Торговец Хорн. Жизнь и труды Альфреда Алоизиуса Хорна

ГЛАВА III

Одним из самых интересных туземцев Габона был старик Пипи, брат вождя Ритиги. Он был великим охотником, а также главным знахарем племени, и обладал поистине удивительными средствами исцеления. Туземцы страдали от множества болезней. Одна из них — разновидность сердечной хвори, от которой у Пипи имелось верное лекарство. Если её не лечить вовремя, она оказывалась смертельной. Верным признаком этого страшного недуга была боль, пронизывающая тело в области сердца. Пипи нажимал пальцем на больное место и внимательно следил за ним, убрав палец, а как только удостоверялся, где именно оно находится, доставал из небольших кожаных ножен инструмент вроде плоской бамбуковой иглы и вводил его на два-три дюйма меж рёбер в выбранном месте, всегда прокалывая сбоку, справа или слева, смотря по надобности. Операция проводилась столь искусно, что пациент почти или вовсе не выказывал боли и исцелялся мгновенно, причём излечение оказывалось окончательным. Наблюдая эту операцию много раз, могу утверждать это с полной уверенностью. Мы с Пипи были лучшими друзьями, и хотя племенной обычай запрещал отцу открывать своё умение никому, кроме сына, он всегда объяснял мне и показывал, как это делается. Ещё одним удивительным средством было излечение от небольшого червя в глазу, причинявшего сильную боль. Пипи выжидал, пока тот не появлялся, извиваясь на глазном яблоке под кожей. Тогда он брал маленькую острую бамбуковую иглу и в мгновение ока извлекал маленького червя, около одного сантиметра длиной и толщиной с шёлковую нить, на кончике иглы. Излечение было неизменным, и пациент уходил, улыбаясь.

Как-то на охоте я угодил в тучу мошки. Она набросилась на оба моих глаза, и к тому времени, как я прошёл около трёх миль в сторону дома, испытывая жестокую боль в обоих распухших и воспалённых глазах, мне повстречался Пипи, шедший навстречу. Один из туземцев сообщил ему о моей беде, оттого он и спешил мне на помощь. Он велел мне лечь, а через несколько минут вернулся со стеблем растения, похожего на болиголов, светло-зелёного и полого внутри. Он заострил его наподобие пера и, нажав пальцем, накапал по паре капель в каждый глаз. От этого возникла довольно резкая и сильная жгучая боль, однако через несколько минут всё бесследно прошло. Я смог открыть оба глаза и был исцелён без дальнейших процедур. Я попросил Пипи показать мне это удивительное растение, что он и сделал. Мне оно показалось похожим на ядовитый болиголов, столь обычный в Ланкашире, в Англии, и, как и он, было полым внутри. В другой раз я подхватил кроу-кроу — трудно излечимое кожное воспаление. Оно сильно раздражает кожу и покрывает твёрдой сплошной коркой руки от плеча до кисти; Пипи вылечил это горячими примочками и присыпкой чёрным порошком, называемым эрико — туземным именем эбенового дерева. Через несколько дней я был совершенно здоров.

У Пипи были и другие снадобья, но эти — самые распространённые, и потому я уверен в правдивости своих слов. Старик рассказывал мне также об удивительных знахарях, с которыми мне предстояло встретиться позже, когда я отправлюсь торговать на реку Огове. Ивилии, говорил он, — удивительные врачеватели, и я убедился, что это правда. Туземцы, больные проказой, отправлялись туда лечиться. Я знал одного вождя из Габона, страдавшего этой болезнью. Я встретил его два или три года спустя в Инили, что расположена на южном берегу Огове, милях в восьмидесяти вверх по течению, и славится как место излечения от проказы. Мне он показался вполне здоровым, и я поздравил его с удачей, что он попал туда. Он показал мне единственное пятно болезни, что ещё оставалось на его правой руке. Небольшое пятнышко, дюйма три в поперечнике, показавшееся мне, тогдашнему юнцу, похожим на тонко высохшую английскую соль. Позже меня самого излечил от первого приступа лихорадки Западного берега один из оджанга, знахарей этого края. Лечение состояло из мелких красных ягод и вызывало обильное потоотделение. Заняло это несколько дней, но благодаря этому человеку у меня с тех пор не было ни единого приступа лихорадки. «Вылечен окончательно», — сказал он мне, и хотя с тех пор я провёл долгие годы в иных из самых гибельных мест на земле, я оказался невосприимчив там, где умирали крепкие здоровые люди. Об их колдовстве и прочем я расскажу вам подробнее позже. Белые врачи, как я обнаружил, многому могли бы у них поучиться в отношении этих болезней, и мне не раз приходило в голову, что какой-нибудь дельный человек оказал бы человечеству великую услугу, если бы рискнул потратить немного времени на исследования у дикой реки Огове. Этими же туземцами меня излечивали от тяжёлых огнестрельных и колотых ран, поскольку белого врача поблизости в те времена не бывало. Я могу показать вам мою первую рану на левой руке. Держась в тот раз за дуло туземного ружья, когда оно выстрелило, я получил рану, чуть не оторвавшую большой палец. Её вылечили горячими примочками из коры, а рану заполнили белком сверчка. Точно у раздавленного таракана, белок из брюшка выступает при надавливании.

