Торговец Хорн. Жизнь и труды Альфреда Алоизиуса Хорна

Есть особое очарование в этой земле вечного солнца, оставляющей в душе британца впечатление, какого не оставит никакое другое место. Приближаясь впервые к Мадейре, проходишь мимо трёх островов, называемых Три Дезертира, — славное название, кто бы его ни придумал: пенные буруны и брызги вздымаются над островами постоянно, порой достигая пятидесяти-шестидесяти футов, вздымающиеся пики почти всегда залиты солнцем, и множество морских птиц гнездится среди скал и утёсов на самых высоких вершинах, которые после восхода всегда одеты солнцем. Великолепная картина — утёсы Мадейры, тоже позлащённые солнцем, видны при проходе мимо, являя проблески зелёного и синего бархата от растительности, покрывающей эти скалы, — прекрасные линии которых суть дар Природы одной лишь этой земле.

Первыми на берег сошли капитан и я. Телеграммы для Ливерпуля («всё благополучно» и тому подобное) были отправлены. Сели на двух ожидавших нас пони и, посетив «Ридс-отель» — главную в ту пору гостиницу Мадейры, — поднялись по горной дороге к мистеру Латуру [губернатору?] (произносится «Латас»). Капитан, старый и частый гость здесь, представил меня миссис Латур и её дочери, что была чуть старше меня. Особняк был выстроен в старом португальском стиле этим старинным аристократическим семейством и был необычайно прелестен, всегда прохладен и в постройке, и в убранстве, уютно расположившись в тени гор, откуда в сторону Марокко открывался прекрасный вид на город Фуншал, а вдобавок и на море. Получив любезное приглашение приезжать к ним в любое время, мы простились с этими сердечными людьми и, проехав крутыми зигзагами горной дороги, вскоре снова были на борту нашего верного судна, которое к тому времени успело пополнить запасы овощей, пресной воды и прочего. Продавцов птиц и торговцев быстро проводили с палубы, подняли якорь, и мы тотчас вышли в море. Немало певчих птиц, по большей части канареек, было куплено командой для мены и торга в портах Западного берега, которые нам предстояло посетить. Затем на востоке от нас показался пик Тенерифе, мы миновали несколько судов, шедших в Европу, которые неизменно давали нам сигнал. Далее мы вошли в косяки летучих рыб, многие из них падали на палубу и отправлялись на камбуз — на вкус они точь-в-точь как макрель, и летать могут лишь пока не высохнут крылья. Затем за нами последовали «цыплята матушки О'Кэри» — их находят в экваториальной Африке, и говорят, что гнездятся они на обломках крушений; похожи они на ласточек и летают быстро. Несколько океанских орлов, паря высоко в воздухе с длинными неподвижно распростёртыми крыльями, планировали, точно аэропланы, направляясь, как рассказали мне матросы, к Вест-Индии, куда они держали путь. Летают они быстро и без устали. Матросы говорят, никто не знает, где они гнездятся.

Следующим примечательным местом был мыс Пальмас. Пальмы хорошо видны на оконечности мыса и служат моряками ориентиром. Берег низкий, а бахрома прибоя делает высадку опасной. Идя на юг, я почти не замечал признаков жизни — лишь несколько морских птиц следовали за нами, да несколько крупных акул патрулировали океан, их можно было заметить за много миль, когда спинной плавник и хвост время от времени показывались над водой, точно паруса маленькой лодки. Солнечный жар держал нас под тентами, растянутыми на корме и на носу, но, несмотря на это, кожа на шее, руках и лице у меня начала облезать, и я постепенно приобретал загар, становившийся всё крепче, покуда не осталось и следа от того румяного цвета лица, с каким я покинул Англию. Я был вне себя от радости, когда мы достигли Гранд-Сесса на Кру-берегу, где мы бросили якорь на рассвете примерно в миле от берега, и спустя пятнадцать минут после выстрела из носовой пушки к нам начали подходить кру-бои, оживившие наше пребывание в течение тех трёх часов, что мы там простояли. Их каноэ отлично приспособлены для катания на прибое и плясали на поверхности воды, точно пробки. Вскоре к борту подошло большое каноэ с вождём на борту. Он привёз в подарок пальмовую капусту, срезанную с верхушек пальм и на вкус в варёном виде точь-в-точь как капуста, а также пальмовое масло из свежесваренных пальмовых орехов, и на завтрак у нас было рагу на пальмовом масле — прекрасное блюдо, весьма пришедшееся по вкусу пассажирам. Около трёхсот кру-боев были наняты взамен тех, что возвращались с различных постов, и мы распределяли их, начиная с реки Нигер, а последнюю партию высадили в Габенде, в устье Конго. Каждая партия из десяти боев имела своего старшего или бригадира. Парни из Гранд-Сесса были самыми статными людьми, каких я когда-либо видел в любой стране, — мускулистые, хорошо сложённые и превосходные работники, никогда не жаловались, вечно смеялись и шутили и не доставляли ни малейших хлопот. Команду доброго судна «Ангола» теперь заменили кру-боями, что управлялись со всем, точно прирождённые моряки, освободив белых для более лёгкой работы — мыть лебёдки, сплеснивать канаты для строп, шить паруса и тому подобное. Парней, возвращавшихся из других частей Африки, рассчитывали по прибытии «Анголы» большей частью порохом и кремнёвыми ружьями, ибо они воевали с либерийской колонией, что принадлежала правительству США и граничила с Кру-берегом на юге, и нам перепадало немало баек об их битвах с янки. Все кру-бои были татуированы широкой синей полосой, идущей от лба до носа, и у всех спилены под углом два передних верхних зуба, чтобы их легко можно было опознать, если бы их захватили работорговцы, прибегавшие ко всем мыслимым уловкам, чтобы заманить их на борт своих шхун.

