От Панпсихизма 3.0 к Общей теории психического

Панпсихизм и язычество

Процесс формирования и универсализации религиозных догм, которые — в ключе заданной им траектории — вначале «отряхнули» избыточные гностические сложности, а затем освободились и от своих заумных, и совсем не прагматичных прародителей, был достаточно длительным и неоднозначным.

И конечно, описанный здесь процесс «мутации» первородной духовной традиции касается не только версии гностицизма, гностического, а затем ортодоксального христианства, но и других религиозных течений, начинающих свой исторический путь как более или менее структурированные ритуалы и соответствующие им религиозные мифы (языческие ереси).

Среди носителей «языческих ересей» своей близостью к гностической идее — принципиальной постижимости божественного — выделяются греческая и римская философские школы. Основателям и достойным представителям этих философских школ было присуще именно такое понимание горнего мира и «населяющего» этот мир пантеона духовных сущностей, которое не исключает, а наоборот использует интеллектуальный потенциал человека. Другим важным вопросом здесь является определение степени адекватности такого рода философских построений уровню сложности предметной сферы объемной реальности.

И в первую очередь здесь нужно сказать о выдающемся представителе милетской философской школы Фалесе и его знаменитом тезисе: «Все полно богов». Это высказывание, цитируемое в том числе и Аристотелем, становится более понятным при знакомстве с другими тезисами учения Фалеса: «Бог — это то, у чего нет ни начала ни конца»; «Душа есть вечнодвижущаясяся и самодвижущаясяся субстанциия». Фалес таким образом полагал, что духовная сущность (субстанция) «растворена» во всякой вещи и придает этой вещи определенный вектор функциональной активности. Однако в обрывочных и неполных сведениях о трудах Фалеса никаких намеков на дальнейшую адекватную разработку этой стержневой темы мы не находим.

Идея полноценного, пронизывающего «присутствия» божественного Логоса в любых проявлениях материального мира высказывалась и Зеноном Китийским с блестящей плеядой стоиков. Именно эта группа философов обосновывала исключительную важность особым образом организованной интеллектуальной активности во взаимодействии с природой божественного. При том, что сами стоики признавали истинной лишь некоторую часть ощущаемого и мыслимого. Они утверждали, что ощущаемое не является истинным непосредственно, а лишь через диссоциацию и глубокое осмысление получаемых чувственных образов реальности. Последние же — в силу всего сказанного — не являются самоочевидным критерием истины. Отсюда, как мы понимаем, совсем уж близко до фундаментального ведийского понятия «майя» — иллюзорности объектного мира.

По-видимому, стоики одними из первых начали говорить о существовании «тонкого» мира, «грубой» и тонкой» материях из которых соткана подлинная реальность. Божественная сила, соответственно, через «тонкую» материю управляет миром в целом. Крайне интересным является и тот факт, что стоики, практически одновременно с Гераклитом, пришли к выводу о наличии неких ритмичных циклов бытия вещного мира, неощущаемых в обыденных условиях. Так, например, они уверенно говорили о том, что вещи и события повторяются после каждого периодического воспламенения (экпиросис) и очищения (катарсис) космоса. И вот этот тезис не так уж далеко отстоит от идеи дифференциации фундаментальных статусов объемной реальности за счет генеративной импульсной активности механизмов сознания-времени.

И вместе с тем, стоики, как и Фалес, мыслили пространственными, но не темпорально-пластическими категориями. Они не могли объяснить главного — каким-таким «чудесным» образом должна быть организована интеллектуальная активность субъекта с тем, чтобы формировать внятные объяснительные модели «тонкого» мира, или же горнего плана реальности.

В итоге, стоики запомнились прежде всего своей этической метапозицией, согласно которой абсолютным приоритетом является следование горним моральным принципам перед испытаниями, в изобилии посылаемыми человеку несовершенным и грубым миром. Следует сказать и о том, что вот эти — привлекательные во все времена — примеры непоколебимого достоинства греческих философов как раз и были обусловлены разработанным и усвоенным прообразом сложной метафоры феномена Веры-Знания, по своим характеристикам устойчивости сравнимым разве что со «скалой в бушующем море».

