Ной. Книга третья. Эстель

— Почему, можно! — с иронией в глазах ответил офицер. — А вилла? Муж знал об этом?

— Да, мужу понравилось, что Ной подарил мне виллу. Это было так, — сделала я паузу, — однажды Ной подобрал меня на улице, мокрую и холодную, когда к мужу приехал китаец, и он меня оставил одну на берегу океана с солдатом, — натянула я платье на колени. Саша обхватил голову руками и смотрел в пол. Я продолжила.

— Ной меня накормил моти, укутал в плед и предоставил ночлег, чтобы я не ночевала в картонной коробке под мостом. Офицер, я вам рассказываю всякие интимные подробности, и мне немного стыдно! — прижала я платочек к груди. Ной с Сашей едва сдерживали улыбки, постоянно переглядываясь между собой.

— Ничего, продолжайте! — с нетерпением ответил детектив, и в его глазах заиграл интерес ко мне.

— Хорошо! — все оживились, слушая меня. Я услышала, как мужчины тяжело задышали. — Потом мы немного попрыгали на его большой кровати в спальне под музыку, — остановилась я, и на Ноя напал нервный кашель, который он никак не мог утихомирить, пока не попил воды. Все ждали, когда Ной успокоится. Саша почти смеялся, продолжая смотреть в пол. Я продолжила.

— Потом Ной начал меня мыть в душе от морской воды. Моё тело всё было в песке, ракушках, и кожа прилипала к его пальцам, — покусывая губы, рассказывала я и поглядывала на детектива. — Моя кожа была солёная на вкус, как сказал мне Ной, когда облизывал мои плечи и шею. В волосах запуталась морская капуста и всякий мусор. Ной намыливал моё тело мылом, гелем, ещё чем-то вкусным и сладким, кажется, кленовым сиропом, потом он взял мягкую жёлтую мочалку и начал водить по телу так тщательно, что ему сложно было сразу…

— Достаточно! Я уже понял! — широко улыбнулся офицер. — Что по поводу виллы? — откашлялся он, впившись глазами в мои ноги.

— Ной подарил мне её, когда я родила детей и была в ужасном моральном состоянии. Я не знаю почему, — сдувая прядь волос с лица, я продолжила. — Я всё время плакала, понимаете? — вытирала я платочком несуществующие слёзы. — Он меня просто пожалел и всё! Мне негде было жить с детьми на берегу океана, кроме его виллы, а муж снимал всё время сараюшку со сквозняками, как сказал Ной. А сейчас уже Ной изменяет мне с другими женщинами, и они пишут ему любовные открытки. Я прочитала эти открытки и долго плакала, потому что они его все любят и хотят прямо сейчас, понимаете? Он тоже в лодке прижимал к себе какую-то рыжую женщину. Она такая страшная, офицер, это просто ужасно! — закатила я глаза, обмахиваясь платочком, и продолжила:

— У неё безобразная фигура гусеницы, а он в неё влюбился! Представляете? Можно воды, офицер? — офицер тут же подскочил, подав мне стакан воды. Я выпила стакан залпом, поглядывая одним глазом на офицера. У Ноя вновь открылся нервный кашель, который он едва успокоил, выпив ещё воды. Я дождалась, когда Ной усядется, и посмотрела на него. Он хлопал растерянными глазами, и я продолжила:

— Потом Ной эту гусеницу гладил руками по худым бёдрам и поил коктейлем. Я это всё видела и чуть не упала в обморок, если бы не Кристиан, который меня выручил, как друг, и поселил в свою квартирку за городом. Моего мужа и Ноя, их обоих, надо тоже посадить в тюрьму, офицер! — всхлипнула я. — Им место только в тюрьме, потому что они меня сильно обижают своими изменами. Я им уже дарила подарки, цветы и признавалась в любви, но они мне всё равно изменяют. Я не знаю, что мне делать, офицер! Я не знаю, почему так происходит. Вот вы, офицер, вы изменяете своей жене, как они? Почему все мужчины изменяют, вот объясните мне? Вот видите фонарь у моего мужа под глазом? Это он подрался с Ноем из-за подарков, которые прислали им женщины со всей Америки! Это же невозможно так жить! Я напишу на них новое заявление! — приподнялась я с кресла.

