Не твоя роль
- -
- 100%
- +
Позже, когда наше бешеное дыхание наконец выровнялось, Эрик лежал на спине рядом со мной, лениво и отстраненно наблюдая за тонкой струйкой серого дыма от своей сигареты, уходящей в потолок.
— Ты сегодня была чертовски хороша на переговорах в «Плазе», Нина, — нарушил он звенящую, тяжелую тишину спальни. Его голос снова был прежним — бархатным и глубоким. — Легко работалось с калифорнийцами?
— Я более чем довольна своей работой, — тихо ответила я, чувствуя, как к горлу подступает горький ком.
Я медленно перевернулась на бок, лицом в его сторону, и повыше, до самого подбородка, натянула белоснежную простыню, судорожно пытаясь выстроить между нами хоть какую-то осязаемую защиту. Хрупкую баррикаду из ткани.
— Работой, которую мне, к слову, так великодушно и вовремя подкинул именно ты. Через Пака. Ведь так, Эрик?
Эрик медленно, неторопливо повернул голову ко мне. Его темные глаза в густом полумраке корейской спальни казались бездонными, пугающими провалами, в которых не было ни единой капли человеческого тепла или жалости. Его фирменная, убийственная прямота иногда била под дых гораздо сильнее любого физического удара. Она ломала кости.
— В партнеры нужно всегда искать сильных, Нина, — спокойно, размеренно произнес он, стряхивая пепел в пепельницу на полу. — Я просто изначально, еще в четверг на рауте, прекрасно знал, что Харрис — самовлюбленный, заносчивый дурак. И я точно знал, что как только его амбиции поглощения разобьются о мою стену, он при первой же своей неудаче трусливо ударит по самому слабому, самому незащищенному звену в этой сделке. По тебе, Нина. По твоей американской лицензии и твоей репутации.
Я замерла, боясь сделать вдох. А Эрик продолжал своим ровным, леденящим тоном кукловода:
— Я намеренно позволил ему это сделать. Я убрал абсолютно все страховки вокруг тебя в тот понедельник. Я заставил тебя переводить мое молчание. Я хотел, чтобы ты своими собственными глазами, без иллюзий, увидела, как на самом деле идет игра в этом реальном мире, а не в твоих красивых бруклинских фантазиях. Переводы интеллектуальных книг — это, безусловно, прекрасное, благородное занятие для твоей романтичной, гордой души, но иногда...
— И теперь я, по твоей извращенной логике, должна быть безумно, до гроба благодарна тебе за то, что ты сначала швырнул меня под танк, а потом так изящно «спас» мою карьеру, подсунув мне этих калифорнийцев? — я горько, надрывно усмехнулась, чувствуя. Ну вот, опять начались его страшные, циничные откровения хозяина жизни.
— Ты должна наконец понять одну простую, фундаментальную вещь, Нина, — Эрик медленно протянул руку, туша сигарету, и невесомо, почти призрачно провел тыльной стороной теплых пальцев по моей горячей, влажной щеке. Его прикосновение обжигало. — В этом городе есть только один-единственный человек, который реально решает, кем ты будешь завтра, где ты будешь работать, на каком языке говорить и сколько вообще будут стоить твои золотые связки на международном рынке. И этот человек прямо сейчас находится в твоей постели.
Я попыталась отстраниться, но его пальцы жестко зафиксировали мой подбородок, заставляя смотреть ему прямо в глаза.
— Настоящая власть — это не когда ты громко, в истерике кричишь на весь мир, как Харрис, — тихо, как приговор, чеканил Эрик. — Власть — это когда ты один, в абсолютной тишине кабинета, решаешь, кто в этом городе будет услышан и поднят на вершину, а кто будет навсегда, бесследно стерт из памяти и списков. Тебе не нравится, что я контролирую твои шаги? Что я вмешиваюсь в твои переговоры?
— Нет, не нравится! — яростно выдохнула я, пытаясь вырваться из его хватки. — Моя работа, моя профессия — это моя последняя личная территория, Эрик! Моя единственная крепость, куда я тебя ни за что и никогда не пущу. Спасибо тебе за контакт с Калифорнией, бизнес-урок усвоен. Но дальше я буду справляться сама. Без твоих подачек и твоих показательных клеток!
Эрик ничего не ответил на мой бунт. Он лишь хищно, лукаво улыбнулся углами губ, внезапно придвинулся вплотную, наваливаясь всем своим тяжелым телом, и, сгребая меня в охапку вместе с простыней, поцеловал — глубоко, властно, затыкая мой крик.
