- -
- 100%
- +
— А он не провинциальный, то есть?
— Нет. Поездил по стране, побывал в Треоле даже. А вот свою единственную дочь их отец держал взаперти, не давая света белого видеть. Растил её на рыцарских романах. Вот и вырастил. Откуда только понятливость взялась, в таких-то условиях?
Жан неопределенно повел плечами.
— Бывают люди, которые приобретают характер вопреки воспитанию.
Камер-фрейлина хохотнула, точь-в-точь как Императрица.
— Месяц ссылки и посмотри, как ты поумнел! Страшно смотреть на тебя! Может, ты ещё кого-нибудь заколешь? Глядишь, и в Сенат тогда войдешь.
Адъютант нервно отозвался схожим смешком.
— Нет, благодарю. Если бы это действительно я убил Себастьяна, то повторения подобной дуэли мне бы не хотелось.
— Жан, — голос Клариче стал тише, и сама она вмиг посерьёзнела. — Ты можешь рассказать мне, что у вас с ним произошло?
— Не могу, — грустно ответил адъютант. — Не имею права, хотя, видит Кетер, ты, наверное, единственный человек, с которым мне хотелось бы поделиться.
Камер-фрейлина долго и задумчиво всматривалась в глаза юноши, затем склонилась в реверансе, полноценном, совсем не дружеском, и молча удалилась. Жан ещё несколько минут буравил взглядом пресловутую дверь, а затем вышел в неё же. Он не хотел возвращаться в свои комнаты, но долг в лице Дитриха фон Ланга его ожидал именно там.
*Комнаты адъютантов Её Величества располагались в пристройке к женскому крылу. Здесь же находилась зала, в которой, согласно уставу, должна встречаться Императрица со своими верными слугами. Она и встречалась, целых пять раз за три года службы Жана.
Комнаты располагались друг напротив друга. Они были идентичны, но каждый раз, когда назначался новый адъютант, для его покоев придворный мастер изготавливал большое деревянное панно, изображающее герб счастливца под императорской короной. Если адъютант погибал на службе, панно отправляли его семье как дар, а если уходил в отставку — вешали среди прочих в коридоре маленькой адъютантской пристройки.
Жан де Риш стоял перед покоями погибшего друга и смотрел на стену около дверей. Здесь должны были когда-нибудь повесить герб Неелей — две рычащие морды черных волков на фиолетовом поле. Стена была вызывающе голой.
— Чем-то помочь, Ваше сиятельство?
Жилистый служка тихо подкрался справа.
— Дитрих фон Ланг уже здесь?
— Да, он во дворе. Мы разгружаем его вещи.
— Хорошо, скажи, что виконт де Риш у себя и готов открыть бутылку красного Буревестного за знакомство.
Мальчишка поклонился и убежал к лестнице. Адъютант же зашёл к себе, скидывая на одно из кресел пальто и оружие. В комнатах было прохладно — как только он ушёл на встречу с Императрицей, окна приоткрыли. Жан считал себя существом хладнокровным как ящерица, и не любил мороза, но даже он почувствовал разницу между надушенной за ночь спальней и коридором, когда выходил утром.
Он закрыл все окна кроме одного и подошёл к целларету1. У Жана хранилось несколько вин, преимущественно “своих”. Герцогство Натьер, обширный лесной край к югу от Гамьятских гор, производило добрую часть вин для Империи. Среди дубрав и рощ то тут, то там встречались виноградники, совершенно разные по сортам, но неизменно плодородные. В Риндье, родном графстве Жана, находилась Буревестная бухта, на берегу которой на холмах рос одноимённый сорт винограда. Это вино было не слишком терпким, но и не сладким. Злые языки называли его “никаким”, но правда в том, что когда человек говорил слово “вино”, представлял себе он именно Буревестное красное. Императрица особенно любила этот сорт, потому, когда Жан только заступил на службу, поговаривали, что Она хочет держать около себя удобный канал связи с виноградниками Риндье. Эти пересуды были, мягко говоря, глупыми. Как будто бы Её Величество не могла достать любое количество Буревестного по щелчку пальцев без наследника графа под рукой.
