткани.

— Какая ревность? — прошептал он, обжигая дыханием шею. — Такая, от которой хочется вышвырнуть всех из этого музея и запереть тебя там, где никто не сможет на тебя смотреть.

Его рука замерла у основания поясницы, слегка сжав кожу. Я невольно выгнулась навстречу, прерывисто вздохнув.

— Слушай меня внимательно, Ардова, — он чуть отстранился, заглядывая мне в глаза с пугающей серьезностью. — Если из-за этого платья и твоих прогулок по морозу ты снова заболеешь... я не просто пришлю тебе фрукты. Я лично пропишусь в твоей квартире. Запру дверь изнутри и буду сам следить, чтобы ты выпивала каждое лекарство до капли. Ты поняла?

Я смотрела в его темные, одержимые зрачки и понимала, что это не угроза. Это обещание. И, боже мой, какая-то часть меня отчаянно хотела, чтобы он его выполнил.

— Поняла, — выдохнула я, почти касаясь его губ.

Марк замер, нависая надо мной, и я видела, как бешено бьется жилка у него на виске. Он намеренно медлил. Его губы находились в паре миллиметров от моих, он обжигал меня своим дыханием, но не касался, давая мне возможность почувствовать всю тяжесть его присутствия. Это была изощренная пытка: он провоцировал меня, доводил до предела, заставляя саму тянуться к нему.

Я уже приоткрыла рот, чтобы дышать глубже — воздуха в тесной комнатушке катастрофически не хватало, а напор его взгляда просто выбивал почву из-под ног. И в этот момент он сорвался.

Марк впился в мои губы неистово, почти грубо. В этом поцелуе не было нежности — только накопленная за три месяца одержимость и жажда обладания. Он целовал меня так, словно боялся, что я сейчас в ужасе оттолкну его и выбегу в коридор, расталкивая студентов. Но я не собиралась бежать. Напротив, я была готова пойти до конца, взять всё, что он давал, и, кажется, отдать в ответ гораздо больше.

Его губы безжалостно смазывали мой дорогой блеск, а горячая ладонь, что только что дразнила спину, решительно нырнула под подол платья. Когда его пальцы коснулись бедра, обжигая холодок кожи, я едва не вскрикнула. Я желала, чтобы он пробрался глубже. Глупо? Наверное. Но полгода моей «монашеской» выдержки и игры в ненависть трещали по швам.

В порыве какого-то бесстыдства я сама начала лихорадочно расстегивать его пиджак. Пальцы путались в пуговицах его безупречной рубашки, я рвалась к его телу, желая ощутить под ладонями рельеф его мышц, о которых грезила на парах, рисуя его в своей голове.

Но вдруг всё оборвалось.

Марк резко перехватил мои запястья, прижимая их к стене над моей головой. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза блестели от плохо скрываемого вожделения.

— Хватит, Кира... — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип. — Остановись.

Я смотрела на него, дезориентированная, с распухшими губами и пылающими щеками, не понимая, почему он отстраняется.

— Это не то место, — отрезал он, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю самообладания. — Я не позволю нашей первой близости случиться в туалете музея под аккомпанемент шагов в коридоре. Ты достойна большего, чем спешка в каморке.

Он отпустил мои руки и дрожащими пальцами начал застегивать пуговицы, которые я успела вырвать из петель.

— Иди к остальным, Ардова. Приведи себя в порядок. Через десять минут мы уезжаем.

++++

Вечерний декабрьский воздух за стеклом арендованного авто казался густым и искрящимся. Марк провернул всё с пугающей эффективностью: короткое распоряжение, и вся группа уже грузилась в автобус, а мы остались вдвоем на пустой парковке музея. Теперь белый снег, летящий в свете фар, превращал дорогу в бесконечный туннель из чистого серебра. Пейзаж был настолько идеальным, в его духе, что у меня перехватывало дыхание.

Но внутри машины было жарко.

После того поцелуя, который изменил всё, мне казалось, что я окончательно перехватила инициативу. Марк вел машину уверенно, но его правая рука больше не лежала на руле. Она покоилась на моем бедре. Его пальцы медленно, почти лениво поглаживали кожу, поднимаясь всё выше к краю платья.

Я замирала каждый раз, когда его ладонь останавливалась в миллиметре от того самого места, где начиналось моё полное поражение. Я ждала, что он пересечет эту черту, но он лишь едва заметно вздергивал уголок губ, продолжая смотреть на заснеженное шоссе.

Играет? О, это было чертовски приятно. Но эта недосказанность, это крошечное расстояние между его пальцами и моим телом убивало меня.

Я смотрела на его строгий профиль, на безупречную линию подбородка и чувствовала дикое, жадное желание. Я хотела поглотить его минимализм, растворить его ледяную выдержку в своем хаосе. Пусть весь мир вздыхает по этому недоступному, холодному гению. Пусть женщины в галереях оборачиваются ему вслед.

