Не твоя роль
- -
- 100%
- +
Джулиан на секунду скользнул быстрым взглядом по кустам вслед за конем, его брови едва заметно дрогнули, но он даже не обернулся. Всё его хищное, концентрированное внимание было по-прежнему приковано ко мне. Он смотрел на меня так, как смотрят увлеченные энтомологи на какую-то экзотическую, неведомую бабочку, которая по глупой ошибке залетела в банку к ядовитому пауку.
Я поняла всё без слов. Он использовал эту дурацкую рукопись как идеальный, юридически чистый предлог. Ему просто жизненно необходимо было вытащить меня на свою личную, полностью защищенную территорию, подальше от всевидящего ока и прослушек его кузена.
— Ладно, Нина. Вижу, ты настроена на суровый, скучный бизнес. Никакого шампанского и девичьих секретов, — Джулиан лениво щелкнул пальцами в воздухе.
Помощник, до этого момента неподвижно и беззвучно стоявший в густой тени деревянной колонны террасы, тут же подошел к столу и бережно положил перед нами увесистую, массивную папку. Кожаный темный переплет был сильно потертым по краям, а бумага внутри — пугающе пожелтевшей, хрупкой и явно ломкой от времени.
— Это личные дневники моего прапрадеда, — тон Джулиана мгновенно, в одну секунду сменился на серьезный, деловой, хотя в глубине его темных зрачков всё еще плясали опасные, издевательские чертики. — Он был одним из тех безумцев, кто в прошлом веке строил самый первый, кровяной и грязный фундамент того, что сегодня во всем мире гордо называют «Мун Групп». В те времена они с предками Эрика были не просто коммерческими партнерами — они были связаны одной кровью, общими тайнами, предательствами и грехами. Моя ветвь семьи, которая сейчас живет в Штатах, очень «американская». Они хотят издать эти мемуары в Нью-Йорке как дань памяти. Мне нужен перевод, который передаст не просто сухой текст, а сам... жестокий дух той эпохи. Саму изнанку.
Я осторожно, едва дыша, протянула руку и коснулась кончиками пальцев пожелтевших страниц. Из папки отчетливо пахнуло сыростью, архивной пылью и старым временем. Это был колоссальный, невероятный вызов для лингвиста. Сложный, глубокий художественный перевод, требующий месяцев кропотливой работы с историческими контекстами.
Но я прекрасно понимала: Джулиану было абсолютно плевать на прапрадеда и его мемуары.
Он привез меня сюда, чтобы детально изучить. Ему, видимо, до боли в зубах, до нервного тика было интересно: что же в этой бледной нью-йоркской девчонке такого особенного? Красивая? Да, безусловно. Умная? Очевидно. Но Эрик Мун мог получить абсолютно любую женщину этого мира — от голливудских актрис первой величины до дочерей премьер-министров и наследниц европейских конгломератов. Почему же он мертвой хваткой вцепился именно в меня? Почему он держит эту хрупкую игрушку рядом с собой, ломая ради неё собственные жесткие корпоративные графики и устраивая бесконечные бесконтактные войны на лингвистическом рынке Сеула?
Джулиан внезапно снова подался вперед, и его лицо окончательно потеряло всякое беззаботное выражение плейбоя. Маска слетела. Mask dropped.
— Мне просто безумно интересно, Нина... — тихо, почти интимно произнес он, и в его голосе впервые прорезалась та самая фамильная, леденящая кровь порода Мунов, от которой хочется бежать без оглядки. — Ты вообще отдаешь себе отчет в том, с кем ты спишь? Насколько Эрик клинический, законченный психопат, если он хоть на секунду ослабит свой хваленый, искусственный самоконтроль?
Я замерла, переставая дышать. Мои пальцы так и остались лежать на пожелтевшей странице дневника.
— Мне очень интересно, меня просто распирает от любопытства, — продолжал Джулиан, и на его губах заиграла змеиная, торжествующая улыбка. — Если ты всё это прекрасно знаешь... то почему ты, черт возьми, до сих пор здесь, в Сеуле? Почему ты упрямо продолжаешь играть с ним в эти опасные кошки-мышки, вместо того чтобы купить билет в один конец до JFK и бежать из этой страны без оглядки? Что именно удерживает тебя рядом с монстром?
Хотела бы я и сама знать точный ответ на этот вопрос. Потому что пока вокруг меня были только мужчины, которые пытались выдрессировать меня под какой-то свой, известный только им проект.
