От Панпсихизма 3.0 к Общей теории психического

2.3.1. Необъявленный панпсихизм

в эпоху древнего мира

Проведенный нами эпистемологический анализ имеющихся источников, с описанием фактологии «необъявленного» панпсихизма, позволил установить некоторые важные аспекты процесса трансформации совершенно особенного мироощущения и миропонимания древнего человека — от первородного гностического опыта, к становлению достаточного обособленного направления духовных практик и мейнстрима мировых религий (А. Л. Катков, 2022).

Здесь, как уже было сказано, было отмечено поразительное единодушие исследователей в отношении тезиса того, что «…идея одухотворенной реальности, возникла в ответ на ресурсный запрос человека, стоящего перед лицом хаотического, часто зловещего потока явлений, возникающих и исчезающих случайно и бессмысленно». Но далее, выдающийся исследователь истории религиозных идей Мирча Элиаде продолжает свою сентенцию следующим образом: «Трудно представить, как бы мог действовать человеческий разум без убеждения, что в мире есть нечто бесспорно настоящее… Осознание же настоящего и полного смысла мира тесно связано с открытием священного. Через опыт священного человеческий разум постигает разницу между тем, что проявляется как настоящее, мощное, обильное и имеющее смысл, и тем, что лишено этих качеств» (М. Элиаде, цит. по изд. 2012).

То есть, согласно Элиаде, даже и архаическому человеку была понятная существенная разница между «внешне явленной» и безусловно неполной панорамой реальности, и «бесспорно настоящим миром», исполненным священной энергии, силы и уверенности.

И вот, наша первая иллюстрация разрешающей эвристики используемого нами «большего» метода эпистемологического анализа, с возможностью сущностной культурно-исторической реконструкции скрытых и явных идей панпсихизма: с позиции разработанного концепта Панпсихизма 3.0, речь в процитированном фрагменте текста идет прежде всего о том, что о том, что у древнего человека вот этот «прямой» способ постижения объемной реальности, обозначаемый нами как гнозис, вовсе не был представлен пунктирной и почти исчезающей линией. Напротив, это был мощный поток со-бытия человека и чудесного- объемного мира, как священного, одухотворенного взаимодействия. При том, что и мироощущение, и миропонимание — важнейшие, совокупные компоненты гностического способа познания и бытия древнего человека — в рассматриваемую историческую эпоху выступали в «единым фронтом».

Отсюда, особый интерес представляет процесс, обозначенный М. Элиаде, как «постижения человеческим разумом разницы между тем, что проявляется как настоящее, мощное, обильное и имеющее смысл, и тем, что лишено этих качеств». В частности — вопрос того, как обеспечивалось неконфликтное существование этих двух, по еще только намечающихся полярностей мироощущения и миропонимания, с реализованным впоследствии потенциалом «расколотого бытия».

Труды выдающихся исследователей — антропологов, культурологов, специалистов в области первобытных религий (например, Джеймса Джорджа Фрэзера (1986), Эдварда Бернета Тайлора (1989), Альфред Леман (1993), Люсьена Леви-Брюля (1994), Клода Леви-Стросса (1994), Бронислава Малиновского (2015) — пытаются дать ответ на это непростой вопрос. Речь в данном случае идет о найденном варианте «перевода» (мы бы сказали с языка гнозиса на язык логоса) неопределенного и недифференцированного, но вполне ресурсного опыта переживания «священного» — в особую конструкцию мифа. В данной мифологической конструкции все эти, не вполне определенные мироощущения обретают предметность, выстраиваемую в соответствии с культурным опытом конкретной этнической группы. Проработанные и достраиваемые мифологические конструкции обрастают ритуалами, поддерживающими живучесть мифа. И далее, усовершенствованная таким образом мифологическая канва трансформируется в более устойчивую доктрину первородной религии и сопутствующего императива веры. Ритуалам придается существенное значение, поскольку вовлекаемые участники, таким образом, заново переживают транслируемые мифологические сюжеты.

