О Том, Кто Есть. Часть 9. От реформы Церкви до Фомы Аквинского: христианский мир XI–XIII веков

Никита умер в конце XI века, вероятно около 1090 года. Его наследие продолжило существовать прежде всего в студийской и аскетической традиции. Через него Симеон Новый Богослов получил гораздо более устойчивое место в византийской духовной литературе, а его собственные произведения стали одним из звеньев, связывающих духовную традицию X-XI веков с позднейшим византийским исихазмом.

Поэтому Никиту Стетата нельзя рассматривать исключительно как биографа Симеона. Он был самостоятельным богословом, который развивал учение об очищении, созерцании и обожении, занимался антропологией и духовной жизнью, защищал студийскую монашескую традицию и участвовал в полемике с латинским Западом. Его деятельность показывает, что византийское богословие XI века не сводилось ни к философской учености Пселла, ни к институциональной церковной политике. Наряду с ними существовала мощная монашеская традиция, для которой главным вопросом оставалось преображение человека и его реальное участие в жизни Бога.

Евстратий Никийский (ок. 1050 - ок. 1120) принадлежит уже к переходной эпохе между XI и XII веками. Он был одним из наиболее образованных византийских богословов своего времени, митрополитом Никии, философом и комментатором Аристотеля. Его деятельность особенно важна для истории византийской философии потому, что у него соединяются две традиции, которые иногда ошибочно рассматривают как противоположные: христианское богословие и серьезное изучение античной философии. Евстратий не просто сохранял тексты Аристотеля и не ограничивался школьным объяснением отдельных терминов. Он самостоятельно обсуждал философские проблемы, спорил с Аристотелем там, где считал это необходимым, использовал позднеантичную неоплатоническую комментаторскую традицию и одновременно пытался применять философскую аргументацию к богословским вопросам. Именно поэтому он является одной из наиболее интересных фигур византийской интеллектуальной культуры начала XII века.

Евстратий получил образование в Константинополе и был учеником Иоанна Итала. Это обстоятельство само по себе показательно. Итал был наиболее заметным представителем философского движения, связанного с Пселлом и возрождением интереса к Платону, неоплатонизму и античной философии. Впоследствии Итал был осужден за ряд философско-богословских положений, однако Евстратий не принял его осужденных взглядов и дистанцировался от учения своего наставника. Тем не менее он сохранил от этой интеллектуальной среды интерес к античной философии и особенно к логике. Позднейшая византийская традиция уже не могла рассматривать философию как нечто внешнее христианской культуре: вопрос состоял скорее в том, каким образом философские методы и учения должны соотноситься с христианским вероучением.

Карьера Евстратия развивалась в эпоху Комнинов. Он получил известность как ученый и богослов и был близок к императорскому двору Алексея I Комнина. Впоследствии Евстратий стал митрополитом Никии. Анна Комнина, сама принадлежавшая к исключительно образованной среде Константинополя, высоко отзывалась о его интеллектуальных способностях и особенно о его умении вести аргументированную дискуссию. Ее характеристика Евстратия важна еще и потому, что она показывает, каким авторитетом он пользовался в образованной византийской среде.

Особенность Евстратия заключается в том, что философия для него была не только историческим предметом. Он считал логическое рассуждение необходимым инструментом богословия. Особенно высоко он оценивал силлогистическую аргументацию Аристотеля. В одном из наиболее известных высказываний Евстратий даже утверждал, что Христос в спорах с иудеями пользовался силлогизмами. Современный читатель может воспринять такую формулировку как анахронизм, но для самого Евстратия она выражала вполне серьезную мысль: если правильное рассуждение позволяет человеку последовательно вывести заключение из истинных посылок, то оно может служить и защите христианского учения. Логика не является соперником откровения; она является инструментом, с помощью которого можно раскрывать логические следствия уже принятых истин и опровергать противоречащие им положения.

Эта позиция особенно интересна в сравнении с Иоанном Италом. Итал также придавал огромное значение философии и диалектике, однако его деятельность вызвала подозрение в том, что философские положения начинают использоваться как самостоятельный критерий для определения христианской истины. Евстратий стремился избежать такого положения. Он не отказывался от философского рассуждения, но считал, что оно должно работать внутри христианской догматической рамки. Поэтому его собственная карьера показывает, что осуждение Иоанна Итала не означало прекращения изучения философии в Византии.