— Не надо писать новое заявление! Садитесь и рассказывайте дальше! — с улыбкой сказал детектив. Я продолжила, натянув платье на колени.

— А теперь у меня есть Иво, с которым я танцую в клубе до утра. Он мне всегда покупает эклеры и возит в своё кафе пить кофе. Мы с ним как подружки, понимаете? Мне не хватает моих испанских подруг, а Иво… он такой добрый и щедрый, он меня понимает, и у него голубые глаза цветом неба. Он хочет увезти меня на Байкал, в дикую тайгу, к медведям и тиграм, где мы будем собирать грибы и бруснику! — мы переглянулись с Иво, и он снова покраснел, как рак.

— Ещё у меня есть Мэтью, которого я сперва решила посадить в тюрьму, а теперь хочу освободить! Вы мне поможете, офицер? Помогите мне. Вы же всё можете! — провела я языком по губам. — Мэт исправился уже. Он мне купил красивое платье с камушками. А вчера он мне сказал, что купит ещё одно от Валентино, такое зелёненькое, с вырезом по ноге и маленькими вставочками по лифу, воланчиками и серебристыми пуговичками на бретельках с буфами. Платье очень красивое и модное. Мэтью мне вчера даже показал картинку из журнала мод, но пока он сидит в тюрьме, то не сможет его купить, понимаете? Он не виноват! Может быть, есть какие-нибудь исправительные работы вместо тюрьмы? Он мог бы подметать метлой вокруг моей виллы. Так можно сейчас?

— Нет, но мы подумаем! — громко засмеялся офицер. Мужчины сдерживали смех, но молчали. Мэтью посмотрел на меня с безумным восторгом в глазах. — А вот тот молодой человек, тоже ваш друг? — продолжил офицер, показывая на Кристиана.

— Да, он работал посудомойкой на корабле. Я его увидела и пожалела, когда я там загорала. Кристиан носил грязные тарелки и складывал стулья. Он страдал от побоев своего хозяина и был весь побитый. Хозяин хлестал его по спине плёткой, как в рабстве, заставлял носить чёрный фартук, ставил на колени и хотел оторвать ему голову, представляете? Это ужасно просто! Я его пожалела, и он согласился быть со мной рядом, просто так, бесплатно. Он мне напоминает маленькую беспомощную рыбку в стеклянном аквариуме, которая хочет плавать в открытом океане! — замолчала я, окидывая всех взглядом. Ной едва сдерживал смех рукой. Саша, опустив голову вниз, тоже тихо содрогался от смеха. Мэтью поднял голову, любуясь мной. Кристиан продолжал смотреть в стену, но уже с улыбкой на лице.

— То есть, он живёт у вас? — уточнил офицер.

— Да! На первом этаже, в своей комнате. Теперь он абсолютно свободен! Он не моет тарелки. А что? Нельзя? — натянула я в десятый раз край платья, тщательно пряча ноги от назойливых глаз детектива.

— Да нет, можно! Так что с Мэтью К.? Вы договорились? — сурово глянул он на меня.

— Да, мы договорились! Он мне купит моти, и мы сходим в кино. Я его тоже накормлю эклерами с орешками, и он мне сразу купит зелёное платье. Мы друзья, офицер! Отпустите его, пожалуйста! Он сейчас милый зайка! Он исправился! — заулыбалась я детективу.