Я хотела, чтобы в этот момент они все видели нас и умирали от зависти. Потому что этот идеальный порядок, этот безупречный Марк Левицкий сейчас принадлежал мне. И только я знала, как сильно бьется его пульс под моими пальцами, когда я решаюсь на ответный ход.

— Тебе нравится этот вид, Кира? — тихо спросил он, и его рука снова двинулась, на этот раз чуть смелее.

— Вид — потрясающий, — выдохнула я, накрывая его ладонь своей и не давая ей снова замереть. — Но мне кажется, в твоей машине слишком много лишнего пространства.

Марк лишь лисьи улыбнулся, и в этой улыбке было столько снисходительного превосходства, что мне захотелось его ударить — или поцеловать до потери сознания.

— Кира, — мягко, как ребенку, объяснял он, не отрывая взгляда от заснеженной трассы. — Терпение — это тоже часть композиции. Чтобы финал был идеальным, нам нужно идеальное место. Где ничто не будет отвлекать от процесса.

Я и слышать ничего не хотела о его «стерильности». Его правильность, этот бесконечный контроль и планы на «идеальный момент» сейчас казались мне издевательством. Внутри меня полыхало, истома выжигала всё самообладание, и я поняла, что его сопротивление нужно ломать здесь и сейчас. Любым способом.

Я откинулась на кожаное сиденье и, вызывающе глядя на его точеный профиль, ляпнула первое, что пришло в голову:

— Знаешь что, Марк? Если ты не перестанешь тянуть эту резину со своим «идеальным местом», я прямо сейчас выйду из машины. Мы как раз проезжаем мимо «Оникса». Я найду там того, кто поможет мне справиться с этой истомой сегодня же. Без лишних графиков и чертежей.

Секунда тишины была такой звенящей, что я услышала шорох падающего на капот снега. Улыбка мгновенно сползла с лица Марка. Он не просто перестал улыбаться — его взгляд стал ледяным и хищным одновременно.

Он не произнес ни слова. Просто резко крутанул руль, заставляя машину взвизгнуть шинами по обочине. Мы замерли, утопая в сугробе под светом одинокого фонаря.

Марк рванул рычаг, откидывая пассажирское сиденье назад до упора, и в ту же секунду его рука, жесткая и властная, вцепилась в мой затылок.

— Клуб? — прорычал он мне в самые губы, и я почувствовала, как его тело буквально вибрирует от ярости и желания. — Ты никуда не пойдешь, Кира.

Он одним движением притянул меня к себе, пересаживая на свои колени. Я едва успела охнуть, как его губы накрыли мои в горячем, почти болезненном поцелуе. Больше не было наставлений, не было минимализма. Была только его тяжелая рука, сминающая ткань моего платья, и осознание того, что я наконец-то пробила его броню.

В тесном пространстве машины стало невыносимо жарко. Снаружи декабрь засыпал стекла пушистым белым снегом, отрезая нас от всего мира, а внутри всё пространство было заполнено запахом кожи, мужского парфюма и моего собственного возбуждения.

Марк сжал мои бедра так крепко, что завтра там наверняка останутся следы от его пальцев. Его губы оторвались от моих лишь на мгновение, чтобы он мог выдохнуть мне в шею, обжигая кожу:

— Ты хотела нарушить правила, Кира? Хотела проверить, насколько далеко я могу зайти?

Он резко прижал меня к своей груди, заставляя почувствовать каждое напряжение его тела. Его руки действовали уверенно и властно. Минималист во всём — он не делал лишних движений, но каждое его прикосновение было точным и сокрушительным. Когда он освободил меня от мешающей одежды, холодный воздух из салона на секунду коснулся кожи, но тут же сменился жаром его ладоней.

Он вошел в меня резким, глубоким толчком, заставив меня вскрикнуть и закинуть голову ему на плечо. В этом движении не было мягкости, только обладание.

— Моя непослушная муза — прошептал он, и его голос сорвался на низкий рык. — Думала, сможешь манипулировать мной? В этом хаосе, который ты устроила, работать будут только мои правила.

Он двигался ритмично и мощно, задавая темп, которому я не могла не подчиниться. Машина слегка покачивалась, а за окном всё так же безмолвно падал снег, создавая сюрреалистичный контраст между ледяной чистотой природы и тем безумием, что происходило между нами.

Марк перехватил мои руки, прижимая их к моей груди, заставляя меня смотреть ему в глаза. В них больше не было холодного расчета — только темный огонь, который он так долго сдерживал.

— Смотри на меня, — приказал он. — Забудь про свои клубы. Ты принадлежишь этому моменту. Ты принадлежишь мне.

Каждый его толчок выбивал из меня остатки воздуха и гордости. Я чувствовала, как мой «хаос» окончательно растворяется в его силе. Это была не просто страсть — это была капитуляция, самая сладкая в моей жизни. Когда наступила развязка, яркая и ослепительная, как вспышка на холсте, я поняла: война действительно закончена. И победителем в ней вышел тот, кто умеет ждать и подчинять.