Пока мы стояли на якоре, шла бойкая торговля с туземцами, что приносили диковинки — резные вёсла для каноэ и всевозможную домашнюю утварь местной работы. Всех нанятых парней выстроили в ряд и дали им английские имена — вроде Летучая Рыба, Бутылка Пива, Курнос, Грота-парус, — а вдобавок каждый получил номер. Когда с этим было покончено, дали выстрел из пушки, вождь удалился, а остальная его свита спустила свои покупки в каноэ внизу и попрыгала за борт. Якорь подняли, и мы отошли, оставив позади этот смеющийся народ нагих африканцев, устремляясь дальше на юг. Берег всё ещё оставался низким, вдали виднелось несколько поросших пальмами холмов да полосы жёсткой травы. Небольшие заливы, где мангры окаймляли берега с золотистым песком, были залиты ярчайшим солнцем, и мелкие волны с прибоем, разбиваясь о берег, блестели, точно серебро, придавая пейзажу особое очарование.

Обогнув Мыс Трёх Точек и оставив позади Ашанти и Золотой Берег, мы направились к Бонни, на одноимённую реку — одно из многочисленных устьев прославленного Нигера. Здесь мы бросили якорь и тотчас начали выгружать груз для агента компании, мистера Найта. Самый могущественный вождь в этой части страны, Ока Джумбо из Бонни, явился нанести нам визит в сопровождении обширной свиты, включавшей нескольких вождей — сыновей этого старого короля. Одеты они были хорошо, по-европейски, а некоторые сносно говорили по-английски, обученные бродячими матросами. Со мной они держались более чем дружелюбно, поскольку я оказался самым молодым торговцем, какого им доводилось видеть. Око Джумбо хотел, чтобы я остался в кругу его семьи, суля всевозможные посулы. Эти африканские набобы обильно пили шампанское.

Тут появился корабль Её Величества «Консул», и обсуждались разные темы, в том числе война между Ока Джумбо и речными вождями, что чинили препятствия свободному вывозу пальмового масла — самой важной по тем временам торговли на всём Западном берегу Африки, более полувека назад. Хотя за этим африканским владыкой числились, по слухам, многие тысячи рабов, был он щедр и добросердечен и пользовался хорошей репутацией у британского правительства. Несколько лет прежде того один старый вождь Бонни, как рассказывают, принёс в жертву триста рабов за один день из-за того, что один из рабов имел дерзость подстрелить попугая на большом священном дереве, что стоит в одиночестве на правом берегу реки Бонни и внушает туземцам благоговейный трепет. Мимо нас проходило вверх по реке немало парусных судов, по большей части шхун, тогда как другие возвращались с переменой прилива. Это, полагаю, самый гибельный и лихорадочный берег во всём мире, заслуженно получивший имя Могилы Белого Человека. Отнюдь не редкостью было, чтобы суда возвращались из верховьев реки со всеми белыми матросами, слёгшими от лихорадки, — самой настоящей чёрной воды. Здесь родина туземного тайного общества, называемого Эгбо, и горе тому, кто оскорбит человека Эгбо. Позже я расскажу вам о некоторых внутренних тайнах этих обществ, поистине приводящих в трепет.