Ещё одна болезнь, излечение которой мне доводилось видеть, — червь в ноге. Этот червь селится в ноге между стопой и коленом. Оджанга находит его голову, внимательно осматривая небольшую припухлость; её вскрывают или осторожно надрезают. Затем голову червя зажимают меж двух кусочков мягкого сердцевинного дерева, поворачивают на один оборот, и деревяшку, защемившую голову червя, крепко привязывают, делая по одному обороту каждый день. Удерживая таким образом голову червя, пациент постепенно избавляется от него целиком.

Поскольку у каждого племени есть своё средство от болезней, наиболее распространённых среди них, снадобий этих великое множество. Дизентерию лечат клизмой из перца (называемого тоголо). Водяная лиана, всегда содержащая чистую холодную воду весьма приятного вкуса, всегда полезна для здоровья и встречается в прогалинах вдоль озёр и рек. Ею неизменно пользуются гориллы и шимпанзе, и там, где она растёт, найдутся и их жилища. Дикий мьондо, лук наподобие шалота, также охотно поедается гориллами, и старыми, и молодыми. Туземцы утверждают, что эта крупнейшая из всех обезьян без него не проживёт. Встречается также дикий кофе, разновидность сахарного тростника и разновидность красного банана. Кофе первосортный и используется в Габоне.

«В этот раз я потрудился для докторов на славу — выйдет занятная новинка. Да, я гуманист, потому и люблю вспоминать о лекарствах. Известная толика медицинских познаний не помешала бы всякому человеку. Джордж Басси знал свои медицинские материалы (Materia Medica) назубок, иначе не сумел бы внятно написать о принятии Билля против вивисекции. Джордж Басси, друг Диккенса. Уж коли кто и прошёл через Площадь Бедности, так это они вдвоём. Да, снимали там комнаты какое-то время, и не на первом этаже, замечу. Диккенс и ещё компания таких же ребят. Да что там, они хаживали на фабрику ваксы Дэя и Мартина клеить этикетки на бутылки за два шиллинга шесть пенсов за ночь, работали до самых предрассветных часов. Басси в лучшие свои дни жил на Олбани-роуд, в Кэмберуэлле. Но когда он пробивался в Лондоне, ещё до того как стал распорядителем «Хансарда», они с Диккенсом нередко обходили стороной старую «Португалию» на Стрэнде. Слишком много знакомых там толклось, а на выпивку денег не было. Так что топали они всю дорогу до старого «Фокса под Холмом» в Далвиче, чтобы выпить подешевле да перекусить хлебом с сыром в тишине, вдвоём. Добрый был человек ко мне, этот Джордж. Да, большое у него было сердце для молодых. И всё, что знаю о писательском ремесле, — от него…

Да. Эта старая «Португалия» всегда была излюбленным домом для газетчиков, поэтов, любителей ставок и прочей братии. Таков уж закон Природы — все, кто живёт своим умом, тянутся друг к другу. Ребята, которым каждый день подавай новый вкус.

Думал, вам понравятся эти заметки о врачевании — ваш муж, человек науки, уж точно оценит. У меня всегда была слабость к людям науки. Проникся этим вкусом ещё на Берегу. Прибыла как-то землечерпальная экспедиция на славном судёнышке, всё оснащённое для борьбы с тайнами глубин. Как там сказал этот малый, Байрон? «Десять тысяч флотов тщетно бороздят тебя». Громкие слова, но они никогда не мешали ребятам вроде тех, кого я встретил на Береге Слоновой Кости, покуда был мальчишкой. Учёные джентльмены с сетями, спиртом да чем ещё. Во главе у них был один из профессоров науки. Приятная, впрочем, была компания. Природой весьма интересовались, как я погляжу. Отвечать на все их вопросы — всё равно что с детьми разговаривать. Я мог кое-что порассказать им о некоторых озёрах, где бывал, где дно видно, точно заглядываешь в каплю росы. Приятно было якшаться с такой компанией. Сам-то я столько жизни черпал из Природы, что их манеры мне были вполне понятны.

Есть простота, что рождается из поклонения Природе, — точно так же, как из добродетели. Бедная та миссионерша… Невинна была, что дитя… «Что такое, мистер Хорн, — говорит она мне, — разве Бог не здесь так же, как в Америке?» Шли мы тогда через каннибальскую деревню. Белой женщины они прежде и не видывали. Единственная на тысячу миль вокруг была Нина Т—, что была богиней в Доме Джош. Знали ли вы, что я кровный брат Нине Т—? Да, Мэм, по обряду Эгбо… Не то чтобы она была светлокожей красавицей, хоть отец её и был англичанином. Мать — октеронка с острова Принцессы. Но английская кровь своё возьмёт. Волосы у Нины были каштановые. Тёмно-каштановые. А кожа бледная. Не темнее многих лондонских красавиц.