В доступных текстах обращает на себя внимание, сама по себе, универсальная канва этих мифологических конструкций, которая присутствует даже и в тех регионах планеты, где обитают этнические группы, полностью изолированы от «большой земли». Суть такого универсального мифологического стрежня, так или иначе, сводится к утверждению того, что весь мир, или видимая реальность, образовались по воле и с участием верховной духовной инстанции, олицетворяющей исходную целостность, совершенство и непреходящий (вечный) статус этой, теперь уже «настоящей» реальности (Мирча Элиаде, в разделах «Божества первобытных народов», Боги древнего Ближнего Востока, древней Индии и Японии», в кн. «Священные тексты народом мира», 1998). И понятно, что подлинная, духовная сущность человека в этом горнем мире также нетленна и вечна.

С позиции разработанной нами версии панпсихизма, первородные мифы об истинной природе реальности — это не «когнитивная уловка» мятущегося сознания первобытного человека перед лицом грозящих ему опасностей. Такое объяснение само по себе и примитивно, и поверхностно. Универсальная мифологическая конструкция, по своему эпистемологическому содержанию, это найденный, и вне всякого сомнения достойный — для рассматриваемой исторической эпохи — компромисс между гностическим и логическим способом постижения объемной реальности. Древний человек не «ускользал» или мимикрировал в жестоком, не прощающим ошибок мире — он знал интересную и живую подоплеку видимой реальности. Так же, как он знал о бессмертии своей души. Именно поэтому — с точки зрения современников наивно, однако в строгом соответствии с этим транс-темпоральным знанием — архаический человек проявлял заботу о покинувших этот мир сородичах тем, что в место последнего упокоения укладывал атрибуты «прожиточного минимума». И уж если серьезно относится к концепции анамнесиса великого Платона и завету, прописанному в «Изумрудной скрижали» Гермесом Трисмегистом («что внизу, то и на верху»), то такая забота не выглядит наивной или откровенно глупой.

Практика опредмечивания и персонализации вот этих, проявляемой в особых режимах темпоральной активности психического, планов реальности — так же не вызывает «ухмылок превосходства». На базе этих практик до настоящего времени целиком и полностью располагается институт религии. Подобные подходы с успехом используются и в современной психотерапии (например, Психосинтез Роберто Ассаджиоли, 1994). И даже классический психоанализ Зигмунда Фрейда (1989, 2012), в самом первом приближении, можно рассматривать как неявную попытку персонификации внесознательных инстанций психического.

И далее, у рассматриваемого здесь способа компромиссной, мифологической рационализации — как возможности сохранения ресурсной целостности человека в исследуемую историческую эпоху — есть и другие очевидные заслуги. Такого рода дивиденды мы рассмотрим на примере Книга Еноха — наиболее раннего по времени, достаточно подробного, абсолютно беспрецедентного по силе эмоционального воздействия описания пережитого гностического опыта общения человека с персонифицированными «представителями» потенциального-непроявленного полюса объемной реальности. Это фундаментальное свидетельство было создано в «эпоху до всемирного потопа, когда граница между земным и потусторонними мирами была относительно прозрачна» (И. Р. Тантлевский, 2014).

В своей достопамятной книге Енох говорит о весьма интересных сущностях, которых называет ангелами и дает им разные имена. Ангелы, помимо того, что учили людей разнообразным ремеслам, наукам, искусству, учили их еще и «волшебству и заклинаниям, расторжению заклятий, знамениям». Например, ангел по имени Азазел научил людей «видеть, что было позади их» (Книга Еноха, цит. по изд. 2016).

Таким образом для людей того времени — и уж точно для гностиков с таким вот «актуализированным эон-ангельским дополнением» — никакого секрета не было в том, что человек не начинается и не заканчивается границами своего тела. Попутно заметим, что для древнеиндийской гностической ветви наличие в человеке психического существа, отличного от физического тела, сущности, которая развивается, «достраивается» в продолжении многих земных жизней — в этом-то и есть смысл, и оправдание всех этих жизней — является некой аксиомой, даже и не требующей особых пояснений или доказательств. И понятно, что если есть задача что-либо менять в телесной оболочке, которая выстраивается вокруг информационной основы феномена жизни, то нужно взаимодействовать с этой информационной сущностью, или же тем, «что позади нас». В этом собственно и заключается функциональная подоплека всех «волшебных» манипуляций и заклинаний.