Главная часть философского наследия Евстратия связана с Аристотелем. От него сохранились комментарий ко второй книге "Второй аналитики" и комментарии к первой и шестой книгам "Никомаховой этики". Это особенно существенно для истории византийской философии, поскольку между сохранившимся комментарием Аспасия II века и систематическими комментариями Евстратия существовал огромный промежуток. Современные исследователи отмечают, что именно Евстратий и его современник Михаил Эфесский стали важнейшими представителями нового этапа византийской работы с "Никомаховой этикой": Евстратий комментировал I и VI книги, а Михаил Эфесский - другие части произведения.

Это не случайное возрождение интереса. Комментарии Евстратия и Михаила были связаны с образованной средой Комнинов и, по современным реконструкциям, с интеллектуальными интересами Анны Комниной.

В XII веке в Константинополе возникла новая волна систематического чтения Аристотеля, причем "Никомахова этика" стала одним из важных текстов для этого процесса. Поэтому Евстратий представляет собой не одиночного энтузиаста, случайно заинтересовавшегося Аристотелем, а участника более широкого возрождения аристотелевской философской культуры в Византии.

Особенно интересен сам способ, которым Евстратий комментирует Аристотеля. Он не всегда стремится точно восстановить первоначальный смысл каждой фразы. Комментарий для него является самостоятельным философским произведением. Он объясняет текст, сопоставляет его с другими философскими положениями, вводит собственные рассуждения, привлекает более ранних комментаторов и иногда сознательно отходит от Аристотеля. Исследователи поэтому характеризуют его метод как одновременно зависимый от античной комментаторской традиции и значительно более свободный по отношению к комментируемому тексту. Евстратий фактически создает собственную философскую дискуссию вокруг Аристотеля.

Особое место занимает его комментарий к первой книге "Никомаховой этики". Первая книга Аристотеля ставит фундаментальный вопрос: что является высшим человеческим благом? Аристотель начинает с наблюдения, что всякое искусство, исследование, действие и выбор стремятся к некоторому благу. Поэтому необходимо определить такое благо, ради которого выбираются остальные цели. Для человека оно оказывается связано со счастьем, eudaimonia, которое Аристотель рассматривает как деятельность души в соответствии с добродетелью.

Евстратий принимает эту исходную постановку, но существенно расширяет ее философский смысл. Он рассматривает проблему высшего блага не только в рамках аристотелевской этики, но и через более широкую платоническую и неоплатоническую традицию. Поэтому у него появляется более отчетливая вертикальная структура блага: существуют различные блага и различные уровни человеческого совершенства, но высшая цель должна быть связана с тем, что превосходит обычные человеческие цели. Здесь особенно заметно влияние неоплатонической идеи уподобления высшему началу.

Именно это делает его комментарий исторически важным. Евстратий не просто передает Аристотеля в неизменном виде. Он читает его через интеллектуальную традицию, которая в поздней античности уже пыталась согласовывать Платона и Аристотеля с неоплатонической метафизикой. Поэтому его комментарий является одновременно аристотелевским и неоплатонически окрашенным. Современные исследования особенно подчеркивают его значение для истории учения об уровнях добродетели. Евстратий интерпретирует добродетели как способ движения человека к более высокой форме совершенства и связывает высшие формы добродетельной жизни с уподоблением Богу.

Здесь возникает важная особенность его понимания добродетели. Добродетель может существовать на разных уровнях. Одна и та же кардинальная добродетель может быть присуща человеку в обычной нравственной жизни, но может существовать и в более высокой форме, когда человек уже ориентирован не просто на правильное устройство земной жизни, а на уподобление Богу. Эта идея имеет неоплатоническое происхождение, но Евстратий вводит ее непосредственно в интерпретацию Аристотелевой этики. Поэтому его комментарий стал одним из каналов, через которые представление о различных уровнях добродетели позднее вошло в латинскую средневековую философию.

При этом нельзя превращать Евстратия в простого сторонника Платона против Аристотеля. Его задача значительно сложнее. Он работает именно с аристотелевским текстом и использует аристотелевскую терминологию, но считает необходимым интерпретировать ее в более широком философском контексте. Поэтому его комментарий показывает характерную особенность византийской философии: Аристотель не обязательно читается как абсолютная альтернатива Платону. Византийский автор может одновременно обращаться к Аристотелю как к величайшему аналитику и использовать платонические или неоплатонические категории там, где они, по его мнению, позволяют лучше раскрыть смысл философской проблемы.

Особенно заметно это в вопросе о цели человеческой жизни. Аристотелевская eudaimonia у Евстратия приобретает более выраженное теоцентрическое направление. Высшее человеческое совершенство нельзя окончательно определить через внешние блага, политическую деятельность или обычные нравственные достижения. Человек должен восходить к высшему благу, а его совершенство определяется степенью приближения к Богу. Поэтому этика постепенно связывается с метафизикой и богословием.