— Тихо, Нина, — прошептал он мне прямо в губы, обжигая их своим дыханием. — Настоящая власть очень тихая. Перестань бороться с ней.
Он снова забирал мой воздух, мой голос, мою хваленую бруклинскую независимость. И самое страшное было в том, что в эту секунду я больше всего на свете хотела подчиниться этому ласковому душителю. Именно в эту душную июньскую ночь, в тишине спальни Мапхо, мы окончательно, безвозвратно сломались друг об друга.
Глава 13
Утреннее солнце Сеула едва пробивалось сквозь тонкие жалюзи, когда я открыла глаза. Место рядом со мной было абсолютно холодным. Эрик ушел на рассвете, оставив после себя лишь едва заметную вмятину на подушке, пустой хрустальный стакан на кухонном столе и слабый, удушающий шлейф своего парфюма.
Чтобы доказать ему — и в первую очередь самой себе, — что я всё еще сама по себе, я упрямо продолжала принимать новые сторонние заказы от корейских коммерческих компаний через агентство. Я отчаянно хотела показать Эрику, что мой голос принадлежит только мне. И что его нельзя купить контрактами из Сан-Франциско.
И это его взбесило. По-настоящему.
Сам Эрик, кажется, до конца не понимал природы этой ярости. В Нью-Йорке моя независимость была нормой, пикантным элементом игры, который его так сильно привлекал. Но здесь, в Сеуле, на его личной, фамильной шахматной доске, любая моя попытка действовать автономно воспринималась его тотально контролирующим разумом как прямая угроза безопасности. Как системный сбой, который нужно немедленно, хирургически ликвидировать.
В итоге его невидимый капкан захлопнулся с пугающей, механической точностью.
Меня вычеркнули из списка синхронных переводчиков. Просто бизнес. Ничего личного.
Об этом я узнала от господина Пака. В пятницу утром меня официально вызвал меня в офис.
Офис «Пак Медиа» всегда был моим островком безопасности. Здесь пахло старыми книгами, качественным зеленым чаем и свежей печатной краской. Сегодня офис был пустой — Пак предусмотрительно отпустил всех сотрудников на удаленку. Самое подходящее время, чтобы вручить «черную метку».
Господин Пак выглядел постаревшим на десять лет. Он сидел за своим массивным деревянным столом, медленно перебирая четки из сандалового дерева, и упорно не поднимал на меня глаз.
— Присаживайся, Нина, — тихо сказал он, указывая на свободный стул напротив.
Я села, чувствуя, как внутри меня до предела натягивается струна.
— Господин Пак, можно сразу и точно
— Твои переводы гениальны, дитя мое, — прервал он меня, и в его голосе прозвучала искренняя, отцовская горечь. — В этом-то и заключается вся трагедия. Дело давно не в твоих словах. Дело в том, чью монументальную, страшную тень видят крупные бизнесмены за твоей спиной, когда ты открываешь рот.
Он наконец отложил четки и посмотрел на меня. В его мудрых глазах было глубокое, усталое понимание.
— «Мун Групп» — это бушующий океан, Нина. А все остальные в этом городе — лишь маленькие деревянные лодки. Если океан начинает штормить по твоему поводу, лодки предпочитают уплыть как можно дальше, чтобы не утонуть первыми. Мне звонили из трех крупнейших ассоциаций переводчиков Сеула. Твое имя официально занесено в негласный стоп-лист для коммерческих, правительственных и деловых переговоров. Тебя больше никто в этой стране не наймет на живой перевод.
Внутри меня горела даже не ярость — горькая, удушающая обида. Он филигранно загнал меня в угол, лишил живого голоса, лишил возможности общаться с внешним миром тем способом, который я выбрала сама. Он запер меня внутри своих фамильных архивов.
— Нам нужно переждать эту бурю, Нина, — тихо, но твердо продолжил Пак. — Я официально прошу тебя нет, я умоляю тебя взять бессрочную паузу в устных синхронных переводах. Займись чистой литературой. Книги не умеют отказываться от контрактов из-за страха перед чеболями. Переводи мемуары, работай над архивами, над дневниками эпохи Чосон, которые я тебе дал. Это твоя безопасная гавань. Там тебя никто не тронет.
— Хорошо, господин Пак, — ответила я, поднимаясь. Голос мой звучал сухо, безжизненно. — Я займусь книгами. Вы правы. Бурю нужно переждать.