«Как вам нравится, Мэм? Писательство всегда было для меня чем-то вроде фурора. Писательство и странствия. Кто рождён для одного, кто для другого, а я рождён с даром бродяжничества. Да. Но всегда есть что-то, зовущее домой. И когда дом уже сделал с тобой своё дело, слышится тот, другой зов, что дано слышать лишь иным племенам. Стремление к путешествиям (Wanderlust) — понятие ёмкое, как никакое другое. Немцы, хоть и были нам врагами, в конечном счёте окажутся более верными нашими друзьями, чем французы. Тевтоны и мы, англичане, все говорим на понятном друг другу языке. Я скорее заключу союзный договор (антанту) с обезьянами, чем с Францией. Обезьяна — верно, Божий портрет неустойчивого человека, поставленный Провидением в назидание всем и каждому. Да.

Что французы делали в Африке? Оставили на ней впечатление не большее, чем стая обезьян на дереве. Сами работать не желали и швыряли камнями в тех, кто работал. Все эти непомерные пошлины… Никакой торговли невозможно… Они всегда были только рады видеть, как англичанин сажает свою виноградную лозу или смоковницу — говоря иносказательно, разумею слоновую кость и резину, уж простите, — а после являлись и вовсю пользовались тем, чего сами никогда бы не сделали.

Такая, стало быть, вещь, говорите, Мэм, как священное дерево на Западном берегу? [Я недавно прочитала «Императора Джонса».] Ну как же. С деревом Джу-джу вольностей не потерпят. Триста рабов принесли в жертву за то, что подстрелили попугая на дереве Джу-джу. Да, они не шутят насчёт святости дерева. Немалый, должно быть, вышел переполох. Ошибочно думать, будто Древняя Британия обладала монополией на поклонение деревьям. Примечательный факт: нет в сегодняшней Африке дикости пострашнее той, что порождала религия у нас самих во времена расцвета друидов. Да. Чернокожего мы зовём страшным дикарём, когда видим, как он распинает человека головой вниз. Головой вниз, да ещё с одной ногой ниже другой. А после — прочь голову, и чаши подставлены под кровь. Восемнадцать мне, может, было. В восемнадцать парню сильно врезается в память, а Ланкашир далеко-далеко… Но крича „Дикари!“, мы забываем о камне жертвоприношений, что доныне стоит на холмах Англии, — на котором белые мужчины и белокурые женщины были убиты белыми же людьми во славу веры. Жестокий, кстати, был способ — ломать хребет об этот камень, как палку об колено. Не припомню, чтобы видел место жертвоприношений в Ланкашире — викингов не больно заботили боги да прочие суеверия, — но в Йоркшире, говорят, их немало, да в Северном Уэльсе, где вовсю хозяйничали друиды. Грубый народ в Йоркшире. Перейди Одду с одной стороны — и языка не разберёшь. Есть в этом что-то варварское.

Нравится вам моя первая глава, Мэм? Я так и думал, что публику непременно позабавит, какая мы были пёстрая компания в Святом Эдуарде. Новизна — вот чего хотят в Америке, коли не в Англии. Правда, многие имена от меня ускользают. Иной раз проснусь, смеюсь и разговариваю с кем-то из них во сне — тут-то и вспомню, а зазеваюсь — и упорхнёт. Точно бабочку ловить. Был там один парень, у которого отец владел смоляными озёрами в Тринидаде, — богат был, что твой Крез. Не то у него, не то у Маленького Перу опекун наведывался из Лондона дважды в год — уж не помню. Приятный джентльмен, водил компанию из нас к кондитеру за пирожными да имбирным пивом. Или нанимал ландо на целый день. А у другого парня опекун — тому подавай непременно катание под парусом с двумя из нас. То было куда приятнее, чем слоняться по городу с полным брюхом, что скорее приведёт к неприятностям. Сыновья судовладельцев из портов всего света, немало было таких ребят, с агентами у Ллойда, чтобы их снабжать. Приезжали иные из них, такие несмелые в своей заграничной одежде, ни слова по-английски. Право, порой было их жаль, а у меня — весь Ланкашир вместо дома, да и Фри неподалёку. Но у нас была добросердечная классная дама. Она только и делала, что приглядывала за малышами. Первым делом, как только их привозили с доков, вела их покупать английское платье. Одевали их с иголочки, и они скоро отучались плакать или плеваться, когда сердились. Счастье для мира, что английские привычки заразительнее так называемого латинского влияния. Хотя лучший мой школьный друг был как раз из Перу. Единственный, кого я не мог одолеть.