— Ной Б., Марина Алексеевна на самом деле ваша любовница? — обратился он так неожиданно к Ною, что тот вздрогнул как от пощёчины, но собрался с мыслями и ответил:

— Офицер, — начал он медленно, словно обдумывая каждое слово, — ваш вопрос… он оскорбляет не только меня, но и саму суть человеческих отношений. Вы спрашиваете о Марине Алексеевне… Она не просто женщина в моей жизни. Она моя жена. Понимаете? Моя жена. — Ной усмехнулся и продолжил: — Как писал Шекспир: «Любовь — это не подвластная времени буря, которую ничто не может угасить». И моя любовь к Марине именно такая. Вы называете её любовницей? Что ж, возможно, вы не знакомы с истинным значением этого слова. Марина — та, кому я посвятил свою жизнь, кому я подарил не только фамилию, но и сердце, и да, виллу. Как сказал Бальзак, «За каждой большой удачей стоит женщина». И Марина моя величайшая удача! — выдохнул Ной и добавил: — Вы, должно быть, смотрите на мир через призму своих подозрений. Но поверьте, не все можно измерить деньгами или статусом. Есть вещи, которые гораздо ценнее: любовь, верность, уважение. И Марина для меня — воплощение всего этого. Так что, отвечая на ваш вопрос, я скажу прямо: нет, Марина Алексеевна не моя любовница! Она моя жена, моя любовь, моя вселенная! И я не позволю никому, даже вам, запятнать её имя своими грязными домыслами, — закончил Ной, и я показала ему кулак за спиной.

— Хорошо! Я понял! — улыбнулся детектив, уже изрядно подустав от нашей сумасшедшей компании.

— Так, ещё вопрос к Иво Р.! Вы знали Мэтью К.? И почему вы поехали с Мариной Алексеевной в своё кафе? Вы предупредили об этом Мэтью К.? — обратился он к Иво. Тот пожал плечами, глядя на Мэтью:

— Мэтью? Ну да, знаком. По бизнесу пересекались, ничего личного. А что до Марины Алексеевны… Да, поехали в моё кафе. У нас сделка по лесу, там свои нюансы. Короче, немного отметили, как водится. Мэтью? Не, ему не сообщал. С какой стати? У нас с ним не настолько близкие отношения, чтобы я отчитывался, с кем и куда еду. Да и не думаю, что ему это интересно было бы, — ответил Иво, немного успокоившись, разглядывая меня в кресле.

— Хорошо! Так, Кристиан А., какие у вас отношения с Мариной Алексеевной и на кого вы сейчас работаете? — перешёл офицер к Кристиану. Он тут же выпрямился, отвечая четко и по делу:

— С Мариной Алексеевной у меня рабочие отношения. Я работаю на неё и в её подчинении. Моя задача — сопровождение и охрана. Личное? Да, пару раз мы были в молодёжном клубе, танцевали. Но это не выходит за рамки рабочих отношений и обычного времяпровождения после работы, — спокойно и сдержанно ответил он, не вызывая никаких подозрений.

— Так! Теперь муж — Александр Диаров, — посмотрел офицер в бумаги, переводя взгляд на Сашу. — Как вы прокомментируете слова вашей жены?

Саша усмехнулся, слегка расслабленно откинувшись на спинку стула.

— Ну, что тут комментировать? — отвечал он, поигрывая зажигалкой в руке. — Жена сказала — значит, так оно и есть! Мы с Мариной вообще как два сапога пара, с детства вместе, всё друг про друга знаем. Конечно, немного устали друг от друга, что уж тут скрывать. Это как любимую пластинку заслушать до дыр — вроде и нравится, но хочется чего-то новенького. Но развод? Ха! Этого она от меня не дождётся. Симпатии, капризы… это всё ерунда. Марина — моя жена, и никуда она уже от меня не денется. Пусть развлекается, если ей так хочется, пока я присматриваю за семейным очагом. Знал, на ком женился, в конце концов. Красивых женщин ревнуют или охраняют, а моя мне нравится и этим, и тем, так что я уверен, что она всегда вернется.

— Теперь вы спокойны, Марина Алексеевна? Ваш муж прав? — с лукавым взглядом посмотрел офицер на меня.

— Да, я спокойна! Он всегда был болваном, офицер! Наверное, его не надо сажать в тюрьму, если я для него просто пластинка! Мне надо было его ещё в детстве отравить каким-нибудь кокосовым молоком, и всё! Понимаете? Мне опять хочется плакать почему-то… — всхлипнула я, опустив глаза, натягивая платье на колени.