Такой подход был важен и для последующей латинской традиции. В XIII веке Роберт Гроссетест перевел на латинский не только саму "Никомахову этику", но и греческий корпус комментариев, в котором находились комментарии Евстратия. В сохранившейся латинской традиции комментарий Евстратия к I книге и его комментарий к VI книге оказались рядом с другими греческими комментариями к "Этике". Исследования рукописной традиции показывают, что перевод Гроссетеста получил широкое распространение: известно двадцать одно рукописное свидетельство о корпусе переведенных им греческих комментариев.

Это имеет огромное значение для истории схоластики. Латинский Запад XIII века получил благодаря Гроссетесту не только текст Аристотеля, но и греческую традицию его интерпретации. Евстратий поэтому оказался одним из византийских авторов, которые косвенно участвовали в формировании интеллектуальной среды, в которой работали позднейшие латинские схоластики. Его влияние не следует преувеличивать и нельзя говорить, будто основные идеи Фомы Аквинского происходят от Евстратия. Но сам факт передачи греческого комментария к Аристотелю на латинский Запад был чрезвычайно важен.

Не менее важен комментарий к шестой книге "Никомаховой этики". Эта книга посвящена интеллектуальным добродетелям, прежде всего techne, episteme, phronesis, sophia и nous. Здесь Аристотель различает различные способы, посредством которых человеческий разум относится к истине. Евстратий подробно работает с этой классификацией, поскольку она дает ему возможность поставить фундаментальный вопрос о человеческом разуме и его способности достигать истины.

Особое значение имеет различие между практической мудростью и теоретической мудростью. Phronesis связана с правильным рассуждением о человеческом действии, тогда как sophia представляет высшую форму теоретического знания. Евстратий рассматривает эти категории не просто как классификацию интеллектуальных способностей, а как элементы восхождения человека к высшему совершенству. Здесь снова возникает его теоцентрическая интерпретация: человеческий разум должен не только правильно выбирать средства для земных целей, но и обращаться к высшей истине.

Вопрос о nous также приобретает у него особую важность. Аристотель связывает nous с познанием первых начал, которые невозможно вывести из более фундаментальных положений посредством доказательства. Если каждое знание требовало бы предыдущего доказательства, возникла бы бесконечная последовательность доказательств. Поэтому на определенном уровне человеческое познание должно иметь непосредственное схватывание первых принципов. Евстратий обсуждает эту проблему и при этом не принимает буквально ни платоническую теорию припоминания, ни представление о том, что разум просто получает готовые знания из некоторого прежнего состояния души. В этом отношении его собственная позиция сохраняет христианскую антропологию и отличается как от платоновского anamnesis, так и от некоторых интерпретаций Аристотеля.

Его комментарий ко второй книге "Второй аналитики" переносит нас из этики в теорию научного знания. Здесь Евстратий разбирает аристотелевскую проблему демонстрации: каким образом наука достигает необходимого знания, как соотносятся определения и доказательства, что такое первые начала и почему доказательство не может продолжаться бесконечно. Для истории византийской философии этот текст важен еще и потому, что Евстратий выступает здесь как самостоятельный специалист по аристотелевской логике и эпистемологии, а не только как богослов, время от времени использующий философские аргументы.

Его работа продолжает античную комментаторскую традицию и одновременно подготавливает ту интеллектуальную среду, в которой логический аппарат Аристотеля станет основой средневековой схоластики. Сохранившийся комментарий относится именно ко второй книге "Второй аналитики".

Евстратий интересен и своим отношением к универсалиям. В некоторых исследованиях его рассматривают как представителя раннего византийского номинализма, поскольку универсальные понятия он склонен понимать как имена, тогда как реально существующими считает отдельные вещи. Однако здесь необходима осторожность. Термин "номинализм" применительно к византийскому автору XI-XII века может создавать впечатление, будто перед нами уже сформировавшаяся позиция Оккама XIV века. Это было бы анахронизмом. У Евстратия действительно есть сильный интерес к проблеме универсального и единичного, но его нельзя автоматически превращать в предшественника позднесредневекового номинализма во всех его смыслах.