Иллюстрацией пользы, которая могла быть получена при адекватной доработке этих важных «подсказок» с позиции обновленной версии панпсихизма и авангардной науки в целом, являются высказывания Ганса Дриша, автора концепции Витализма. В своем фундаментальном труде «Витализм. Его история и система» Дриш пишет следующее: «Энтелехия (т. е. потенциальная основа психики и жизни — авт.) может быть только мыслима. Воспринятыми же могут быть лишь экстенсивные результаты ее деятельности… Мы анализировали лишь факты, играющие роль в доступной нашему объективному исследованию природе» (Г. Дриш, цит. по изд. 2007). То есть, в поисках первоосновы психических, а следовательно и жизненных процессов, были потеряны более пяти тысяч лет, если считать от гипотетического времени появления Книги Еноха.

Но вернемся к тексту Еноха. При углубленном анализе содержания текста и реконструкции описанных здесь событий с позиций ассоциированной эпистемологической платформы, проясняется возможность выстраивания особых отношений даже и с «полномочным» представителем объемной реальности в целом (а мы конечно помним, что Енох ходил перед Богом, т. е. Верховным Представителем объемной реальности).

В данной связи, нас интересуют эпизоды непосредственного получения Енохом первичного гностического опыта и возможность интерпретации этого опыта с позиции современной версии панпсихизма. Подобные эпизоды в Книге превосходно описаны. Так, по просьбе провинившихся ангелов в отношении «вознесения на небо к Богу признания их греховной вины и мольбы о прощении и долготерпении», Енох делает следующее: «И я пошел и сел при водах Дана прямо от западной стороны Ермона и читал их просьбу, пока не заснул. И вот нашел на меня сон и напало на меня видение… И видение мне явилось таким образом: вот тучи звали меня в видение, и облако звало меня; движение звезд и молний гнало и влекло меня, и ветры в видении дали мне крылья и гнали меня. Они вознесли меня на небо… Тогда позвал меня Господь собственными устами и сказал мне «Пойди, Енох, сюда к Моему святому слову!»… И я видел видение наказания, которое я должен был возвести сынам неба и сделать им порицание. И как только я пробудился, то пришел к ним… И я сказал им все видения, которые видел во время своего сна, и начал говорить те слова правды… как повелел им Святый и Великий в том видении… Я видел во время моего сна то, что я буду теперь рассказывать моим плотским языком и моим дыханием… чтобы они (люди) … понимали это сердцем» (Книга Еноха. цит. по изд. 2016).

То есть, налицо в существенной мере спонтанный момент динамики темпорально-импульсной активностью психического, перехода от стандартного режима к пластическому (в нашей систематике от режима T₁> T₃), а также смены онтологической адресации статуса (в нашей системе от статуса субъекта (Β)> потенциальному (Φ). И если всерьез задумываться о симбиозе науки и религии, а также о существенном обновлении этических параметров порядка, то вот этот переосмысленный фрагмент текста Книги Еноха может научить нас многому.

Ибо мы хорошо знаем, что именно факт личных отношений человека с Богом как раз и является «краеугольным камнем» практически всех религиозных доктрин. И только лишь на этом «краеугольном камне» — согласно многих авторитетных свидетельств — зиждется феномен подлинной веры. А в нашем случае — еще и храм подлинной истины.

В Книги Еноха, по-видимому также впервые, описана идея Спасения как основная идеология «праведной жизни» в дольнем мире. Таким образом до нас доводятся истоки этических императивов, фактически сформировавших устойчивую систему ресурсных идиом и параметров этического порядка, и оказавших грандиозное влияние на человека, сообщество и цивилизационные процессы в продолжении всех последующих тысячелетий.

То есть, выведенный на заре цивилизационных процессов способ компромиссной, мифологической рационализации — как возможности сохранения ресурсной целостности человека и этноса перед непростыми вызовами времени — как минимум, инициировал формирование фундаментальных магистралей социального порядка, в русле которых человечество продвигалось в продолжении следующих исторических эпох.