Что ж, Мэм, не смею больше отвлекать вас от дел. Прошлое всегда занимательно, особенно когда времени на то, чтобы его перебирать, у вас в избытке. Не взыщите, — au revoir».

Я протянула руку и сказала «до свидания».

Он с минуту смотрел на неё в недоумении, прежде чем пожать.

«До свидания, сказали вы, Мэм? Да, стало быть, до свидания! Не слышал я этого слова уже много лет, да и руки друга не пожимал, простите. Отрадно, право, услышать его снова, когда живёшь так, как живу я, — в свете человеколюбия».

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Очевидно, что в своём повествовании мистер Хорн смешал все свои переживания воедино, лишь смутно указывая на даты. Моё впечатление таково, что он прибыл на Западный берег около 1871 или 1872 года, в возрасте восемнадцати лет. Что провёл он больше лет, чем теперь способен припомнить, изучая торговлю резиной и слоновой костью — и как клерк, и в настоящих странствиях по рекам, — и что ко времени встречи с де Бразза ему было около двадцати трёх — двадцати четырёх, то есть он уже давно вышел из отрочества. У человека, никогда не задерживавшегося больше нескольких лет на одном месте и ныне оглядывающегося на насыщенную панораму полувека, подобная смутность едва ли удивительна. Тем более если вспомнить, сколь ускользающей может быть дата даже в благоустроенном доме, прожитом целую жизнь.

ГЛАВА II

Я нисколько не жалел, когда мы отошли от Бонни: запах пальмового масла, что мы приняли на борт, лишь усугублял духоту, а испарения к закату всегда становились гуще, вдобавок мошкара, москиты и всевозможные крылатые твари не давали ни минуты покоя. Стаи серых попугаев летели над нами к местам своих ночёвок, не умолкая ни на миг. Отойдя подальше, мы увидели берег Старого Калабара и вскоре оставили позади наших крылатых мучителей. Наутро, проснувшись к душу, что нам устраивали из корабельного шланга, мы издали увидели горы Камерун — весьма высокие. Идя серединой пути между островом Принца и Берегом Слоновой Кости, мы миновали Габон и немало мелких пристаней, где флаг «Хатсона и Куксона» приветствовал нас с берега, пока мы шли дальше к Габенде, в устье реки Конго. Прибыв на рассвете, мы подошли на удобное расстояние от берега, тотчас спустили шлюпки и вскоре уже сидели за ранним завтраком у нашего доброго хозяина, мистера Филлипса, представителя нашей фирмы.