Жан достал одну из самых старых бутылок своей крошечной коллекции. Он хранил её для особого случая, но по пути в столицу поразмыслил и рассудил, что если откладывать ещё дольше, то случай так и не настанет.
Не дожидаясь гостя, он отлил половину бутылки в декантер. Если Клариче была права в своих суждениях, а это случалось если не всегда, то часто, фон Ланг не заставит себя ждать. Он, как она выразилась, был исполнительным.
В дверь постучали через десять минут. Жан бросил короткое “Войдите!”, и на пороге возник Дитрих. Рослый худой мужчина с тёмно-русыми волосами, подвязанными лентой, одетый в бурый дублет, остановился, не проходя вглубь комнат.
Жан, пока не оборачиваясь, сделал глубокий вдох и выдох. Нужно было привыкать быть вечно весёлым адъютантом, своим поведением дающим понять, что он столь же всемогущ, что и Димитрий, а, может, и влиятельнее — Нешскому шальная дуэль с другом не сошла бы с рук. Скорее всего. Сколь бы ни тяготило де Риша убийство Себастьяна, посторонним знать об этом было не обязательно.
— Проходите, проходите, друг мой! Смею надеяться, именно друг, а не враг, всё же нам одно дело делать! — Жан взял бокалы, чтобы наполнить их, и развернулся, кивком указывая на ближайшее кресло.
Дитрих сел на предложенное место и вежливо улыбнулся, принимая вино. Портупею со шпагой снял и положил на диван рядом.
— Испытываю схожие надежды, сударь. Не хотелось бы пополнить счет ваших побед, — беспокойно отозвался гость.
Жан про себя закатил глаза, вслух отвечая с хитрым прищуром:
— Решительно не понимаю, о чем вы, — он поднял фужер. — За верную службу, долгую жизнь и любимую женщину!
Дитрих, улыбаясь уже смелее, звякнул своим бокалом о бокал Жана. Де Риш отпил, и новый знакомец повторил за ним.
— Устроились?
— Сейчас этим занимаюсь. Из-за паводков у гор пришлось задержаться. Теперь меньше времени на осмотр и привыкание. Сразу в бой, так сказать.
— Да, мне тоже погода помешала, но мы на месте, и это главное. Платье вам уже выдали?
— Пока что нет. Я так полагаю, после присяги осчастливят. Разве нет?
— Не обязательно. Вообще вы уже, наверное, можете его надевать, все и так знают, кем вы станете в ближайшие дни. Спите, в конце концов, вы уже в адъютантском крыле.
— Хм, верно, — протянул Дитрих. Отпил. — Её Величество сказала, что о моих обязанностях поведаете мне вы.
— Да тут и говорить не о чем. Время от времени Императрица даёт нам задания, мы их выполняем. Задания могут быть общими на двоих или личными. Обязательно сделать именно то, что она просит. Без импровизаций и инициатив. Первое время, по хорошему, все приказы должны быть для меня одного, а вы на подхвате, смотрите и учитесь, но мне уже поступил приказ, которым я буду занят безраздельно. Скорее всего, первое время я буду в столице, а потом вместе со всем двором в Карногате, так что с любым вопросом или просьбой подходите. Но чует моё сердце, это ненадолго.
Дитрих крутил полупустой бокал в руке, поигрывая вином.
— Личные задания всегда тайные? Вы мне не можете рассказать, чем вам предстоит заниматься?
— Даже общие — тайна. А для одного — тем более. В присяге адъютанта есть отдельные пассажи о секретности наших миссий. Однако об этом моём назначении вы в любом случае скоро услышите, как и весь двор, — Жан скорчил скорбную моську, покачивая ногой. Обнаружил, что уже выпил бокал и долил ещё, чуть больше, чем положено.