Что же касается раскрытия потенциального максимума способа конструктивного взаимодействия гностического и логического мыслительных архетипов, то в отсутствии возможностей полноценного «перевода» (в нашем случае — темпорально-пластического принципа организации объемной реальности) предлагаемая мифологическая конструкция оказалась ограниченно-состоятельной и весьма уязвимой к агрессивным атакам набирающего силу оружия «ложной очевидности» логического способа познания реальности.

В заключении, по данному подразделу необходимо констатировать следующее.

С позиции проведенного эпистемологического анализа и дополненной культурно-исторической реконструкции, идея первородного панпсихизма на самых ранних этапах своего формирования была представлен:

— в функциональном смысле — опытом первородного гнозиса;

— в содержательном смысле — переживанием потрясающей бытийности и ресурсной целостности психического (метафора рая);

— в сущностном смысле — как возможность оформления контакта фундаментальных статусов объемной реальности в относительно устойчивую мифологическую конструкцию;

— в собственно эпистемологическом смысле рассматриваемая конструкция необъявленного панпсихизма предстает как некое «чувственное отражение» и произвольная мифологическая интерпретация способов взаимодействия субъектного и потенциального-непроявленного статусов сложнейшей категории объемной реальности.

Далее, надо признать, что в продолжении многих тысячелетий цивилизационного процесса, вплоть до настоящего времени, какого-то внятного альтернативного способа рационализации гностического мироощущения и миропонимания предложено так и не было.

В итоге, рубеж начала эпохи средних веков оказался той самой «развилкой», с которой собственно и приняла старт диссоциированная эпистемологическая платформа и эпоха расколотого бытия.

Именно с этого рубежа сфера взаимодействия субъекта с потенциально-непроявленным полюсом объемной реальности отошла в сферу компетенции формирующихся религиозных институций и духовных практик.

2.3.2. Необъявленный панпсихизм в религии

Проведенный нами углубленный эпистемологический анализ процесса становления идеи панпсихизма, со встроенным сюда методом культурно-исторической реконструкции, как понятно из содержания предыдущего подраздела, показывает сложную динамику трансформации первородного (необъявленного) панпсихизма по трем, разветвляющимся на рубеже средних веков, направлениям: религиозному; духовных концептов и практик; научному (с пониманием того, что обозначение «научное» по отношению к данному выделяемому направлению может употребляется лишь условно).

В содержании данного подраздела мы обращаем внимание на динамику перехода от первородного гностического опыта — через промежуточные мифологические конструкции — к формированию устоявшейся религиозной доктрины.

Отсюда понятно, что такого рода анализ следует начинать с исследования процесса становления так называемых гностических религий.

Идея панпсихизма в гностической религии

Вопрос существования обособленной гностической религии — один из самых сложных по причине тотального синкретизма это древнейшей духовной практики. Так, например, с точки зрения составителей «Библии гностиков» — наиболее полного собрания сохранившихся гностических текстов — под гностицизмом понимаются некие разрозненные системы или даже элементы, взятые из азиатских, вавилонских, египетских, греческих, и сирийских философских течений, религий (в том числе языческих), и даже из астрологии (Библия Гностиков, 2010).

В более глубоких тематических исследованиях всесторонне исследуется вопрос о природе самого понятия «Гнозис», семантических и собственно исторических метаморфозах данного сложного концепта и, соответственно, правомерности отнесения гностицизма к религиозной доктрине как таковой. Ибо главный посыл первых гностиков — где бы они ни находились (в Древней Индии, Египте, Персии, Сирии, Европе, в любых других ареалах планеты) — это возможность познания объемной реальности и той сущности, которую они обозначают как животворящий Дух, Абсолют, Единое, Бог и другими трансцендентными по отношению к «объективной реальности» именами.

Привлекательность этого последнего, грандиозного по своей «задумке», тезиса понятна: нам говорят о реальной возможности выведения смутных представлений об истинной подоплеке сверх-сложной конструкции объемной реальности — в статус проработанной и аргументированной, с позиции обновленной рациональности, концепции панпсихизма. Другой вопрос — в какой степени был реализован этот впечатляющий эпистемологический проект.