Габенда оказалась милым местечком: немногочисленные дома, выстроенные в старом португальском стиле, были прохладны и изящны. Здесь все говорили по-португальски, и хотя я понимал разговор, отвечать на нём достаточно бегло ещё не мог. Здесь мы выгрузили груз и приняли другой, разнообразный, и, тепло простившись с новыми друзьями, вновь повернули на север, заходя по пути вдоль берега в Фернандес-Ваз и другие места. Мы добрались до главного склада нашей фирмы в Элоби, в четырёх-пяти милях к северу от экватора. Здесь мы приняли большую партию слоновой кости, шаровой резины, а также листовой, немного пальмового масла, эбенового дерева, красильного дерева и прочего. Нашего агента звали мистер Карлайл — добросердечный человек, джентльмен высшей пробы. Его власть простиралась от Батенги на камерунском берегу до самого Фернандес-Ваза. Он вскоре сказал мне, что раз я самый молодой торговец на всём берегу, он намерен позаботиться обо мне особо и что мои шансы преуспеть в жизни много лучше, чем я сам полагаю, и что он предоставит мне все возможности пробиться вперёд. «Ангола» отошла спустя два дня стоянки с весьма большим и ценным грузом. Один из пароходов компании, «Батенга», прибыл как раз тогда, когда «Ангола» отходила, как раз вовремя, чтобы пожелать нам удачи. Груз, состоявший из пороха, ружей в ящиках, манчестерского ситца в тюках, а также скобяных товаров, сапог, одежды, соли и прочего, был вскоре погружен на борт, и, после того как команда трижды прокричала «ура», мы покинули Элоби и вскоре бросили якорь у берега одного из главных центров торговли на Западном берегу. Постом заведовал мистер Джобей. Склады и постройки были обширны, а жилая часть представляла собой прекрасное здание с верандами, чудесно расположенное, всего в двухстах ярдах от прекрасного песчаного пляжа. Перед домом раскинулся большой сад, тенистый от гигантских пальм и кокосовых деревьев. Поскольку меня направили в Габон для особого изучения торговли слоновой костью и каучуком, мне поручили заведовать складом слоновой кости и индийской резины, а помощником моим стал Ритиго, вождь той части города Габон. Он был старым, опытным торговцем и вскоре обучил меня покупать слоновую кость. Большинство туземцев, приходивших продавать кость, были мпангве, все каннибалы, проделывавшие долгий путь. По большей части это были рослые мускулистые парни, привычные к лишениям и опасностям. У всех были подпилены и заострены зубы, лица или шеи отмечены особыми знаками отличия. Все были хорошо вооружены ружьями, копьями и большими самодельными кинжалами. У многих на теле виднелись шрамы от старых ран, набедренные повязки из шкур — самая дикая и живописная компания дикарей, какую только можно сыскать где бы то ни было. При себе они носили кожаную сумку, набитую всевозможным копчёным мясом, включая копчёных крыс, до которых были большие охотники. Из чистого любопытства я поинтересовался, что они берут в пищу, — и оказалось, они не привередливы: всё, что съедобно, они звали «бешит» — так у них называется пища, а разные виды обезьян почитались за лакомство. Ещё они носили с собой дикий боб, который жевали точно так же, как белый человек жуёт табак. Я попробовал — и нашёл его первоклассным: он делает губы и рот красными, а они утверждают, что нескольких таких бобов довольно, чтобы отогнать голод на несколько дней. Каждая партия, приходя, занимала отдельное место для стоянки, и все старые распри и обиды на время торговли слоновой костью откладывались в сторону. Каждый бивень взвешивали, причём крупные, весом от шестидесяти до семидесяти фунтов, торговались труднее всего. За каждый бивень полагалось столько-то кремнёвых ружей, столько-то пороха и столько-то мешков соли. Когда количество это было согласовано, ружья либо «румили» (туземное словцо) на кость, либо меняли на ситец и коленкор, а мешок соли, в свою очередь, обменивали на латунные и медные прутья, свинцовые бруски, спиральную проволоку, латунные тазы, торговые сундучки, ножи, бритвы, напильники, разного рода миски и прочий товар, что всегда держали в запасе. Искусство торговли состояло в том, чтобы выменять у туземцев дешёвый товар на дорогой, так что порой уходил час, а то и больше, разговоров и торга, прежде чем сходились в цене на самые крупные бивни. Мелкие покупались легко, тогда как большие связки индийской резины переходили из рук в руки совсем тихо. Самодельные кинжалы, копья, обширный выбор шкур леопарда и обезьяны также входили в их торговый товар.

Эти охотники нередко приносили живых зверей — обезьян, шимпанзе, а порой и молодую гориллу, равно как и слонят. Эти африканские слонята хлопот доставляют больше, чем того стоят, ибо приручить их невозможно, а молодые гориллы гибли от расстройства желудка. Их выкармливают человеческим молоком и мьондо — разновидностью дикого лука-шалота, без которого они, по словам туземцев, жить не могут. И правда: охотясь, я обнаружил, что там, где есть колонии горилл, всегда найдутся и заросли мьондо. Эти так называемые люди-обезьяны любят селиться в долинах, устраивая свои дома там, где растут громадные водяные лианы. Лианы эти полны восхитительно прохладной воды, и для путников, идущих через леса, это поистине величайшее благо. Мне случалось видеть их толщиной свыше двенадцати дюймов, и всегда полными прохладной воды. Любит горилла и лесной орех седика, и многие сорта крупных орехов лучшего качества. Пользуясь водой из этих лиан, дизентерии не подхватишь, а горилла, подверженная расстройствам желудка, самой природой научена к ней прибегать. В тех же прогалинах водится и шимпанзе, и говорят, будто он скрещивается с гориллой, порождая обезьяну, зовущуюся колокамба. За все мои странствия я ни разу не видел колокамбы, хотя предлагал хорошее вознаграждение за живую или мёртвую особь. Так что отношу это на счёт воображения какого-нибудь одурманенного охотника.

«Как вам нравится, Мэм? Скоро уж войду в свой шаг. Не впервой мне браться за писательское дело. В своё время недурно умел настрочить панегирик. Как помер старый Мэтью У—, ко мне пришли за этим делом. Всего-то пивовар, а сердце имел, вопреки всему. Легко пошло, вот в чём штука. Звук земли по крышке гроба, стук в ухо, — натянутые верёвки, точно струны сердца дёргают, и так далее и тому подобное. Лёгкое дело, коли есть капелька воображения. О да.