Далее обратимся к трудам Марка Туллия Цицерона — виднейшего представителя интеллектуальной элиты Рима в период его расцвета и могущества. Цицерон, как никто другой из мыслителей античности и близкого к этой блистательной эпохе времени, понимал взаимозависимость несущих этических императивов и идеи панпсихизма. Более того, он понимал теснейшую взаимосвязь вот этих важнейших этических характеристик с нелинейно понимаемым феноменом времени: «Само размышление о природе и сути богов побуждает охоту подражать их вечности и отвлекает от кратковременности нашей жизни, ибо человек видит причины вещей, друг с другом согласных и связанных взаимной необходимостью, а цепь этих причин длится из вечности в вечность, правя нашим духом и разумом. Всматриваясь, осматриваясь или, лучше сказать, обнимая взглядом всю эту цепь причин, с каким душевным покоем взираем мы на низшие человеческие дела! Здесь и рождается понятие добродетели, здесь и процветают все роды и виды добродетели, — здесь обретается то, что природа назначила нам высшим благом и крайним злом, здесь — то, чем мерится всякий человеческий долг, здесь — устав, которого следует держаться во всей остальной жизни. И, вникая в эти и подобные вопросы, мы еще увереннее придем к тому, о чем сейчас говорим, — к тому, что добродетель сама себе довлеет для блаженной жизни» (Цицерон, цит. по изд. 2015).

То есть, здесь нам прямым текстом говорят о том, что осознанное присутствие потенциального — непроявленного полюса объемной реальности (так или иначе, персонифицированного в образе языческих Богов) ведет человека не только к праведной, но и благой жизни. Цицерон истово призывает к тому, чтобы мыслящие люди глубоко вникали в эти вопросы, и такого рода «проникновения» как раз и будет придавать человеку необходимую уверенность и устойчивость.

И, тем не менее, если в рамах гностической религии вопросы о сути такого «проникновения», все же, задавались, то в наиболее распространенных формах языческой религии вот эту интенцию к «проникновенному размышлению» полностью вытеснил жестко насаждаемый императив веры-приверженности.

Панпсихизм в традициях индуизма и раннего буддизма

По-видимому, наиболее ранним направлением философской и религиозной мысли, в котором разработанные здесь интеллектуальные конструкции способствовали (и уж точно не препятствовали) усилению и упрочению идей панпсихизма, является группа религиозных течений, обозначаемых как индуизм. А в последующем — и ранний буддизм.

Так, в наиболее древних, дошедших до нас ведических текстах центральной проблемой человека называется охват разумом Первой Сущности вообще всего, или Единого/Целого, являющегося к тому же Одним и Всем, условно говоря, единовременно. Таков всеохватывающий Брахман, который «больше чем все миры», но в то же время он и «мой Атман в сердце, меньше чем ячменное зерно, меньше, чем горчичное зерно… Умерев, войду я в него». В полной мере осознают эту сложную, парадоксальным образом устроенную реальность только лишь Риши — мудрецы, выбирающие путь познания и медитации (Чхандогья-упанишады, III 14. 2—4.). То есть, вопрос того, каким же образом сложнейшая конструкция объемной реальности, в которой стандартные пространственно-временные характеристики соседствуют с полюсом вечности-бесконечности, охватывается человеческим разумом — здесь является центральным.

Вне всякого сомнения, потрясающим интеллектуальным достижением индуизма и раннего буддизма является фундаментальный концепт «дхармы», который собственно и описывает процесс импульсной генерации феномена времени и всего сущего. Об этом прямо говорят определения понятия «дхармы», прописанные в наиболее ранних, дошедших до нас источниках. Здесь дхарма рассматривается как «первичное явление», «неделимая составляющая бытия», «абсолютная природа реальности», «характеристика — так как она есть — реальности», «элементарный блок, мельчайшая частица сознания», «мгновение». Дхармы непрерывно появляются и исчезают; их «волнение» образует человеческую суть; дхармы содержат мир и дают возможность воспринимать мир (Ф. И. Щербатской, 1988; С. Радхакришнан, 1993; С. Чаттерджи, Д. Датта, 1994; М. Мюллер, 2009; К. Ринпоче, 2017; Е. А. Торчинов, 2017).