Начался мой персональный ад. Мое личное чистилище в Мапхо.
Эрик не просто проучил меня — он методично, с хирургической точностью отсек меня от внешнего мира, показав, как выглядит его тихая власть в действии. И, что было в сто раз больнее, он полностью вычеркнул себя из моей жизни. На мои сообщения он не ответил ни в тот день, ни на следующий. Телефон был мертв, словно абонента по имени Эрик никогда не существовало в этой вселенной. Это было изысканное, садистское унижение в его фирменном стиле. Кабинет на верхнем этаже его шестидесятиэтажной башни из темного стекла был неприступной крепостью, куда не было доступа простым смертным. Эрик наглядно демонстрировал мне мою истинную цену в его сеульском мире.
В Сеуле зарядили бесконечные, тяжелые июньские дожди. Небо над Мапхо стало грязно-серым, а воздух — настолько влажным и липким, что казалось, его можно резать ножом.
Я заперлась дома и работала как проклятая, до кровавых мальчиков в глазах выстукивая по клавишам перевод древних рукописей, пытаясь заглушить текстом удушающую пустоту внутри. Но к полуночи стены квартиры начинали давить на меня так сильно, что я едва не задыхалась.
В корейском высшем обществе имидж — это твердая валюта, цена которой исчисляется миллиардами вон. А вокруг фигуры наследника «Мун Групп» давно циркулировали темные, липкие слухи. В кулуарах пятизвездочных отелей Чхондам-дона шептались, что молодой господин Мун — психопат. Не в метафорическом смысле, а в самом что ни на есть клиническом. Поговаривали о его закрытых частных клиниках в Швейцарии и изолированных VIP-палатах в больнице Самсунг, чьи медицинские карты были уничтожены службой безопасности холдинга еще до того, как чернила успевали высохнуть. Его семья потратила колоссальные ресурсы, чтобы зацементировать эту историю болезни под слоем идеального пиара.
Самое жуткое заключалось в том, что когда на его пути вставали конкуренты, он не устраивал затяжные ценовые войны. Он просто убирал их с шахматной доски. Тихо, безжалостно, стирая целые корпоративные династии с лица земли так, словно их никогда не существовало. Я сама слышала эти слухи в офисе «Пак Медиа» после пары бокалов пива и всегда считала это преувеличением.
До сегодняшнего дня. Теперь я на собственной шкуре ощутила, как эта безжалостная машина стирает человека.
Каждую ночь, ровно в двенадцать, я натягивала старый дождевик и выходила на улицу. Я бесцельно скиталась по темным, размытым неоном переулкам своего района, пока ноги сами, словно по привычке, не приводили меня к круглосуточному магазину CU за углом.
Там, под хлипким пластиковым навесом, по которому оглушительно барабанили тяжелые капли дождя, сиротливо стояли те самые синие стулья.
Я садилась на один из них, поджимая под себя ноги в мокрых кедах, брала в руки баночку горячего кофе из автомата — просто чтобы согреть пальцы, — и часами смотрела на стену воды перед собой. Город вокруг меня засыпал, неоновые вывески мокли в лужах, а я упрямо, до боли в груди сидела и ждала. Вглядывалась в каждую проезжающую мимо машину, в каждый высокий силуэт под черным зонтом, надеясь, что из темноты появится он. Что его ледяная броня даст трещину. Что он придет.
В голове крутилась только одна мысль, которую я мечтала выкрикнуть ему в лицо: «Всё. Хватит. Остановись. Ты всё мне показал. Я приняла твои условия». Мне хотелось, чтобы моя ярость, мои американские амбиции, моя гордость наконец перестали разбиваться о его стеклянный небоскреб. Я была готова признать иерархию, лишь бы эта пытка тишиной прекратилась. Лишь бы сломанная птица перестала биться крыльями о прутья.
Но Эрик не шел. Пластик стула оставался мертвенно-холодным. Я была абсолютно, уничтожающе одна.
Дождь со стеной воды почти полностью размывал видимость, превращая перекресток в Мапхо в декорацию к мрачному кино.
Я подняла воротник дождевика, сделала последний глоток остывшего кофе и медленно поднялась со стула, направляясь к своему подъезду. Я шла, глядя себе под ноги, и не замечала ничего вокруг.