Его философская позиция проявляется также в понимании искусства и изображения. В рассуждениях, связанных с иконопочитанием, Евстратий проводит различие между самим материальным предметом и тем, что изображение представляет. Художник не производит саму изображаемую сущность; он создает чувственно воспринимаемый образ. Поэтому изображение человека не содержит человеческую сущность в том же смысле, в каком ее содержит сам человек. Эти рассуждения показывают, насколько свободно Евстратий использовал философские категории при обсуждении богословских вопросов. Исследования его трактатов об иконах прямо связывают их с вопросами о форме, материи, изображении и способе, которым разум воспринимает изображаемое.

Но философ Евстратий был одновременно церковным деятелем и активным полемистом. В эпоху Алексея I он участвовал в богословских дискуссиях с представителями латинской Церкви. В частности, его привлекали к обсуждениям вопросов Filioque и употребления опресноков. Это произошло уже после 1054 года, когда подобные темы стали частью устойчивой греко-латинской полемики. Евстратий выступал против латинского Filioque и защищал византийскую практику употребления квасного хлеба в Евхаристии. В его корпусе известны несколько сочинений против латинян, в том числе шесть слов об исхождении Святого Духа и два слова об опресноках.

Особенно интересна его работа с Filioque. Евстратий рассматривал вопрос не только как спор о формулировке Символа веры, но и как проблему внутренней логической структуры тринитарного учения. Он стремился показать, какие отношения между Отцом, Сыном и Святым Духом следуют из различных формулировок об исхождении. Его интерес к логике здесь снова проявляется очень отчетливо: тринитарное богословие становится для него областью, где необходимо строго следить за тем, какие отношения утверждаются и какие выводы из них следуют. Современные исследования даже отмечают, что его необычно логически последовательная трактовка некоторых тринитарных вопросов позднее стала предметом критики со стороны византийских богословов.

Евстратий также писал против армян. Здесь его деятельность имела особенно важные последствия для его собственной судьбы. В начале XII века он участвовал в богословских дискуссиях с армянами, прежде всего по христологическим вопросам. Его целью было защитить халкидонское учение о двух природах во Христе и не допустить смешения или поглощения человеческой природы Божественной.

Однако именно здесь его стремление к максимально четкому различению природ привело его к проблеме. Евстратий подчеркивал реальность человеческой природы Христа настолько сильно, что в некоторых своих формулировках начал говорить о ней как о подчиненной Божеству. В его текстах человеческая природа Христа могла описываться как "служащая", как поклоняющаяся Богу и как получающая освящение. Он также утверждал, что титул первосвященника относится к человеческой природе Христа, тогда как к Божеству применять его нельзя. С точки зрения самого Евстратия это должно было защищать полноту человеческой природы Христа. Но для его противников подобный язык создавал опасность разделения единого Христа на два субъекта.

Здесь особенно важно понимать, какую проблему пытался решить Евстратий. В борьбе с армянской христологией он хотел избежать такого понимания единства Христа, при котором человеческая природа оказывается фактически поглощенной Божественной. Он стремился сохранить подлинность человеческой природы: Христос действительно человек, действительно обладает человеческим разумом и волей, действительно действует по-человечески. Но язык, которым он выражал эту мысль, оказался недостаточно согласован с халкидонским пониманием ипостасного единства.

Халкидонская формула утверждает не просто наличие двух природ во Христе, но существование этих двух природ в одной ипостаси Сына. Поэтому человеческое и Божественное действия Христа нельзя распределять между двумя самостоятельными субъектами. Можно говорить о человеческом и Божественном способе действия, но действующим субъектом остается один и тот же Сын Божий. Именно это было главным возражением против Евстратия. Его формулировки могли создавать впечатление, будто человеческая природа Христа имеет самостоятельное отношение к Богу и фактически занимает положение отдельного субъекта.

В этом смысле обвинение Евстратия не было связано с тем, что он просто "слишком любил Аристотеля". Его философский метод действительно имел значение для формы его рассуждений, но непосредственным предметом конфликта была христология. Он пытался решить богословскую проблему с помощью диалектического анализа, однако полученные формулировки оказались несовместимыми с тем пониманием ипостасного единства, которое византийская Церковь защищала со времен Кирилла Александрийского и Халкидонского собора. Исследования истории спора подчеркивают именно это: Евстратий стремился защитить различие природ, но в некоторых формулировках пришел к позиции, которую его противники сочли близкой к несторианству.

Особое значение имело его обращение к трудам Феодора Мопсуестийского. В некоторых вопросах Евстратий использовал христологические формулировки, близкие к тем, которые византийская Церковь уже отвергала в рамках спора о "трех главах". Это усилило подозрения против него. В результате его собственные антиармянские сочинения стали предметом критического рассмотрения. По данным исследователей, некоторые тексты Евстратия были уничтожены после осуждения и известны сегодня главным образом по цитатам его противников.