— Так, ну ладно. И наконец, Мэтью К. Вы попросили прощения у потерпевшей? Договорились с ней? Не будете её преследовать и покушаться на её свободу? — дерзко спросил он у Мэтью. Тот нахмурился, как будто эта просьба причиняла ему физическую боль. Поколебавшись, глубоко вздохнул и, пересиливая себя, произнес:

— Офицер, похоже, я был неправ. Мои чувства к Марине… сильны, возможно, слишком сильны! Я заинтересовался ею давно и хотел установить контакт, но я перешел черту, признаю это. Я приношу свои извинения… Марине, за то, что поставил ее в такое положение, и вам — за причиненные неудобства. Я был ослеплен своими чувствами и повел себя недостойно. Я обещаю больше не докучать Марине и не нарушать ее покой. Надеюсь, этого достаточно, чтобы закончить этот конфликт? Однако я не отрекаюсь от своих чувств. Они останутся со мной. Мне дорога эта женщина, и, если когда-нибудь жизнь распорядится иначе, я не смогу себе этого простить, поэтому я просто буду вести себя достойно!

Офицер, чье лицо до этого было непроницаемым, едва заметно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, возможно, даже сочувствие, но он быстро вернул себе прежнее выражение. Он достал из шкафа блокнот и что-то записал, после чего оторвал листок и протянул Мэтью.

— Подпишите, пожалуйста. Это стандартная форма отказа от дальнейших преследований. В случае повторных жалоб со стороны Марины Алексеевны, вам будет сложно избежать более серьезных последствий, — сурово взглянул он Мэтью в глаза. Мэтью взял листок, пробежал глазами текст и, не колеблясь, поставил свою подпись. Он словно освобождался от тяжелого груза, хотя боль внутри него никуда не делась. Он отдал подписанный документ офицеру и облегченно вздохнул.

— Все? Я могу идти? — переспросил Мэтью.

— Да, мистер Мэтью К., — офицер взглянул на документ. — Мистер К., можете идти, но помните о своих обещаниях и о том, что мы будем следить за ситуацией! — пожал он руку Мэтью и переключился на меня. — Марина Алексеевна, может быть, вам не надо заводить так много друзей, которые конфликтуют между собой до судебных разбирательств?

— Хорошо, офицер! Я их всех прогоню! Они мне все надоели до чёртиков! — проговорила я, комкая платочек в руках и украдкой поглядывая на офицера. — Я теперь буду совершенно одна, хотя бы эти дни…, — томно протянула я, рассчитывая на его реакцию. Офицер, молодой мужчина с аккуратной стрижкой и прямым, уверенным взглядом, слегка покраснел от моего въедливого взгляда. Его губы тронула сдержанная, многообещающая улыбка. Он слегка покачал головой: его мимика выражала нескрываемую симпатию и легкое смущение. В его глазах читался интерес.

— Я позвоню и узнаю, как вы живёте эти дни! — с лёгкой улыбкой ответил детектив. Мужчины тихо слушали наши неоднозначные намёки друг другу.

— Да, я отвечу вам, офицер! Я буду ждать! — улыбнулась я ему, давая понять, что готова к общению вне стен участка.

Выйдя на стоянку после допроса, мужчины оказались в замешательстве, ожидая моего выбора — отправиться с кем-либо из них домой. Саша и Ной, засунув руки в карманы, замерли поблизости. Иво с явной грустью следил за происходящим, не решаясь предложить свою помощь. Кристиан ожидал меня в BMW, поглядывая на всех. Лишь Мэтью проявил инициативу и отвёл меня за руку в сторону, привлекая внимание мужчин.

— Мариночка! Я твой должник! — поцеловал он мне ладони рук при всех, посмотрев на меня влюблёнными глазами. — Я завтра улетаю в Эдмонтон за сыном. Я его привезу! Можно я тебе буду писать или звонить, чтобы держать в курсе?