— Господин Кан, — я подняла на него свой самый холодный, прямой и несгибаемый взгляд, собирая остатки гордости в кулак. — Я — профессиональный переводчик. Очень хороший переводчик. И я работаю не на «Мун Групп» и не на Эрика лично. В Сеул я приехала по официальному приглашению «Пак Медиа». Если вы вытащили меня в этот конный клуб только для того, чтобы вовлечь в свои грязные семейные или корпоративные войны с кузеном — я пас. Я не участвую в подобных играх. Всё, чем я могу вам помочь — это сделать безупречный, качественный перевод этих рукописей за те безумные деньги, что вы заплатили агентству. Так что давайте определимся прямо сейчас, пока машина не уехала: вам нужен высококлассный лингвист или собутыльник для кулуарных сплетен?
Джулиан несколько секунд молча, не мигая, смотрел на меня, словно переваривая мою арктическую наглость. А затем снова сокрушительно, оглушительно рассмеялся, откинувшись на спинку кресла и восторженно, как ребенок, захлопав в ладоши.
— Ты потрясающая! Нет, правда! — сквозь смех выдохнул он, вытирая пальцем уголок глаза. — Ты отчаянно пытаешься казаться невинной дурочкой, но при этом у тебя зубы поострее, чем у половины директоров нашего совета правления холдинга. Мы определенно будем отличными друзьями, Нина. Просто лучшими!
Он резко замолчал и многозначительно, медленно кивнул головой в сторону дальней гостевой парковки клуба, где среди аккуратно подстриженных декоративных кустов стояли редкие дорогие автомобили.
— Но должен тебя огорчить, дорогая. Ты можешь сколько угодно закрывать глаза, можешь прикрываться своими контрактами со стариком Паком и делать вид, что тебя это всё не касается. Но если ты упрямо не хочешь видеть то, что происходит вокруг тебя, это вовсе не значит, что тебя саму в этом городе никому не видно.
Я резко обернулась, инстинктивно следуя за его тяжелым взглядом.
Там, на раскаленном асфальте парковки, прямо рядом с белоснежным кабриолетом Джулиана действительно застыл тяжелый черный седан с наглухо поднятыми тонированными стеклами. Сердце упало куда-то в бездну. Эрик? Он выставил за мной наружное наблюдение? Что?
— Это разве не за тобой хвост? — Джулиан откровенно забавлялся, с садистским удовольствием глядя на то, как я стремительно бледнею. — Правда в том, Нина, что ты уже по самые уши в нашей фамильной игре. И твой Ледяной принц ни за что не выпустит тебя со своего шахматного поля живой.
— Если вы хотите, чтобы я сделала перевод, мне нужно работать, господин Кан, — я резко поднялась со своего места, судорожно, до боли в пальцах прижимая к груди увесистую кожаную папку со старыми дневниками его прапрадеда. Мои руки слегка дрожали, но я изо всех сил старалась этого не показывать. — Пожалуйста, прикажите вашему водителю отвезти меня обратно в город. Прямо сейчас.
— Как угодно, моя прекрасная системная ошибка, — Джулиан тоже поднялся, его улыбка была широкой, хищной и предвкушающей. — Забирай рукописи. Изучай. Мы ведь только-только начали наш первый, ознакомительный раунд.
Я почти бегом, спотыкаясь, направилась к выходу с террасы, мечтания об одном — поскорее скрыться от его проницательных, видящих насквозь глаз.
Джулиан Кан остался стоять у стола. Он лениво потянулся, собираясь допить шампанское, как вдруг его взгляд снова зацепился за тот самый черный седан, на который он только что указал Нине. Машина медленно, бесшумно тронулась с места, разворачиваясь вслед за уходящей девушкой. И в этот момент полуденное солнце под определенным, острым косым углом полоснуло по лобовому стеклу седана, на долю секунды сделав его прозрачным для наблюдателя сверху.
Джулиан замер с бокалом в руке на полпути к губам.
Внутри салона, на переднем пассажирском сидении, сидел мужчина. В его руках была профессиональная цифровая камера с огромным, тяжелым длиннофокусным объективом, направленным ровно на удаляющуюся Нину. И это был точно, стопроцентно не человек из личной охраны Мун Ён Квана. Служба безопасности Эрика использовала другие лица, другие премиальные марки машин и совершенно иной, чистый и незаметный корпоративный почерк. Эти люди в седане работали грязно, торопливо и... чуждо.