Колыбельные тоже легко даются, с некоторой практикой, хотя и не так пользительно, как злободневное. Глаз на злободневное принесёт не одну выпивку, за которую иначе пришлось бы страдать всухую. Неплохо мы подзаработали на Тутанхамоне, покуда он был у всех на устах. Знавал я одного парня, что недурно ладил с гитарой, — вошли с ним в долю. Я слагал стихи, а мы оба худо-бедно под них плясали. Знание хорнпайпа сгодится на большинство случаев. Да, Мэм. Такова уж природа этой жизни, что ничто в человеке никогда не пропадает зря. Не скажу, чтобы для этого нашего номера — что для слов, что для пляски — требовался большой учёный ум. Но коли ты изучаешь человеческую природу, тебе станет вполне ясно, что ум, выказанный в Золотом Городе, едва ли когда заработает ночлег. Homo Stultus (с латыни — «человек глупый») в гостиничных барах — а я перед ними пляшу за пропитание. Я — что видел, как впервые перед глазами белого человека разворачивается африканская река… Зимородков и на обеих руках не пересчитать было бы, столько было разновидностей. Пёстрые, что твои попугаи. А великая панорама слонов, вольно разгуливающих там, где берега у водопоев вытоптаны их же ногами… Да. Сам Отелло не видал больше света, чем я.

Я мог бы отвезти вас туда, Мэм. Провёл бы вас по любой из рек, впадающих в море близ Габона. Полдня от реки Муни до Габона, где жил Джон Скотт. Он застрелил негра, защищаясь, и был заключён в тюрьму испанцами. Умер там от дурного обращения. Из-за этого Карлайл отказался торговать с испанцами и перебрался в другое место. Настоящий джентльмен, Карлайл, и первый, кто торговал на Муни. Парень дикий, но с коллежским образованием, а это преимущество в любой торговле с дикарями, коли не с даго. Все латинские народы малость не хватает восприятия. Великий был торговец, из той старой породы, что были на берегу точно короли. Толкуют о Леопольде с его дамочками полусвета — да любой английский торговец тех времён мог бы восседать на троне, в безопасности среди каннибалов, куда вернее, чем сам Леопольд, будь у него хоть капля духу приехать да взглянуть на свои владения. Да. Торговцы были породой императорской, и золотых позументов, чтобы их метить, не требовалось.

В те дни в устье реки Муни стоял старый военный корабль. Занимался мелкими делами и всем таким. Долго ли протянул бы ты в Габоне, коли сам за себя не постоишь? А этот военный корабль — всё равно что добрый мастиф на пороге.

Река Муни…

Мимэ жра Гого…

„Я знаю тот далёкий край“ — вот что я пою. Это песня реки Муни, я её певал в своё время. Означает она: „Молодой человек, вроде меня, устал искать места, что так далеко-далеко“. Да, туземцы там были певучий народ. Прекрасный у них язык. Слов в нём побольше, чем в англосаксонском найдёшь. Едва ли греческий словарь длиннее. Меня прозвали Речным Ястребом, покуда я был на реке Муни. Река Муни. Значит: „Ты дрожишь, когда пляшешь“…

Кабы только в конце жизни было что-то, что не есть человеколюбие. Что-то, чтобы, коли человек нанёс на карту дикую реку в стране каннибалов, это не осталось бы забыто под конец, и чтобы его след не затерялся в мрачных трущобах казённой благотворительности. Да, кабы мы думали о Смерти как о руке Природы, было бы это не хуже, чем прилечь поспать в хлебном поле. Это когда попы наряжают естественный процесс во всякие расхожие регалии вроде Рая и Ада, вот тогда он и становится чем-то, чего надо страшиться. Хуже всего то, что, когда Смерти приходится пройти через ночлежку в поисках номера твоей комнаты, вид у неё будет не самый добрый. Не понравится ей такая компания. Такое уж дитя Природы наверняка предпочтёт деревню. Да, я скорее встречусь с ней в самом море, чем меж четырёх стен, будь то хоть папская приёмная. Это было бы естественное место для всякого, кто не Homo Stultus (с латыни — «человек глупый»). Душе нужен какой-никакой выход, а найти его можно лишь на просторе — будь то воздух или вода.