— Конечно, Мэтью! Я завтра займусь детской, как мы с тобой договорились. Я встречу вас. Буду ждать! — тихо ответила я ему.

— Я люблю тебя! — сказал он и быстро удалился к своим телохранителям, ни с кем больше не общаясь.

В знак обоюдной поддержки, мы с Кристианом сели в «бэху», крепко сжав ладони друг друга. Напряжение в участке кончилось. Припарковавшись в тихом переулке, мы вновь вцепились друг в друга в долгожданном поцелуе, как это неизменно происходило с Кристианом во времена моих самых тяжелых испытаний.

Уже поздно вечером прибыл «сюрприз» от неизвестного анонима: бордовый Daihatsu Copen, маленький родстер, представляющий собой двухместный кабриолет с жестким убирающимся верхом.

«Не Мартин, но не хуже! Я буду ждать! Люблю!» — прочитала я, и поняла от кого.

«Иво, ты сумасшедший!» — улыбнулась я, целуя открытку.

ГЛАВА ВТОРАЯ

БРАТЬЯ

— Марина, это очень благородно! Очень! Восхищён! Узнаю Лёшку! Целую руки! — позвонил мне Борис, когда я написала ему про Мэтью и его сына, предупредив, что пока это тайна, и я хотела бы кое о чём с ним посоветоваться. — Я пришлю тебе двух дизайнеров и подскажу, как лучше обустроить детскую для мальчиков!

— Папочка, но Сашенька ещё маленький, поэтому сын Мэтью пока будет жить один в этой детской. Ты когда сможешь приехать и решить этот вопрос? Мэтью, конечно, всё оплатит!

— Я ближе к вечеру собирался к Аллочке и заодно созвонюсь с дизайнерами. Мы успеем к приезду мальчика. Я тоже хочу с ним подружиться, ну и осмотреть его. Может быть, нужен детский врач?

— Нет, пока, наверное, не надо его пугать. И так много чужих людей сразу. Мэтью говорит, что он всё время плачет. Я сама не знаю, как он меня примет. Приезжай, и мы потом поговорим. Хорошо?

— Хорошо, Мариночка! У меня есть на примете хороший детский психолог. Я проконсультируюсь с ним. А что мать мальчика? Там всё очень плохо?

— Да, пожизненное, хотя я точно не знаю. Так рассказал Мэтью. И свидания не разрешены. Никого к ней не пускают, и скоро её куда-то должны перевезти. Я точно не знаю о ней ничего. Никто ничего не может сделать, ты понял, о чём я. Ребёнок уже почти год как сирота. Отчим отказался от него, оставив ребёнка у подруги матери. И подруга решила его отдать отцу, вернее, самого Мэтью службы поставили перед фактом, доказав его отцовство: «Либо забирай его, либо в приют!» Честно говоря, я в недоумении: зачем провели ДНК без ведома Мэтью? Похоже, тут не шантаж, а просто давят на родство. Видимо, так захотела сама мать или её адвокат, просто пожалели мальчика. Всё очень запутанно как-то, но Мэтью сейчас поехал за ним в Канаду.

— Понял! Мариночка, я всегда буду тебе помогать. Мы справимся, доченька! Лёшка всё видит с небес, я не сомневаюсь! Он гордится тобой, как и я! — с дрожью в голосе ответил Борис и отключился.

Целый день я готовилась к встрече с сыном Мэтью: убирала, переставляла с Кристианом мебель, приводила в порядок гардеробную, комнаты на вилле, кухню и гостиную. Генеральная уборка шла полным ходом, и все крутились, занимаясь наведением порядка. Мне нужно было ещё приобрести детскую мебель, игрушки и одежду для пятилетнего мальчика, которого я ещё не видела. Кристиан ждал доставку с мебелью, одеждой и продуктами. Я обговаривала детское меню в столовой с поварами и Глашей, которая руководила питанием на вилле, делая акцент на меню для подростка. Меня не совсем поняли, но не отказались всё об этом узнать и готовить что-то вкусное и полезное.