Вальяжная улыбка Джулиана мгновенно испарилась, обнажив жесткий, холодный, истинно муновский оскал. Чертики в его глазах мгновенно сдохли. Он медленно, со стуком опустил бокал на стол, провожая седан тяжелым взглядом.
«О как, — отстраненно подумал Джулиан, доставая из кармана брюк телефон. — Значит, за Бруклин цепляется не только мой дорогой братец. Кто-то еще открыл в Сеуле сезон охоты на эту птичку. И Эрик об этом ни хрена не знает».
Спустя секунду в ледяной тишине обсидианового кабинета на верхнем этаже бизнес-центра «Мун Групп» тускло мигнул экран телефона Эрика.
Пришло сообщение от Джулиана.
Эрик небрежным движением разблокировал экран. На дисплее высветился снимок черного автомобиля с крупным планом номерного знака. И короткая подпись внизу:
«Подарок тебе».
Джулиан прекрасно знал, что делает. Он просто принес эту добычу на порог к главному хищнику Сеула. Он знал природу Эрика: его издерганному, деструктивному мозгу, запертому в тишине и игноре, сейчас жизненно необходима была кровь. Джулиан буквально скормил ему этих людей, давая Эрику легальный повод выпустить своих демонов с поводка и разорвать любого, кто посмел приблизиться к его «антидоту».
И пока я ехала на заднем сиденье кабриолета обратно в Мапхо, подставляя лицо прохладному встречному ветру и совершенно не понимая, какое колоссальное, уничтожающее торнадо начинает закручиваться вокруг моей головы. Слова Кан Джу Вона о клиническом безумии Эрика набатом стучали в моих висках, отдаваясь физической болью. Я упрямо, как безумная, прижимала к себе эту новую кожаную папку как щит.
Глава 15
Июль обрушился на Сеул удушливым, липким маревом. Город переключился в режим выживания: раскаленный асфальт исходил сизым паром, а тяжелый, перенасыщенный влагой воздух казался осязаемым, почти жидким. Кондиционеры в коворкингах и кофейнях надрывно гудели, пытаясь изгнать субтропическую жару, но стоило сделать шаг на улицу, как легкие заполняла плотная, горячая взвесь из выхлопных газов и запахов раскаленного мегаполиса.
Я пыталась спрятаться от этого города в архивных записях. Но настоящей проблемой стали не трудности перевода, а внезапное, оглушительное молчание Мун Ён Квана.
После нашей последней тяжелой встречи Эрик словно испарился. Он не появлялся, он полностью игнорировал меня. Я несколько раз пыталась написать ему, один раз даже позвонила, когда лавина мыслей стала невыносимой. Но на экране неизменно оставалось сухое «Доставлено», а в трубке раздавались длинные, равнодушные гудки. Это молчание изматывало сильнее его жестких рамок. Оно лишало меня последней опоры.
Зато Джулиан появлялся в моей жизни с регулярностью и бесцеремонностью навязчивой рекламы. Наше общение быстро превратилось в бесконечный, изнуряющий танец на грани жесткого сарказма.
В первый раз он перехватил меня в Старбаксе на Мапхо. Я уныло ждала свой заказ, когда над ухом раздался его вкрадчивый, слишком бодрый для девяти утра голос:
— Айс-американо? Серьезно, Бруклин? Этот напиток буквально пахнет офисным конформизмом и депрессией. Забирай сумку, мы едем в Инчхон есть королевских крабов.
— Джулиан, я никуда с тобой не поеду, — я попыталась обойти его, но он преградил мне путь, сверкая своей белозубой улыбкой плейбоя.
— Обижаешь. Крабовые клешни сами себя не разломают, а тебе жизненно необходим йод для стимуляции мозговой деятельности. Ты выглядишь так, будто три дня переводила инструкции к корейским стиральным машинам.
В Инчхон я, конечно, не поехала, но крабов он в итоге заказал прямо к моему подъезду — в огромном термобоксе, с запиской: «Не благодари, спасаю твою mental stability».
Второй раз был еще абсурднее. Было около двух часов ночи. Накатила удушливая сеульская жара, мой мозг перестал воспринимать буквы и слова, и я в растянутой домашней футболке, с пучком на голове и в стоптанных шлепках поплелась в круглосуточный CU на углу за дынным мороженым Melona. Я стояла у открытого холодильника, прислонившись лбом к ледяному стеклу, когда сзади раздалось вежливое покашливание. Я обернулась и чуть не выронила пачку мороженого. Джулиан сидел на пластиковом стуле прямо внутри минимаркета — в безупречном дизайнерском смокинге, с расстегнутыми на верхние пуговицы шелковой рубашкой, а в руке держал... баночку бананового молока за полтора доллара.