Примечательно то, что в этих определениях представлены актуальные (объектные) планы реальности — события, явления; характеристики импульсной активности сознания-времени, а также статус субъекта. Субъект и объект, таким образом, взаимосвязаны концептом дхармы. Отсюда понятны исходные причины «облегченного» отношения адептов к объективной реальности (видимые проявления мира — это майя, иллюзия). Понятна и темпоральная логика авторов процитированных здесь текстов: с прекращением импульсной активности механизма сознания-времени субъект покидает этот «иллюзорный» полюс реальности и переходит в «ячменное зерно» полюса вечного-бесконечного Атмана.

Вопрос, следовательно, в том — каким именно способом субъект может актуализировать опыт присутствия «Атмана в сердце» еще при жизни. А если состояние смерти — есть прекращение процесса генерации дхарм (темпоральных квантов реальности), то возможно ли прямое или косвенное управление процессам импульсной активности сознания-времени с тем, чтобы актуализировать вот этот трансперсональный, а в сущности — первородный гностический опыт. И конечно, гениальные авторы и адепты этих глубочайших идей достигли здесь подлинных высот.

Так, например, авторы Бхагавад-гиты раскрывают нам глубочайшее содержание йоги, которая в самом первом приближении и представляет собой искомую технологию «чудесной» трансформации человека в сверхчеловека, управляющего феноменом Времени. С позиции этих гениальных мыслителей, йога содержит не две фундаментальные идеи — освобождения от шаблона обыденного времени и слияния с божественной сущностью, как это представлялось наиболее авторитетными исследователями (например, М. Элиаде, 2014), а только одну. Ибо вот эта интереснейшая сущность, именуемая Богом, как раз и проявляет себя в феномене времени, правильнее сказать, в пластических проявлениях феномена времени — от статуса вечности («отсутствие» времени) до привычных нам форматов «объективного» времени. Об этом здесь говорится буквально следующее: «Я — Время. Я разрушаю миры… / Людей, отдавшихся Мне, любящих Меня, служащих мне, Я без промедления спасаю из океана сансары и смерти. / Того, кто любит Меня, кто сосредоточен на Мне; чей ум всегда погружен в Меня; Того, кто верит Мне полностью, — такого йога Я считаю достигнувшим высшего совершенства» (Бхагавад-гита, раздел «Йога видения Бога в Его вселенской форме», цит. по изд. 2021).

То есть и дольний удел человека — конечный и преходящий план реальности — есть такой же промысел Бога, как горний план вечности-бесконечности. Вопрос же здесь заключается в том, как существовать и в дольнем, и в горнем измерении реальности без какого-либо диссонанса, а наоборот, с ощущением целостности и полноты бытия. Здесь же перечисляются и возможные варианты приобщения к этому второму плану Божественной сущности, традиционно вызывающему наибольший интерес паствы: «Сосредоточь свои мысли на Мне, обрати ко Мне весь свой разум — и будешь во Мне и со Мной. В этом нет никакого сомнения. / Если же ты не способен на практику йоги — сделай работу во имя Меня высшей своей целью. / Если же ты не способен на это — тогда просто отрешайся от плодов кармической деятельности и сосредоточься на своей душе. / Тот, кто отрекается от них, обретает душевный покой» Бхагават-гита, цит. по изд. 2021).

В рассматриваемых индуистских религиозных течениях и особенно в раннем буддизме тема взаимообусловленности религиозного опыта, этических и моральных принципов бытия человека в этом, пусть иллюзорном, но уж никак не «бросовом» плане объемной реальности, является безусловно приоритетной. И на примерах более полного раскрытия данной темы мы наилучшим образом постигаем суть горних параметров этического порядка, координирующих процесс бытия человека в бушующем океане «реального» времени.