Сеул оказался пугающе маленьким городом для нас двоих. В Нью-Йорке можно было раствориться в многоликой, равнодушной толпе Манхэттена, затеряться среди миллионов лиц, прикрывшись старыми наушниками. Нью-Йорк прощал анонимность, он подпитывал её. Сеул же требовал анкету, статус и идеальный фасад. Здесь у каждого переулка были глаза, у каждого высотного здания — уши.
И пока я шла к дверям, пытаясь склеить осколки своей иллюзорной независимости под угасающим ночным небом, я не знала, что на противоположной стороне улицы, в глубокой тени раскидистого клена, уже второй час неподвижно стоит неприметный серый автомобиль с выключенными габаритами.
Внутри салона, в полумраке, тускло светился маленький экран профессиональной цифровой камеры. Мужчина, сидевший на заднем сиденье, плавно покрутил кольцо длиннофокусного объектива, ловя в фокус лицо Нины, освещенное розовым неоном вывески CU. Щелканье затвора было полностью поглощено шумом сеульского ливня.
Объектив неотрывно вел её до самой двери подъезда, делая четкие, серийные снимки: её поникшие плечи, мокрые волосы. Человек в машине сделал еще несколько кадров, а затем опустил камеру и набрал короткое сообщение на телефоне, отправляя его на защищенный европейский сервер.
Игра, развернувшаяся на улицах Сеула, была гораздо масштабнее и грязнее, чем думала Нина. И самое страшное было в том, что об этом третьем, невидимом наблюдателе, который взял американку на прицел, пока еще не знал даже сам всемогущий Мун Ён Кван.
Глава 14
Дома меня ждала оглушительная, тяжелая и почти физически давящая тишина.
Я не стала включать свет в прихожей. Зачем? Чтобы еще раз увидеть в зеркале бледную тень женщины, у которой отобрали голос? Я просто прошла вглубь темной гостиной, села на подоконник напротив огромного панорамного окна и, обняв колени, молча смотрела на то, как ночной Сеул лениво загорался миллионами неоновых огней. Отсюда, с высоты Мапхо, мегаполис казался раскинувшимся до самого горизонта гигантским стеклянным ульем, где у каждого была своя ячейка, свой жесткий регламент и своя цена. У всех, кроме меня. Меня из этой системы просто вычеркнули.
В районе трех часов ночи, когда город наконец немного притих, а зной уступил место предрассветной прохладе, мой телефон на прикроватной тумбочке резко завибрировал. Звук разорвал ночную дремоту, как выстрел.
Я вздрогнула, и сердце предательски пропустило удар. Подсознательно, с глупой, рабской надеждой я ожидала увидеть на экране сообщение от Эрика. Одно слово. Один знак того, что изоляция окончена. Но дисплей настойчиво мигал совершенно другим, полузабытым именем.
На экране светилось: Emmy J.
Эмми. Мой бывший координатор из первого лингвистического агентства в Нью-Йорке. Я плотно подрабатывала у неё на фрилансе, когда только-только поступила в Колумбийский университет, перебиваясь случайными заработками и еще даже не зная о существовании господина Пака. Мы не общались уже несколько месяцев, хотя время от времени, помня о моей безупречной репутации, она подкидывала мне редкие, но безумно дорогие заказы. Чисто на американской земле.
Я нащупала трубку на тумбочке и смахнула блокировку экрана. — Алло? — мой голос прозвучал хрипло, с явными следами накопившейся за эту адскую неделю усталости.
— Нина, дорогая! Прошу прощения за такой дикий, непотребный час, я совершенно запуталась в этих чертовых часовых поясах! — голос Эмми в трубке был привычно милым, быстрым, кокетливым, но в нем отчетливо слышалось странное, глубокое напряжение, совершенно ей не свойственное. — Ситуация абсолютно экстренная, форс-мажор. Мне только что передали крупный, полностью закрытый заказ. И клиент категорически, до инея на проводах, настаивает, чтобы переводила именно ты. Сказал, что ему нужен лингвист исключительно с жесткой нью-йоркской школой синхрона. Я сообщила, что ты сейчас находишься в Южной Корее, и, представь себе, это заказчика очень устроило! Кажется, он американец корейского происхождения. Короче говоря, он сейчас тоже в Сеуле, но связался с нами через нью-йоркский офис в поисках проверенного человека.
Я помассировала переносицу, заставляя затекший мозг соображать в три часа ночи. — Эмми, в Сеуле сейчас глубокая ночь... Что за заказ? Какой профиль? Юриспруденция? Финансы?