Об этом храме Гностической Истины мы узнаем в том числе и от апостола Павла, которого известный исследователь гностицизма Тобиас Чертон считал не только представителем, но и прародителем некоторых ветвей гностицизма: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан… Разве вы не знаете, что вы храм Божий и Дух Божий живет в вас?» (1-е послание Коринфянам 13:12; 3—13). При этом сам Павел считал вот это дар к особому познанию — одним из Даров Святого Духа.

И тут возникает вопрос, уже к представителям гностической философии и религии — как бы их ни называли — могли ли они, не только в метафорических образах (например, персонификация концепта Веры-Мудрости в гностическом образе Пистис-Софии), или сложных для понимания тех, кто «знает лишь отчасти», мифах, а что называется, на пальцах, объяснить сущностное различие этих трех способов познания сложнейшей категории реальности — «гадательного», «частичного», «лицом к лицу»?

Все, что мы знаем о представителях гностической традиции утверждает в мысли о том, что они оказались далеки даже и от полноценного осознания, и тем более от решения этой сложной задачи. Как, впрочем, и позднейшие исследователи гностической мифологии, философии и религии, не «углядевшие» подлинных эпистемологических корней гностицизма. Достигнутый здесь максимум — это понимание того, что если гностицизм все же религия, то «особенная религия». А если это система неких знаний, то и знания тоже «особенные». И конечно, перспектива расширения и обогащения идеи панпсихизма в этом интеллектуальном контексте представляется весьма призрачной.

Так, например, известный философ-исследователь Ганс Йонас свой главный исторический труд озаглавил несколько противоречиво: «Гностицизм. Гностическая религия». В этом масштабном исследовании исторические и идейные корни раннехристианского гностицизма Йонас обнаруживает в культурах эллинистического Востока, языческого герметизма, манихейства. Но далее он развивает тему универсальности гностического мировосприятия (т. е. первородного панпсихизма), принимавшего в течение столетий различные формы, адекватные соответствующей эпохе. В частности, Йонас обосновывает точку зрения того, что средневековые ереси катаров и альбигойцев, павликиан и богомилов не только генетически связаны с гностическо-манихейским кругом идей, но прежде всего обнаруживают тот же самый тип мышления и мировосприятия. Он говорит и о том, что некоторые ключевые установки гностического миро-понимания, миро-чувствования можно усмотреть в мета-позиции современных философских учений, например в экзистенциализме с его переживанием трагедии экзистенциальной заброшенности и тотального самоотчуждения (Г. Йонас, цит. по изд. 1998).

Исходя из всего этого, Йонас склоняется к мысли, что гностицизм — это самобытная религия; при всем том, религия, имеющая все признаки внеисторического контекста. Что, в итоге, может означать лишь одно: в любую историческую эпоху и в любом географическом ареале у человека — спонтанно, без глубокого осмысления, или, наоборот, с далеко идущими интерпретациями и умозаключениями — возникает «зов мира иного», который пробуждает его от «опьянения сном феноменального мира». То есть, генеративная (темпорально-пластическая) функция психического из поля функциональной активности психики человека никуда не исчезает и дает о себе знать именно таким образом.

В известной монографии Симона Бернарда «Гностицизм. Традиции. Основы. Принципы», изданной в начале 2000-х, акцентируется внимание на первичную интерпретацию понятия «гнозис», как «постижение через исследование или прямое переживание… Люди, которых стали называть гностиками, использовали это слово для обозначения знания особого рода. Это знание обретают не через рассудочные открытия, а через личный опыт» (С. Бернард, цит. по изд. 2016). Сам Бернард солидаризуется с той точкой зрения, что исследуемое им явление гностицизма есть особого рода мистическая религия. В этой, совершенно особенной доктрине состояние Веры генерируется, но так же и поддерживается за счет переживаемого экстатического опыта со-причастности, или даже слияния с некой персонифицированной — в особых условиях — трансцендентной сущностью. И следовательно — говорит нам Симон Бернард — именно такое знание можно перевести как «озарение». То есть, исследования такого рода повествуют нам в том числе и о том, как первородная гностическая традиция «расширенного» восприятия реальности трансформировалась в религиозные течения. И о том, каким образом — именно в этом, «персонифицированном» смысле — видоизменялся важнейший концепт состояния Веры, по определению являющийся стержнем любой религиозной доктрины.