Мировой религией, в которой этические принципы взаимодействия человека со всеми живыми существами и миром в целом поставлены в «главу угла», безусловно, является буддизм. Первичным импульсом к появлению этого величайшего духовного движения, как мы знаем, было чувство сострадания, испытанное принцем Сиддхартхой Шакьямуни (Гаутамой Буддой) при виде больного нищего человека, случайно забредшего в искусственный оазис его счастливой жизни. Исследователи раннего буддизма прямо говорят о том, что: «Будда видел себя врачом, призванным исцелять живые существа от страданий» (Е. Точинов, 2017).

Его Святейшество Далай-лама XIV в своих известных проповедях, лекциях и письменных произведениях постоянно подчеркивает непреходящую ценность и действенность особого состояния сострадания. Так, например, Далай-лама именует Гаутаму Будду в первую очередь как «сострадательного» и только во вторую очередь как «искусного» учителя (Далай-лама, 2016).

В беседах с интеллектуальными лидерами западного мира Его Святейшество Далай-лама обсуждает идеи глобального сострадания и обучения альтруизму населения планеты, видя в этом способ решения глобальных экологических проблем, сохранения и развития цивилизации в целом (Далай-лама, П. Экман, 2017). А в самой структуре буддийских практик особое внимание уделяется практике Высшей Нравственности, в ходе чего адепты осваивают этику воздержания от 10 недобродетелей — физических, речи и ума (Далай-лама XIV, 2009). В технологическом смысле — это, конечно, практика медитации, осознанности и ритуального поведения, призванная трансформировать эгоистические, «сиюминутные» интенции адептов на этические приоритеты полюса «вечного-бесконечного».

В целом же, оценивая вклад индуизма и раннего буддизма в становление и развитие идей панпсихизма, можно с уверенностью говорить о том, что авторы этих религиозных течений и их последователи, практически, ничего не растеряли от идейного корня первичной гностической философии, но существенно продвинулись в осознанном психотехнологическом управлении параметрами темопрально-импульсной активности психического.

Тем не менее, искомого эвристического прорыва к подлинным эпистемологическим (темпорально-пластическим) корням идеи панпсихизма в данном случае так и не случилось.

Панпсихизм в иудаизме и раннем христианстве

Иудаизм — классика авраамических религий — имеет жесткую систему представлений о мироустройстве как о творении единственного Бога:

«В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). Религиозная доктрина имеет директивный характер внешних императивов и правил («Бог мне сказал, я передал Завет, и только так правильно»). Заповеди Ветхого Завета есть результат непосредственного диалога и Договора, заключаемого между отдельными представителями богоизбранного народа с персонализированной сущностью Бога.

И первое, с чем Господь обращается к ветхозаветным пророкам, — это заповедь во славу чуда жизни: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» (Бытие. 1:28). Это и есть основная «функция» Творца — инициировать феномен жизни и поддерживать неугасимый огонь жизни в носителях этого священного огня. Прочие заповеди или прямо подчинены этому приоритетному посылу: «Я Господь, Бог твой… творящий милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои»; «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле»; «Не убивай», — либо поддерживают феномен жизни косвенно — за счет внятно прописанного приоритета свободы, как наилучшего условия для охраны и развития жизнедеятельности человека: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства»; «Не кради»; «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего»; «Не желай дома ближнего твоего». Последние три заповеди носят характер директивных запретов на искусительную практику неправедных — в ущерб другим членам сообщества — путей достижения материального, сиюминутного благополучия.

Однако, для нас еще более важным является тот факт, что главные заповеди Ветхого Завета предписывают именно такие нормы поведения, которые призваны обеспечивать и блюсти вот эту совершенно необходимую связь человека с Богом: «Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно»; «Помни день субботний, чтобы святить его… день седьмой — суббота Господу, Богу твоему» (Исход. 20: 2—17).

То есть, нам здесь говорят о том, что общение человека с божественной сущностью должно осуществляться в специальных условиях и при особом настрое участников этого процесса. И опять — мы имеем классику обеспечения жизнеспособности религиозной доктрины: жесткий информационный каркас — выстроенная иерархия пророков, имеющих право говорить от имени Бога — насаждаемый императив религиозной веры — «правильное» поведение вовлеченного человека и общества, с шансами на спасение в горнем мире.