— Ты что здесь делаешь? И почему в смокинге?! — прошипела я, оглядываясь на заспанного кассира.
— Скучал на унылом благотворительном приеме в «Шилле», — Джулиан вальяжно закинул ногу на ногу, салютуя мне баночкой молока. — Сбежал через черный ход. Вспомнил, что одна строптивая переводчица живет неподалеку и наверняка страдает бессонницей или корпит над очередным печатным творением. Решил заскочить за молоком.
Я скрестила руки на груди, окинув его ледяным, полным скепсиса взглядом, и ядовито усмехнулась:
— Конечно. Это ведь единственный круглосуточный магазин в этом городе, Джулиан, и только здесь есть банановое молоко. Конечно. Какое потрясающее совпадение.
Джулиан даже бровью не повел. Он лишь тихо рассмеялся, отпивая из баночки, и в его глазах блеснул опасный, азартный огонек:
— Раскусила, Бруклин. Одобряю твой выбор, кстати, — он кивнул на дынный лед в моей руке. — Садись. Составлю тебе компанию.
Наши диалоги всегда были полны таких взаимных подколок. Я огрызалась, злилась, но раз за разом ловила себя на том, что иду с ним пить кофе. Просто чтобы не сойти с ума в четырех стенах от той звенящей, удушающей тишины, которую оставил после себя Эрик. Джулиан был моим легальным наркозом.
Он шутил, паясничал, травил байки о сеульской элите, но при этом оставался чертовски профессионален в одном: он ни разу, ни единым словом или намеком не обмолвился о том, куда пропал глава «Мун Групп». Хотя «пропажей» это сложно было назвать. По телевизору его показывали регулярно. Эрик жал руки министрам, открывал новые логистические узлы в Пусане, резал красные ленточки. Он существовал везде — в новостях, на билбордах, в разговорах прохожих. Везде, кроме моей жизни.
И Джулиан, заталкивая в рот очередное пирожное, смотрел на эти экраны вместе со мной, а потом переводил на меня свои проницательные глаза и с улыбкой говорил:
— Ну что, Бруклин, погнали кататься по ночному городу? Врубим музыку погромче, чтобы заглушить этот пафосный мир холдингов.
В один из таких дней, после встречи с Ниной, Джулиан без предупреждения вошел в главный кабинет Эрика на верхнем этаже бизнес-центра. Атмосфера в комнате была ледяной — мощные кондиционеры работали на максимум, отсекая июльскую жару. Эрик сидел за столом из черного обсидиана, просматривая отчеты. Его лицо казалось высеченным из мрамора.
Джулиан вальяжно опустился в кресло, закинув ногу на ногу, и бросил на полированную поверхность журнального столика ключи от машины. Маска беззаботного плейбоя на мгновение соскользнула с его лица.
— Я вижу, мой подарок пришелся тебе по душе, брат, — Джулиан смотрел на брата и продолжил: — Вообще, удивительно смелые люди, не находишь? Они решили, что нашли твое слабое место.
Эрик даже не поднял глаз от документов, но воздух в кабинете, казалось, упал еще на несколько градусов.
— Они ошиблись. У меня нет слабых мест.
— Теперь они тоже это знают, — Джулиан подался вперед. — Удивительно, конечно, насколько люди могут быть глупы, что игнорируют не только свои инстинкты, но и слухи. Удивительно.
Эрик медленно поднял глаза. Его взгляд был настолько тяжелым и фиксирующим, что Джулиан невольно напрягся.
— Ты закончил? — негромко спросил Эрик. Его голос звучал пугающе спокойно.
Джулиан усмехнулся, но в этой усмешке не было прежнего задора. Он внимательно смотрел на брата, словно складывал в голове сложнейший пазл.
— Знаешь... я долго не мог понять, что именно в ней такого есть, — тихо, почти завороженно произнес Джулиан. — Она не модель, не дочь министра, колючая, упрямая бруклинская девчонка. Но сейчас, глядя на то, как ты из-за неё перевернул весь Сеул... Я наконец понял. Ты нашел в ней тишину, Эрик.