— Бывает, что у нас нет дел?
— Нет, такого не бывает, — хохотнул де Риш. — Конкретных заданий может не быть. В такие дни мы выполняем обязанности почетного караула и телохранителей Императрицы. Выезжаем с Ней в город. Стоим, сверкая золотой шнуровкой на доломанах рядом, пока Она, допустим, принимает послов. Собственно, большую часть времени вы и будете этим заниматься. Особенно сейчас, после нападения на принцессу. Мне придётся отлучиться, так что, подозреваю, вас Она не отпустит от себя далеко. Нужно показать, что корона под защитой.
Жан задумался, формулируя, что хотел сказать.
— Неочевидной деталью нашей службы является сосуществование со свитой Императрицы. Её фрейлины в большинстве своём обыкновенные барышни. Дамы как дамы, ничего особенного. Но есть несколько девушек, с которыми нам придётся очень тесно общаться.
Дитрих, который в этот момент допивал первый бокал, закашлялся.
— В каком смысле?
Жан скривился от неуместных инсинуаций.
— Не в том значении, о котором вы подумали, сударь. Успокойтесь. У Её Величества есть две камер-фрейлины — Домника Драгулеску и Клариче Фиоре. Они — приближенные Императрицы, выполняют те же задачи, что и мы, только не покидая двора. В основном. Маркиза Драгулеску сейчас как раз отбыла в свою марку по приказу Её Величества. Часто о выполнении задания или о промежуточных итогах нам нужно давать рапорт именно им. Или же сопровождать их куда-нибудь инкогнито. Обычно меня ставили в пару с Клариче, а Себастьяна — с Домникой. Скорее всего, так и останется. Это значит, что о вашем задании будут знать трое: вы, Императрица и маркиза. И больше никто.
— А мы что-либо знаем об их делах?
— Редко. Только если нужно вместе куда-то ехать. Те обрывки информации, которые до меня долетали периодически, говорят о том, что их работа такая же тайная и важная, как и наша, — Жан подлил вина в бокалы, а затем задумчиво уставился на тикающие часы. — Интересно, приносят ли они клятв...
Дитрих помолчал, обдумывая новые данные. Потом осторожно заговорил:
— Прошу прощения, что лезу не в своё дело...
— Если вы спросите о смерти Себастьяна, сударь... — предостерегающе начал Жан.
— Нет, нет! Меня другое интересует.
— Тогда лезьте, — благосклонно отсалютовал Жан, повторяя жест Димитрия.
— Разве Фиоре не... кхм... шионы?
Жан развеселился.
— Чьи?
— Что?
— Чьи шпионы? Если мы, конечно, берём данное утверждение за правду.
— Ну... Императора.
— Так... и в чём проблема?
— Им можно доверять?
Жан расхохотался.
— Интересный вопрос. У меня есть встречный. А мы все, в том числе Её Величество, кому служим?
Дитрих смутился, зарываясь носом в свой бокал. Он был из тех людей, кто, пьянея, становится молчалив и склонен ко сну, Жану это было видно как солнце в ясный день.