Что же касается ресурсной поддержки человека перед лицом вызовов времени, то вот эта опора превосходно описана в псалме Давида 22:

Господь — Пастырь мой; я ни в чём не буду нуждаться:

Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды ради имени Своего.

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня.

Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих; умастил елеем голову мою; чаша моя преисполнена.

Так, благость и милость да сопровождают меня во все дни жизни моей, и я пребуду в доме Господнем многие дни.

Парадоксальным образом, текст Нового Завета по своему содержанию существенно ближе к прописным гностическим истинам, чем Ветхий Завет.

Процесс мироздания, к примеру, описывается здесь следующим образом: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» — это первые слова Евангелия от Иоанна, которое многие исследователи называют гностическим. А вот и следующая знаковая сентенция от этого же автора: «Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть» (Ин. 1:3). Идея Божественного Слова или, правильнее сказать, Божественной Мысли, с чего начинается все сущее, — оплот гностической философии и религии.

Из других источников мы знаем как именно такой первородный Гнозис представляет самого себя: «Я Протенойя — Мысль пребывающая в свете. / Я — Всему глава. / Я — существую прежде В, и я — Все, поскольку я существую в каждом. / Я — голос, говорящий тихо. / Я — живу из начала. / Я — пребываю в безмолвии, окружающем каждого из них. И это скрытый голос, живущий во мне, в непостижимой, неизмеримой Мысли, в неизмеримом Безмолвии. / Я — мысль Отца, и через меня произошел Голос, т. е. знание вечных вещей. / Я — существую как Мысль обо Всем, соединяя непостижимую и необъяснимую Мысль, — я открылась; я среди тех, кто узнают меня (Троевидная Протенойя. — в кн. Библия Гностиков. 2024). И опять, вопрос лишь в том, каким образом тексты, произносимой этой Божественной Мыслью, переводить на понятный человеческий язык без утраты сокрытого здесь эвристического содержания.

И хотя Новый завет к ответу на этот вопрос был существенно ближе авраамической классики, внятного ответа не было получено и здесь.

Тем не менее, заслуживает внимания «рецепт» таких поисков от главного персонажа Нового Завета, и — как полагают многие исследователи — носителя гностических истин Иисуса: «Пусть тот, кто ищет, не перестанет искать до тех пор, пока не найдет, и, когда он найдет, то будет потрясен, и, если он потрясен, он будет удивлен, и он будет царствовать над всем». И далее в тексте, обращенном к своим последователям, Иисус раскрывает еще один, весьма примечательный способ ощутить Божественное присутствие, или присутствие Божественной Мысли: «Когда вы обнажитесь и не застыдитесь и возьмете ваши одежды, положите их у ваших ног, подобно малым детям, растопчите их, тогда вы (узрите) того, кто жив, и вы не будете боятся» (гностическое Евангелие Истины от Фомы. 42).

Мы бы сказали, что в этом последнем фрагменте Иисус в метафорической форме сообщает о необходимости замены защитно-конфронтационной адаптивной стратегии, связанной с жесткими параметрами импульсной активности сознания-времени, на синергетическую стратегию с высокой пластичностью этих параметров. Что, в свою очередь, открывает возможность актуализации измененных статусов объемной реальности, в том числе и в виде персонифицированного образа Бога-Духа. Именно такое состояние и сопровождается «потрясающим» чувством всепоглощающего Единения (живое, чувственное присутствие бога «внутри нас» соединяется с тем, «что вокруг»). И тогда, предельно ясно, почему: «Разруби дерево, я там; подними камень, и ты найдешь меня там».

Понятно и другое речение Иисуса, обращенное к апостолам: «Я дам вам то, чего не видел глаз, и то, чего не слышало ухо, и то, чего не коснулась рука, и то, что не вошло в сердце человека». Иисус и здесь очень точен. Но эта точность в полной мере раскрывается из мета-позиции объемной реальности, в которой и пребывали носители гностической философии и ранние христиане. Собственно, вот и «… камень, который строители отбросили! Он — краеугольный камень» (гностическое Евангелие Истины от Фомы. 70).