— В том-то и дело, что нет! Ему нужно перевести старые, рукописные семейные дневники и мемуары его дальнего родственника для личного архива семьи в Штатах. Странный запрос, правда? Человек сидит в Корее, на родине лучших переводчиков, но ищет конфиденциальной помощи именно у «своих» из Нью-Йорка, демонстративно обходя все местные сеульские бюро. Нина, я озвучила ему просто астрономическую, запредельную цену, учитывая срочность, ночной звонок и логистику. Думала, откажется. Но он согласился вообще не глядя! Наоборот, мгновенно перевел на наш счет тройной депозит. Ты в деле?
— Хорошо, Эмми. Спасибо. Пришли мне детали почтой, я посмотрю спецификацию утром, — прошептала я, чувствуя, как по спине между лопаток пробежал странный, липкий холодок.
Я медленно опустила телефон на колени, продолжая смотреть на неоновые капилляры Сеула.
Эрик перекрыл мне кислород в этой стране. Он внес мое имя в глухие черные списки всех местных коммерческих и правительственных ассоциаций. Он думал, что запер меня в четырех стенах. Но кто-то в этом городе оказался достаточно умен, влиятелен и, главное, циничен, чтобы легко перебить его королевскую ставку. И этот «кто-то» обратился за помощью через полмира, разыскав мое старое, пыльное американское агентство. Кто-то очень смелый..
Ровно в девять часов утра я набрала указанный в письме Эмми корейский номер. На том конце провода мне ответил мужчина с безупречным, лениво-вальяжным английским языком. Никакого намека на корейский акцент — чистый, породистый выговор потомственного уроженца Верхнего Ист-Сайда.
Незнакомец вежливо, но абсолютно безапелляционно настоял на том, что сам пришлет за мной машину. Он коротко пояснил, что временно живет далеко за пределами Сеула, в провинции, а начать работу необходимо как можно скорее, поскольку «объем рукописного текста колоссальный, а время не ждет».
И ровно через час у подножия моего скромного дома в Мапхо уже послушно урчал мощным двигателем белоснежный спортивный кабриолет.
Мы стремительно оставили душные, раскаленные бетонные джунгли Сеула позади. Городской пейзаж за окном быстро сменился сочной, густой, почти изумрудной зеленью элитного закрытого конного клуба, запрятанного в холмах провинции Кёнгидо. Стоило мне выйти из машины у главного здания, выполненного из дорогого темного дерева и камня, как в нос ударил резкий, концентрированный запах: дорогой обработанной кожи, свежескошенной утренней травы и конского навоза. Это был честный, приземленный и безумно дорогой запах загородного богатства, который мгновенно, как щелчком, выбивал из головы любые мысли о стерильных зеркальных небоскребах Каннама и давящей роскоши отеля «Плаза». Здесь пахло старыми, легализованными деньгами.
Пожилой кореец в безупречной ливрее и белых перчатках молча, коротким поклоном пригласил меня следовать за ним. Он проводил меня к открытой деревянной террасе, расположенной у самого тренировочного манежа.
За угловым столиком в полном одиночестве сидел мужчина. На нем не было привычного для сеульских боссов строгого, застегнутого на все пуговицы делового костюма — лишь простая льняная рубашка глубокого синего цвета с небрежно, хаотично закатанными до локтей рукавами. А на столе, несмотря на ранний утренний час, уже стояла в тяжелом серебряном ведре со льдом запотевшая бутылка баснословно дорогого шампанского.
— Всё еще носишь свои дурацкие кеды, Нина? — негромко произнес он, внимательно глядя на меня через непроницаемые темные очки.
Его английский был безупречен, с тем самым легким, едва уловимым нью-йоркским апломбом. — В Нью-Йорке, на Пятой авеню, они смотрелись на тебе куда органичнее, дорогая. Здесь, в Сеуле, они выглядят как затянувшаяся и не очень удачная попытка побега.
Я замерла на самом пороге террасы, чувствуя, как внутри все инстинкты завопили об опасности. Этот голос. Этот издевательский, скользящий тон. Я никогда не видела этого человека вживую, лицом к лицу, но его породистое, чертовски красивое и донельзя циничное лицо слишком часто мелькало в корейской светской хронике и таблоидах рядом с фамилией Мун. Только, в отличие от стерильного, идеального пиара Эрика, имя этого парня всегда шло в контексте громких корпоративных войн, ночных дебошей в закрытых клубах Итэвона и бесконечных судебных исков от акционеров.