— Именно. Я вам больше скажу, “сеть” Фиоре отныне ваш полезный инструмент. Часто, если нас посылают в другой город, мы подаем рапорты именно так: через Фиоре. Приходим в церковь, просим исповеди и рассказываем, что нужно донести до ушей Её Величества. Мы можем и со своим личным соколом всюду ездить, или же пользоваться городскими. Но это долго и чаще всего неудобно. Во всех монастырях, соборах и церквушках знают наши знаки отличия, исповедь будет принимать священник или священница понимающая, что и кому нужно передать, — Жан задумался. Он почувствовал, как неожиданно всего два бокала дали ему в голову, но остановить себя не успел. Его уже понесло. — Меня всегда интересовало, почему люди так относятся к нашим воцерковлённым герцогам? Перешептываются, шипят, недолюбливают. Говорят за спиной, что эти “злобные пауки” протянули свою паутину всюду, и никому нельзя чихнуть без их ведома. И всё равно, после всех слухов и плохих слов, маршем идут на службу в ближайшую церковь. Причем сами идут, никто их туда не тащит. Все — и крестьяне, и мещане, и дворяне. На исповеди ходят, ну вы подумайте! Опять же — сами! Вы бы знали, сударь, как часто я слышал нечто на подобии “Нужно освободить теургизм от влияния этих проклятых Фиоре!” И каждый раз это лишь пустые фразы. Потому что как бы кто ни хотел видеть церковь “свободной”, жить долго и умереть в старости хочется всем. А это сложно будет провернуть, если Император проглядит поднимающийся мятеж, который зальёт кровью полгосударства. Отдельный вопрос, насколько эта паутина выполняет свои задачи, если все знают, что это за задачи…
Дитрих, ошарашенный неожиданным философским дискурсом, сидел и моргал. Жан в мыслях дал себе подзатыльник.
— Прошу прощения. Давно не пил, очень легко мне язык развязало. Я бываю тяжел, если приму на грудь.
— Кхрм… Я заметил.
— Ещё вопросы? — после неловкой паузы спросил Жан.
— Никаких.
— Вот и замечательно. Тогда допиваем бутылку, и я вас провожу к мастеру Ривеннану. Он шьёт адъютантам платья. Прекрасный весёлый мужичок. Он мне как-то голову чуть не проломил... хотя... я слишком мало выпил, чтоб об этом рассказывать.
Дитрих, всё ещё пребывающий в состоянии прострации, угукнул и опрокинул в себя полный бокал вина.
Жан смотрел на своего нового сослуживца и молча молился Кетеру, прося уберечь Дитриха от невозможных выборов и глупых поступков. Когда он был совсем маленьким, то часто с отцом и матерью ходил на службы. Поступив в распоряжение Императрицы, перестал. Церковь больше не ощущалась как обитель Творца, теперь она была полевым госпиталем или военным штабом. Не раз после стычек Жану врачевали раны в кулуарах Собора Святой Аргеи, когда идти ко двору в окровавленном доломане было категорически нельзя. Не раз он выслушивал приказ от Её Величества, переданный через церковных соколов.
Семь месяцев назад, остановившись в дорожной гостинице для небольшой передышки, они с Себастьяном знатно напились и их потянуло на откровенности. Во тьме исирской ночи они пришли к неожиданному выводу: оба адъютанта молились молча, а исповедовались только сами себе. Никто из них не имел действительных духовников, только связных, и естественным образом они привыкли жить в себе, хороня любые тревоги в закоулках памяти. Себастьян тогда рассмеялся, утверждая, что надо им обоим жениться на каких-нибудь простодушных крестьянках, а потом запереть их в своих замках, чтобы можно было хоть с кем-то делиться переживаниями, не опасаясь огласки. Жана такое предложение, сказанное казалось бы в шутку, испугало. Но сейчас он понимал, что сколь бы ни было оно ужасным, может быть это был единственный способ не погибнуть от разрыва сердца в скором времени. Сердце не бездонное, и слишком много переживаний оно не сможет удержать.
Дитрих попробовал схохмить, неловко и невпопад. Жан рассмеялся, будто это была лучшая шутка из всех, какие он слышал.
Глава 5. Клариче Фиоре
Сразу после разговора с Жаном, камер-фрейлина направилась в покои Её Высочества. К Императрице прибыли гонцы от королевы Весттора с дарами по случаю предстоящего Маскарада. Тельма и так оттягивала приём, дольше заставлять послов ждать было не допустимо. На это время место у постели больной заняла Клариче.