Эрик ничего не ответил. Он просто смотрел на брата, и это глухое, темное молчание было красноречивее любых слов.
— Это же факт, — продолжал Джулиан, чувствуя, как по спине пробегает легкий холодок от взгляда кузена. — Рядом с ней твоя издерганная, деструктивная, больная психика стабилизируется. Её голос, её упрямство — это твой личный белый шум, который глушит твоих внутренних демонов. Она дает тебе покой. Но ты понял, что попал в зависимость? Именно поэтому ты сейчас залег на дно и игнорируешь её? Ты боишься, что эта девчонка контролирует твой разум сильнее, чем совет директоров. Я прав?
Эрик по-прежнему молчал. Он лишь на секунду крепче сжал перьевую ручку в руке, и по этому едва заметному движению побелевших пальцев Джулиан понял: он попал точно в цель. Он открыл главную, самую охраняемую тайну Мун Ён Квана.
Семья Мун никогда не была просто богатой. В Южной Корее термин «чеболь» ассоциируется с деньгами и политическим весом, но в случае Мунов это было нечто большее — кастовость, уходящая корнями в древнюю королевскую аристократию. Их влияние веками впитывалось в корейскую землю вместе с кровью и золотом. Они управляли жизнями людей задолго до того, как в Сеуле появились первые стеклянные небоскребы.
Но у древней, слишком чистой крови всегда есть обратная сторона. Вырождение, скрытые ментальные девиации и пороки, о которых в клане было принято молчать под угрозой смерти.
1998 г.
Лето в семейном поместье на острове Чеджу, над заливом неделями висело душное предгрозовое марево. В огромной гостиной из белого мрамора тогда пахло дорогими лекарствами и тяжелым, удушающим страхом. Врачи, выписанные из Швейцарии и Америки, сидели с опущенными головами перед председателем Муном. Они только что озвучили диагноз старшего наследника — клинический психопатизм: отсутствие эмпатии, неспособность распознавать чужую боль. Мозг семилетнего Эрика работал как стерильный, деструктивный компьютер, генерирующий постоянное, изнуряющее внутреннее напряжение. В те дни маленький Мун Ён Кван мог часами сидеть в абсолютной темноте, методично и без единого звука ломая крылья пойманной на террасе чайке. Его личный шторм уже тогда требовал чьей-то крови, а взрослые в панике искали решение по всему миру.
Но всё произошло абсолютно случайно. В один из дней на виллу приехала сестра отца со своим сыном, маленьким Кан Джу Воном. Шестилетний Джулиан был обычным, несносным, живым ребенком.
Джулиан просто забрел в комнату к Эрику, волоча за собой огромную коробку игрушек. Не спрашивая разрешения, он устроился прямо на ковре, заваленном сложными чертежами и какими-то взрослыми бумагами. Он вел себя как хозяин мира: громко напевал глупую детскую песню, без умолку болтал, комментировал каждое свое движение и разыгрывал целые баталии со своими пластиковыми солдатиками. Вокруг него стоял сплошной, непрекращающийся, чистый детский шум.
И случилось то, что швейцарские профессора позже назовут чудом, аномальной биологической стабилизацией. Стоило этому шуму заполнить комнату, как Эрик замер. По какому-то необъяснимому природному коду, голос младшего брата, его смех и эта хаотичная суета подействовали на его изнуренную психику как мощнейший транквилизатор. Внутренний шторм в голове Эрика, этот вечный, сводящий с ума гул, впервые затих. Медицинские датчики, закрепленные на его запястье, зафиксировали, как пульс семилетнего психопата стремительно замедляется, выравниваясь до идеальной, здоровой нормы.
Эрик долго, завороженно и молча смотрел на поющего Джулиана своим тяжелым, немигающим взглядом. А потом... просто спокойно сел рядом и вернулся к своим делам. Без единой вспышки агрессии он принялся методично высчитывать и строить невероятно сложные, геометрически безупречные замки из Лего. Джулиан продолжал шуметь, а Эрик внутри этого шума наконец-то обрел свой покой.
Взрослые застыли на пороге, боясь пошевелиться. Отец Джулиана, человек амбициозный, мгновенно понял, какую ценность представляет его сын для будущего главы холдинга, и с этого дня фактически привязал Джулиана к Эрику невидимой, но прочной цепью. Они спали в соседних комнатах, ездили только вместе, дышали в один такт. Эрик, не способный на человеческие чувства, привязался к брату страшной и собственнической «любовью». Джулиан стал его вещью. Его личным артефактом, неприкосновенность которого каралась смертью.