— Кан Джу Вон, — я не спрашивала, я просто сухо констатировала факт, чувствуя, как внутри до предела натягивается невидимая струна.
— Для близких друзей — просто Джулиан, — он наконец медленным движением снял очки и ослепительно, живо улыбнулся. В его глазах плясали опасные, искрящиеся чертики. — Но раз уж ты приехала сюда с таким суровым, почти прокурорским выражением лица, мы можем начать сразу с официозного «Господин Кан». Садись, Нина. Шампанского?
— Слишком рано для алкоголя, господин Кан, — я холодно опустилась в глубокое плетеное кресло напротив него, аккуратно поставив сумку на деревянный пол. — Вы могли нанять любого топового переводчика в Сеуле. Одним щелчком пальцев. Учитывая вашу... известность и колоссальные ресурсы вашей семьи. Зачем весь этот цирк с фриланс-агентством в Нью-Йорке?
Джулиан весело, от всей души рассмеялся. Его смех был громким, подвижным, абсолютно живым — полная, оглушительная противоположность редким, скупым и леденящим кровь усмешкам Эрика.
— В этом чертовом городе любые секреты живут меньше, чем утренняя газета, дорогая моя, — Джулиан сделал неторопливый глоток из своего хрустального бокала, явно смакуя момент моего замешательства. — Я прослышал в кулуарах, что ты чертовски хороша в своем деле. А мой дорогой кузен, Мун Ён Кван, как никто другой в этой стране, знает толк в исключительном, штучном качестве. Я же с детства привык забирать себе только самое лучшее. К тому же... я безумно люблю разгадывать сложные, чужие загадки. Игры — это ведь так весело, тебе не кажется?
— Видимо, свежие слухи к вам сюда запаздывают, — я демонстративно огляделась по сторонам, оценивая масштабы конного клуба. — Далековато вы живете от Сеула, господин Кан. Мой голос больше ничего не стоит на рынке. Я «черный лебедь», забыли?
Джулиан опять заразительно рассмеялся, но в этой веселости не было тепла. Он внезапно подался вперед, положив локти на столик, и его глаза опасно, хищно блеснули в утренних лучах солнца.
— Я ведь видел вас вдвоем, Нина. Полгода назад, в Нью-Йорке, возле закрытого клуба «Bee». Эрик тогда смотрел на тебя так, словно ты — какой-то редчайший, бесценный артефакт, который он случайно нашел в мусорном баке и зачем-то решил оставить себе, нарушив все правила гигиены. Он всегда менял женщин как дорогие перчатки, выкидывал их из своей жизни еще до того, как они успевали запомнить его полное имя. Но ты... Ты как заевшая, проклятая пластинка в его идеально отформатированной, роботизированной голове. Он просто не может тебя выключить. Зачем он притащил тебя сюда, в Сеул, Нина? Что за шоу вы устроили в деловом квартале Каннама?
— Я нахожусь здесь исключительно по работе, — отрезала я, чувствуя, как под кожей начинает медленно циркулировать привычный лед. — Мой контракт с «Пак Медиа»...
— Ой, только не надо мне лгать, ладно? Избавь меня от этой скуки, — Джулиан поморщился, недовольно махнув рукой, на запястье которой блеснули коллекционные часы стоимостью в хорошую квартиру. — В этой консервативной, насквозь прогнившей стране никто, слышишь — никто не прилетает из Нью-Йорка «просто по работе», когда за её спиной невидимой, монументальной тенью стоит наследник «Мун Групп». У него в подчинении целый штат первоклассных лингвистов, готовых ради одного его взгляда сдать свои дипломы и души в утиль. Чем именно ты его зацепила, Нина? Какой у тебя секрет?
— Вы наняли меня через Эмми, чтобы я перевела какие-то старые записи для вашей семьи, — я сделала глубокий, медленный вдох, изо всех сил стараясь держать лицо и не поддаваться на его дешевые, скользкие провокации. — Это единственная причина, по которой я здесь нахожусь. Другие услуги — информационные, аналитические или личные — я не оказываю. Сколько у меня времени на ознакомление с текстом?
Джулиан лукаво прищурился, откинувшись на спинку плетеного кресла. На тренировочный манеж в этот момент как раз вывели огромного вороного жеребца. Конь заметно нервничал, дико прядал ушами, шумно, прерывисто фыркал и косил крупным глазом в сторону густых декоративных туй, обрамлявших дальний конец гостевой парковки. Животное словно на инстинктах чувствовало там чье-то чужое, глубоко неестественное присутствие.