В просторной спальне окна были раскрыты нараспашку, ветер трогал белоснежные портьеры. В этой комнате стоял свежий весенний холод, и Клариче, как и прочим визитёрам, приходилось надевать меховой плащ при входе. Больной мороз был не страшен — Аспасия его просто не замечала из-за неспадающего жара. И всё равно она куталась во множество одеял, хотя и утверждала, что озноба нет. Мастер Кайдзен заверял, что свежий воздух способен отогнать любую заразу. Он часто это повторял, и Клариче с каждым разом было всё сложнее себя удержать от саркастического ответа. Однако мастер практически всегда оказывался прав — императорский медикус знал своё дело. Он уже дал Её Высочеству все микстуры, какие только можно было. Дело оставалось за малым: ждать результатов. Проблема в том, что он лечил тело, а надо было — дух.
Клариче давно это поняла, как и, наверное, Императрица.
То количество всевозможных зелий и трав, которые в неё влили, могло и лошадь поднять из могилы, но пухлощекую принцессу почему-то не спасало. Вывод напрашивался сам собой: Аспасия просто не хотела выздоравливать.
— Ваше Высочество? — Клариче присела в кресло у камина. Огонь развели специально для визитёров, до кровати тепло едва ли доходило. Сзади висела чудовищная картина с медведями, и Клара слабовольно радовалась, что сидит она к ней спиной.
Больная лежала так же, как и несколько часов назад, когда Клариче отошла по поручениям Императрицы. Из-под горы одеял виднелась рыжеволосая макушка и сами волосы, разметавшиеся по подушке. Ещё угадывался один глаз, закрытый, но Клариче была уверена — принцесса лишь притворяется спящей. Люди во сне как правило тише дышат.
— Ваше Высочество, прошу прощения, что тревожу, но, может, вам станет лучше, если…
— Мне станет лучше, если тебе к шее привяжут камень и бросят на дно Увра, дрянь.
Камер-фрейлина по-кошачьи склонила на бок голову, изучая новое поведение Аспасии. Раньше она вовсе не говорила.
— Я виновна перед вами, что упустила яд. Мне стоило самой попробовать эти грешные пирожные, Ваше Высочество. Не один кусочек, а больше. И ваш напиток тоже. Вы ведь знаете, как я переживаю и корю себя за случившееся!
— Ты не переживаешь. Для тебя не имеет значения, как я себя чувствую. Всё, что тебя волнует — выполнила ли ты приказ моей матери! Могу поздравить — ты превзошла себя!
Одеяла зашевелились. Аспасия резко поднялась, сев. Она была одета в белое ночное платье, насквозь промокшее от пота. В нос Клариче ударил запах болезни и грязи, но она не сморщилась. Наоборот, заглядывала в лицо принцессы преданными большими глазами.
— Что вы такое говорите, Ваше Высочество?! Я бы не посмела..!
— Молчать, псина! Ты — убийца! Слушать не хочу, что ты мне скажешь! И видеть тоже! Пошла вон! — из глаз больной полились слёзы, а зычный голос отразился от стен. Кларе даже почудилось, что портьеры колыхнулось от него.
— Ваше Высочество, я не могу! Императрица… — Клариче упала на колени, судорожно соображая как заставить Аспасию сбавить тон. Визг девушки, должно быть, слышали на окраинах столицы.
— Ты ещё жива только потому, что Эвана здесь нет! Как только он приедет, я всё расскажу ему! И он прикончит тебя! Прикончит как бешеную шавку! — принцесса кричала, рыдая, и яростно мяла край платья в руках. Послышался треск ткани, но она не обратила внимания. — Он будет убивать тебя медленно! Так же медленно, как ты убивала моего сына!
Клариче тоже пустила слезу, подползая к кровати. Шпик, сидящий за стеной, обязательно передаст эти слова Императрице, а Она уже непременно обсудит их с Кларой. Но любой выговор не шел ни в какое сравнение с тем, что истерику мог услышать посторонний.
— Ваше Высочество… Что вы… Как я.. Святая Аргея… Я… — Клариче начала задыхаться.