— Мариночка, любовь моя! — позвонил Ной, — ты меня совсем забыла. Ты меня уже не любишь? Ты обиделась из-за подарков? Я обещаю, что больше никаких доставок! Это испанец подставил меня и показал тебе эти пошлые тексты! Я не такой и не понимаю, когда и почему они все полюбили меня. Я всегда был с тобой рядом! Прости меня, скотину! Мариночка, я….! Я опять умираю без тебя и твоих ласк! Можно к тебе?

— Нет, Ной! Я занимаюсь уборкой виллы. У меня генеральная уборка перед летним периодом. Накопилось много пыли. Я распоряжаюсь и бегаю тут как ненормальная. Ной, не придумывай! Я почти не обижаюсь на тебя, но мне неприятно! Это честно! И я ревную, потому что, как дура, всё ещё люблю тебя! На что мне обижаться? Мне приходится терпеть и страдать, узнавая о тебе всё больше подробностей твоей жизни! Мы с тобой потом поговорим и всё обсудим, хорошо? Потом я позвоню тебе! — отключилась я, поглядывая в окно, где весь день на яхту Ноя перетаскивали его «художественную мастерскую». Музыка Дана Балана громко орала на всё побережье, и он решил, что будет рисовать на яхте, рядом со мной, потому что одному в своих резиденциях в мегаполисе ему совсем не хотелось, и его не посещало вдохновение. Начиналось лето, и его тянуло на воздух, к воде, ко мне и к своим племянникам, к которым он привыкал и начинал любить. Он прилетал на вертолёте, как волшебник, с пакетами чего-нибудь вкусного и необычного, прихватив с собой игрушки для моих детей и, в целом, чтобы, как он говорил, «быть всегда рядом и под рукой».

— Я просто хочу быть всегда рядом и под рукой, — звонил он мне по нескольку раз в день и улыбался своей очаровательной улыбкой, протягивая пакеты с экзотическими фруктами и восточными сладостями Кристиану, когда я смотрела из окна. — Знаю, работа выматывает, а здесь… здесь словно глоток свежего воздуха. Да и, признаться, мысль о том, что я могу увидеть тебя хотя бы на пару минут, помогает мне справляться с самыми сложными задачами, — махал он мне в окно.

Казалось, этот мужчина никогда не таил на меня злость, обиду или месть. Он просто любил, и, конечно, ревновал, отгоняя от себя каждый раз Кристиана пинком, чтобы тот не подслушивал, о чём он говорит мне по телефону. Кристиан смеялся и уходил, забирая у него пакеты. Мне всегда казалось, что Ноя все любили какой-то особенной любовью. Его невозможно было не любить. От него исходила такая мощная волна позитивной энергии, что сопротивляться его обаянию было просто невозможно. Его привлекательность складывалась из множества деталей: безупречная внешность, статная фигура, крепкое телосложение. А его улыбка была настолько ослепительной, что буквально сносила с ног. Стоило ему лишь обратить на тебя внимание, как ты мгновенно оказывался в другом измерении, готовый принять любые его вызовы. Его влияние распространялось не только на женщин, которые буквально теряли голову от него, но и на мужчин. Он мог кричать, ругаться и даже драться с ними, но те воспринимали это как должное, как заслуженное наказание за свои проступки. Телохранители испытывали к нему своеобразное уважение и симпатию. Они работали на него, слушались беспрекословно, и никто не увольнялся, зная его слабости и капризы. Порой они даже инсценировали свою вину, чтобы получить от него пинки и подзатыльники, тем самым успокаивая его, а затем посмеивались над ним. Ной всегда исправно платил, а иногда и спасал своих людей в беде, помогая их семьям и детям. Казалось, он был добросердечным самаритянином или человеком мира!