Дело Евстратия дошло до Константинопольского собора 1117 года. Процесс был сложным и проходил в несколько этапов. Император Алексей I не спешил допускать жесткого решения против известного богослова и епископа. Патриарх Иоанн IX также защищал Евстратия. Однако его противники во главе с Никитой, митрополитом Гераклейским, настаивали на осуждении. В итоге собор отверг его христологические формулировки и приговорил Евстратия к пожизненному отстранению от кафедры. Позднейшая традиция сообщает о его реабилитации уже после смерти.

В этом процессе есть важная историческая деталь: сам Евстратий утверждал, что некоторые из распространявшихся против него текстов были ранними и неотредактированными версиями его сочинений. Он также ссылался на то, что в некоторых случаях был введен в заблуждение текстами, которые считал подложно приписанными Кириллу Александрийскому. Поэтому нельзя просто взять обвинительные цитаты из соборного процесса и объявить их полным и бесспорным изложением его зрелой позиции. Однако при этом сам факт соборного осуждения остается несомненным, а его формулировки действительно создавали серьезную христологическую проблему.

Случай Евстратия особенно хорошо показывает одну из фундаментальных проблем средневекового богословия: каким образом пользоваться философской логикой при обсуждении тайны, которая превосходит человеческое понимание. Евстратий исходил из того, что противоречия в богословской аргументации недопустимы и что философский анализ способен обнаруживать ошибочные следствия.

Но именно здесь возникает опасность: если строгое различение понятий приводит к формулировке, которая разрушает церковное понимание единства Христа, необходимо пересмотреть не только вывод, но и способ применения философских категорий к догмату.

В этом отношении Евстратий является очень важным предшественником той проблемы, которая позднее будет занимать латинских схоластиков. Вопрос уже не просто в том, следует ли изучать Аристотеля. Вопрос состоит в том, каким образом аристотелевская логика, теория категорий, понятия природы, сущности, действия и субъекта могут применяться к христианскому богословию, не разрушая содержания догмата. Евстратий показывает, что эта проблема существовала задолго до Фомы Аквинского и что византийские богословы уже в XI-XII веках занимались ею весьма серьезно.

Влияние Евстратия на латинский Запад особенно хорошо видно через его комментарии к "Никомаховой этике". В XIII веке Роберт Гроссетест перевел на латинский греческие комментарии к "Этике", включая сочинения Евстратия. Благодаря этому латинские ученые получили доступ не только к Аристотелю, но и к византийской традиции его толкования. Комментарии Евстратия к I и VI книгам вошли в тот греческий комментаторский корпус, который Гроссетест передал латинскому миру.

Особенно интересно, что через Евстратия в латинскую традицию могло переходить не только толкование отдельных аристотелевских терминов, но и неоплатоническая идея уровней добродетели. Исследования показывают, что Евстратий является важным источником для латинских авторов, которые развивали представление о различных уровнях четырех кардинальных добродетелей. На высшем уровне добродетель направлена уже не просто на упорядочивание земной жизни, а на уподобление Богу. Поэтому Евстратий оказался посредником не только между греческим и латинским аристотелизмом, но и между позднеантичной неоплатонической этикой и христианской средневековой этикой.

При этом влияние Евстратия не следует понимать как прямую линию "Евстратий - Фома Аквинский". Латинская схоластика XIII века получила огромный объем новых переводов Аристотеля, арабских и еврейских философов, латинских и греческих комментариев. Фома работал в совершенно иной интеллектуальной среде и имел собственные аргументы. Но Евстратий является частью той более широкой передачи греческой философской культуры, которая сделала возможным новое освоение Аристотеля на Западе.

Таким образом, Евстратий Никийский занимает необычное место в истории средневековой мысли. Он был византийским епископом, богословом, полемистом и философом. Он серьезно занимался логикой и считал диалектическое рассуждение важным инструментом богословия. Он комментировал "Вторую аналитику" и "Никомахову этику", причем в этике соединял аристотелевский анализ с платоническими и неоплатоническими мотивами. Его учение о разных уровнях добродетели оказалось важным для последующей латинской рецепции греческой этики. Его труды против латинян показывают участие византийской философской культуры в богословских спорах после 1054 года. Его полемика с армянами, напротив, привела к христологической проблеме, поскольку чрезмерное подчеркивание различия двух природ Христа в некоторых его формулировках поставило под угрозу единство субъекта воплощения. В 1117 году он был осужден и лишен кафедры.