— Хватит! Прекрати спектакль! Как ты смеешь разыгрывать эту жалкую сценку передо мной?! Как смеешь ты даже рот свой поганый открывать?!
— Ваше Высочество! — воскликнула Клариче. Аспасия замолчала, удивившись ответному крику. Камер-фрейлина у самой кровати села на пятки и судорожно схватилась за край мокрого платья принцессы. — Ваше Высочество, с вами поступили чудовищно! Отравитель заслуживает смерти, вы правы! Но не смейте хулить вашу матушку! Государыня не может спать и совсем ничего не ест. Она переживает за вас, как за себя! Мы с прочими фрейлинами каждое утро через силу кормим Её! Вы не представляете, как мы молимся за вас и ваше здоровье! И как молится Она! Всю прошлую ночь Императрица провела в Соборе Святой Аргеи, неустанно молясь Защитнице! Его Величество тоже был там! Он стоял на коленях пред ликом Святого Кетера и умолял Его оградить вас от бед!
Клариче утёрла слёзы платьем принцессы.
Аспасия проследила за эти действием, а затем легла на подушки и вновь укрылась с головой. Больше она не произнесла ни слова.
Камер-фрейлина ещё четверть часа сидела у кровати, всхлипывая и бормоча что-то нечленораздельное, а потом последовала примеру принцессы: сделал вид, что заснула. Она не закрыла глаза, это было не обязательно — Аспасия всё равно не видит её лица, но выровняла дыхание, сделав его мерным и медленным, как учил отец.
Прошел час, а затем и два. Солнце прошло зенит, начиналась вторая половина дня. Ноги Клариче затекли и начали болеть, но она боялась, что если встанет, то вновь навлечет на себя гнев, оттого сидела, прислонившись к кровати и терпела. Принцесса так и не заснула. Наконец, скрипнула дверь, и по хархирским коврам зашуршало чьё-то платье. Клара закрыла глаза.
Неизвестная вышла в центр комнаты, остановилась, видимо оглядывая раскрывшуюся картину, а затем тихо подошла к Клариче. Она склонилась к лицу камер-фрейлины. Клара сосредоточилась, вспоминая в уме таблицу умножения. Самой сложной частью в инсценированном сне для неё всегда было держать в узде свои глаза. Они постоянно норовили посмотреть то в одну сторону, то в другую, даже под закрытыми веками, а такие движения заметны со стороны.
— Сударыня, — шепотом позвал девичий голос. Клара сразу узнала Ивонет, но не пошевелилась.
— Суд…
— Толкни эту дрянь. Может, разбудишь, — хрипло отозвалась Аспасия из-под одеял.
— Ой! — пискнула Ивонет, отпрыгивая от кровати и сразу же приземляясь в глубокий реверанс. — Ваше Высочество, я думала, вы спите.
— Нет. Она — да. Забери её отсюда.
— К-Конечно! — Ивонет начала тормошить Клариче. Не сильно, но ощутимо.
Камер-фрейлина изобразила своё лучшее “пробуждение”, со сладким, совершенно не куртуазным, зевком. Она сонно посмотрела на гостью, возвращая во взгляд осмысленность, а затем испуганно вскочила, болезненно охая от ощущения своих ног, заозиралась и сбивчивым шепотом спросила:
— Который час?
— Полдень прошел. Вас зовет Её Величество. Мастер Кайдзен сменит вас здесь, — так же тихо ответила Ивонет.
— Да, хорошо. Идём, — Клариче в последний раз осмотрела принцессу, грустно вздохнув, и вышла из комнаты. Девушка засеменила следом. В кабинете, через который они проходили, жил Агерджи — любимый пёсик принцессы, золотистый чистокровный пайцф. Как и прочие пайцфы, он был криклив, пуглив и злобен. Сейчас его держали здесь, чтобы он своей бодростью духа не перенапрягал больную — ей нужно отдыхать. Но он не скучал: все, кто проходили к Аспасии, обязательно гладили его, а порой и приносили что-нибудь вкусненькое.