— Не пойми неправильно, — продолжил Ной, — работа важна, но что значат все эти сделки и проекты, если рядом нет самого важного человека? Я летаю туда-сюда, как безумный, чтобы успеть сделать все дела и при этом не потерять ни минуты с тобой и с нашими детьми. Ведь время — самый ценный ресурс, и я хочу тратить его на то, что действительно имеет значение! Марина, любимая, на яхте я хочу рисовать океан! Все эти волны, свет, небо — это просто взрыв красок! И конечно же, я хочу запечатлеть тебя. Ты — моё вдохновение, и без тебя мои картины не будут полными! Хочу, чтобы у нас были общие воспоминания, запечатленные на холсте. Здесь, рядом с тобой, я вижу мир иначе, и это вдохновение бьёт ключом, требуя воплощения в красках. Там, в апартаментах, я вижу лишь тьму и никаких фрагментов. Одни плохие воспоминания. Я хочу рисовать саму жизнь, Марина, и эту жизнь — с тобой! Выставка осенью, а мне нужны новые творения!

Его племянники и мои дети автоматически стали его детьми, а родного их отца Сашу он не брал в расчёт, считая его неспособным любить своих детей из-за отсутствия отцовских инстинктов:

— Я его не виню, конечно, — грустно произнес Ной, глядя на меня в подзорную трубу на своей яхте и переговариваясь со мной по телефону. — Но ему просто не дано это, понимаешь? Он сам еще нуждается в заботе. Испанец как перекати-поле, куда ветер дунет, туда и катится. Ему не хватает стержня, серьезности. Он просто не понимает всей ответственности, — добавил он, вздохнув. — Он как будто не осознает, что дети — это не игрушки, это живые люди, которые нуждаются в любви, внимании и руководстве. Ну что с него взять? Я всегда буду рядом, подстрахую. Я их люблю! Ты же видишь, как он относится к детям, — Ной вздохнул. — Испанец, конечно, ещё тот чёрт, но иногда мне кажется, что он просто не понимает, что значит быть отцом. Он как будто живет в своем мире. Ему не хватает какой-то чуткости. Именно поэтому я и стараюсь быть рядом. Кто-то же должен заботиться о них по-настоящему. Я не хочу критиковать его, — продолжал он, понизив голос, — но просто посмотри, как он хотя бы играет с ними. Все как-то… поверхностно. Как будто он отбывает повинность. Дети же чувствуют это. И я не могу просто стоять в стороне и смотреть. Я бы вообще не подпускал его к ним. Они чувствуют его плохие стороны. Он им ничего не даст! — с неприязнью в голосе продолжал Ной отзываться о своём брате, делясь своими мыслями вслух со мной по телефону, а я слушала и улыбалась.

С Ноем можно было говорить сутками напролёт, и он не уставал, чего не скажешь о его сводном брате — «русском испанце». Саша, казалось, ревновал ко всем подряд, отчего ещё больше злился, отсиживаясь дома с фингалом под глазом. Он редко звонил или писал и предпочитал лишь наблюдать со стороны, изображая капризного ребёнка. Мама Алла бегала к нему в гостевой дом и ставила компрессы, разрываясь между внуками и «старшим» ребёнком, которому скоро сорок лет.

— Мамочка! Зачем ты ему ставишь компрессы? Они не помогут, само всё пройдёт! — каждый раз говорила я ей, видя её суету и стопку рецептов, вырезанных из женских журналов с лечением синяков.

— Марина! Он споткнулся и упал где-то с высоты! Вдруг так и останется! Это же глаз! Там же сосуды! — сетовала мама, а я не понимала, как Ной умудрился ему поставить фингал, тыкая пальцем в лоб, когда ругал за доставку на яхте. Саша решил взять реванш и отдохнуть перед «деловой» поездкой в Россию, отдыхая либо у себя, либо рядом с нами, либо с Ноем, помогая ему перетаскивать мастерскую. Бизнес он вёл дистанционно с Артуром из-за синяка под глазом, стесняясь поехать в офис. Он не утруждал себя абсолютно ничем, жил для себя и жизнью своих детей. Только они вызывали у него улыбку и игривое настроение. Со мной он был настороже, не зная, что я опять выкину, и старался не конфликтовать, держась в стороне.