2005 г.
Закрытый британский пансион «Хэрроу»
Джулиану было тринадцать, а Эрику четырнадцать. Он до сих пор помнил тот день в мельчайших, леденящих душу деталях: плотные английские тучи, пахнет дождем, сырой землей и старым викторианским кирпичом. Четверо старшеклассников-британцев зажали высокомерного корейского мальчишку в тупике за спортзалом. Толчок в грудь, разбитая губа, издевательский смех. Они собирались проучить чужака.
Эрик узнал об этом через десять минут. Он пришел один. Четырнадцатилетний Мун Ён Кван не кричал, не звал охрану. В его глазах не было подростковой ярости — там царила идеальная, мертвая пустота. Он ударил лидера компании первым. Четко, профессионально, сокрушительно. Слышался сухой, мерзкий хруст ломающихся костей. Одноклассники застыли в ужасе, не в силах пошевелиться — они впервые видели перед собой не сверстника, а хладнокровного хищника.
Эрик методично, с каким-то хирургическим садизмом вбивал лицо парня в мокрый гравий. Раз за разом. Тяжелый ботинок опускался на чужую грудную клетку. Кровь брызжет на серую школьную форму, но он даже не морщится. Его лицо кажется маской, высеченной из камня. Эрик замер только тогда, когда обидчика едва спасли подоспевшие врачи.
Тогда тринадцатилетний Джулиан впервые заглянул в бездну своего брата. Семье Мун пришлось выплатить баснословные миллионные компенсации, чтобы замять международный скандал и спасти Эрика от тюрьмы. Но Джулиан... Джулиан не сбежал. Он принял этого монстра. Он понял, что Эрик защищает его мир так, как умеет. Насмерть.
Вскоре после того случая его мать, не выдержав вечного, удушающего страха за сына, подала на развод и увезла Джулиана в Нью-Йорк. Она думала, что спасла его. Но их ментальная, извращенная связь с братом оказалась сильнее океана. Время и расстояние были бессильны. Джулиан рос, превращаясь в блестящего, ироничного плейбоя, тратил миллионы на машины и вечеринки, но неизменно, раз за разом, сам возвращался к брату в Сеул. Потому что искренне, глубоко любил этого неизлечимо больного человека. Он добровольно согласился играть роль шута и бездельника при грозном вице-президенте, просто чтобы быть рядом и вовремя гасить его вспышки ярости. Он гордился тем, что он — единственный, кто может подойти к Эрику в момент безумия и остаться в живых.
И именно поэтому появление Нины Варт стало для Джулиана таким ударом.
Когда он впервые понял, как она влияет на Эрика, Джулиана пробила острая, неожиданная ревность. Это было почти физически больно — осознавать, что какая-то бруклинская девчонка за несколько месяцев смогла дать Эрику ту абсолютную тишину, которую сам Джулиан пытался собрать для него по крупицам всю свою жизнь. Она стала для Эрика новым, куда более мощным артефактом. Антидотом высшей пробы.
Но Джулиан не был бы Джулианом, если бы позволил этой ревности разрушить их мир. Он быстро спрятал свою обиду за привычной маской цинизма и сарказма. Он стал просто наблюдателем. И чем больше он следил за Ниной, тем больше ловил себя на мысли, что она ему действительно нравится. Не как женщина — он никогда бы не посмел покуситься на то, что принадлежало Эрику, — а как друг. Гордая, умная, колючая, она была настоящей.
Джулиан смотрел со стороны, понимая, что теперь их трое в этой золотой, опасной клетке под названием Сеул. И он сделает всё, чтобы эта хрупкая тишина, которую они так долго искали, не взорвалась чудовищным крахом. Потому что иначе, это затопит всех.
Джулиан вальяжно потянулся в кресле, забрал со стола свои ключи от машины и звонко крутанул их на пальце, полностью переключаясь на деловой тон.
— Ну так что, кузен? — Джулиан закинул ногу на ногу, весело прищурившись. — Раз уж у нас освободилось немного эфирного времени. Какие будут указания от генералитета холдинга?
Эрик даже не шелохнулся. Он медленно опустил ручку на стол. Его взгляд — абсолютно чистый, лишенный каких-либо эмоций, глубокий и фиксирующий — остановился на лице брата. В этом взгляде уже не было личного шторма. Включился вице-президент «Мун Групп».