Вот и сейчас, он радостно уплетал жирную колбасу, пока его с умилением разглядывал мастер Кайдзен. Заметив девушек, медикус отвлёкся от созерцания и тепло поприветствовал:
— Добрый день, сударыни. Как Её Высочество?
— Добрый, мастер. Спит. Надеюсь, что поправляется, — ответила камер-фрейлина, кладя на тахту меховой плащ.
— Понятно, — скорбно выдохнул мужчина и, не прощаясь, прошёл в спальню. За ним тенью скользнул вошедший в двери гвардеец из личной стражи Императора и другая фрейлина Императрицы — Роза. Они с Клариче на ходу обменялись кивками.
Солнце медленно но верно начинало греть. Сквозь витражи дворцовых коридоров пробивался не только свет, но и тепло. Клариче шла вперёд, упруго ступая по полу, чтобы прочувствовать мышцы голени. Они жутко болели.
*Тельма Хион устроила для послов королевы Маргарет скромный, но изысканный приём. Она пригласила во дворец Серафину Раэль — самую известную столичную певицу. Чтобы посмотреть оперы с её участием, в Аргею приезжали с другого конца света. И порой, очень редко и только по просьбе особенных людей, она выступала на частных торжествах и балах.
В малом приёмном зале, украшенном сотнями свечей, на возвышении стояла леди Серафина и исполняла арию Луцинии из “Легенды о Катале”. В полукруг вокруг неё расположились вестторцы в забавных национальных костюмах, несколько служителей двора и фрейлин.
Луна скользит по тихим ветвям сада,Где каждый ствол — души моей мольба.Мне в этой жизни ничего не надо,Лишь чтоб тебя вернула мне судьба.В тот год, когда ушел ты в край далёкий,Сказав “прощай”, мой избранный, Катал,Я в тишине, в печали одинокой,Сажала вишню, чтоб ты путь домой сыскал.Клариче и Ивонет остановились в проёме боковых дверей. Императрицы не было. Камер-фрейлина вопросительно подняла бровь. Иво растерянно поёжилась в ответ.
Никто из собравшихся не обратил на них внимания.
— Вы долго. У Её Высочества всё хорошо?
Ивонет подпрыгнула, а Клариче молча обернулась. Елизавета Звонельская, ещё одна фрейлина Императрицы, стояла в коридоре позади них. Русая девушка с добрым смеющимся лицом даже сейчас улыбалась, хотя за последние дни свита Её Величества, кажется, вовсе разучилась этому обыденному действу.
— Без улучшений.
— Что ж, ясно. Ну ничего, принцесса у нас бойкая. Выкарабкается! — Лиз кивнула, как бы в подтверждение своих слов, и тут же обратилась в слух.
Проходит год — и саженец короткийВ сухую землю падает тайком.Ищу твой след на опустевшей тропке,Скрывая в горле горький слёзный ком.А сад растёт, смыкаются вершины,Весной кипит в нём белый океан.Но нет вестей из той чужой теснины,Где ты пропал, где порох и туман.— Как же она поёт… — мечтательно протянула Ивонет.
— И правда, — откликнулась Лиз.
Клариче просто слушала. У леди Серафины был чарующий контральто. Низкий медовый голос обволакивал и тянул за собой во времена становления молодой Империи. Он баюкал и будоражил. Рассказывал историю о бедной принцессе Луцинии, отправившей жениха на войну и так и не дождавшейся его возвращения. Гостья пела, а перед взором как будто цвёл вишневый сад. Клариче была готова поклясться, что своими глазами видела несчастную принцессу, увядающую под белыми кронами деревьев от несчастья разлуки. Безжалостное время превращало девушку в женщину, а потом и в старуху. А сад, как назло, только ширился.