Пора мне, Мэм. Надо купить проволоки по пути да с утра снова торговать. Вторник — денёк получше понедельника для сбыта того, что никому не надобно. По понедельникам женщины малость на нервах, а к вторнику уже отходят от худшего. Была тут на прошлой неделе одна, спросила, отчего я не иду ко входу для торговцев. Из этих солидных дочерей Израилевых, что только-только привыкают иметь дом, с которым можно поиграться. Быстро я унял её фурор. Не всегда трудом себя утруждаю, но тут захотелось развлечься. Купила два абажура, что ей вовсе не нужны были. Да, старый Кулак-и-Копьё всегда найдёт выход из положения, будь оно хоть в трущобах, хоть в так называемых предместьях Золотого Города».

ГЛАВА IV

Дав вам некоторое представление о нраве туземцев, населявших Габон, и об их умении лечить самые распространённые болезни травами и растениями, я по мере сил опишу вам, в каком положении оказались белые торговцы, да и сами туземцы, под властью французского правительства. Следует помнить, что в первые мои годы на Берегу французы не питали к немцам такого же дружелюбия, какое питали к англичанам, да это и естественно. Жало их великого поражения под Седаном, оккупация Парижа — вещь, которую они считали немыслимой, — были ещё живы в их памяти, и это обстоятельство весьма помогало нам, английским торговцам, поскольку крупный немецкий дом Карла Вёрмана из Гамбурга, единственный настоящий соперник, из кожи вон лез, чтобы заполучить свою долю торговли в этой части Африки.

Пока англичане и немцы соперничали за первенство в торговле слоновой костью и каучуком, торговля французов была ничтожна по сравнению с этими двумя гигантами коммерции. Соперничество и торговое противостояние между англичанами и немцами нисколько не мешало их взаимной дружбе. И успехи, и неудачи в торговле обе стороны принимали добродушно, по-спортивному, а после трудового дня наведывались друг к другу в гости, подтрунивали над взаимными промашками и соперничали в гостеприимстве. По большей части родом из Гамбурга, эти гамбуржцы были славным народом. Я их искренне полюбил, и за годы торговли находил их весёлой компанией, когда мы сиживали вечерами, обсуждая дела. Мыслили они, как я убедился, так же, как мы, и были из тех людей, что рано или поздно держатся заодно. Французы были совершенно другими, да и все латинские народы, как я убедился, таковы. Слишком уж они привержены военному правлению: губернатору вручалась вся полнота власти, и он распоряжался гражданскими правами по своему усмотрению. За пределами города Габон солдата было не встретить — только таможенные чиновники да кое-где на побережье караул из сенегальских солдат при отдельных торговых постах. Торговцы во внутренних землях сами вели свои сражения, что случались нередко, с туземцами, что были и оставались владыками своих владений, как и всегда.

Наибольшую часть населения Экваториальной Африки составляли мпангве, чьи земли были огромны и простирались от побережья вдоль северного берега Огове вглубь Центральной Экваториальной Африки, ещё не изведанной. Дани они не платили никому и были совершенно вольны во всех смыслах, и до французов им не было ни дела, ни заботы, поскольку большинство из них никогда не видело белого человека, на которого они смотрели как на диковину. Мне доводилось входить во многие деревни мпангве в сопровождении толпы смеющихся женщин и детей, стремившихся хоть глазком взглянуть на белого, тогда как те, кого заставали врасплох, поспешно выбегали из хижин и прятались за деревьями. Я побывал на большинстве рек, впадающих в Габонскую гавань, — Комо, Ремве, Белагона и нескольких других поменьше, населённых фанами, племенем мпангве. Все эти люди добывали каучук, и немало торговцев слоновой костью также имели с ними дело от разных фирм Габона. Народ этот был опасный и нередко обстреливал торговые суда, курсировавшие туда и обратно от побережья, а войны меж собой у них случались часто.

Обучившись торговле слоновой костью и каучуком, я был направлен в Адимаонго — самый дальний вглубь страны пост фирмы. Я поднялся на борт «Пионера», большого колёсного парохода, принадлежавшего «Хатсону и Куксону». Дождливый сезон уже закончился, и это было последнее плавание, которое это судно могло совершить вверх по реке в ближайшие полгода. У нас был прекрасный вид на побережье — мы шли близко к берегу, ибо море здесь глубокое и нет ни рифов, ни иных опасностей. Обогнув мыс Лопес в прекраснейшую погоду, мы вошли в реку Огове и через пару дней бросили якорь у городка Ангола. На мысе Лопес и в устье этой реки проживает народ орунгу, по большей части это пираты и работорговцы, и в те времена это место почиталось самым опасным на всём побережье, особенно для мелких парусных судов. Оставив Анголу позади, мы вскоре очутились в хорошо населённой местности и каждый день проходили мимо немалого числа деревень. Южный берег реки занимали камма, а на северном берегу жили ивилии и шеканы. Дальше вверх по течению мы миновали деревни галоа и окелли, а затем пошли городки мпангве по обоим берегам. Туземцы все приветствовали нас, толпясь на берегу, пока мы проходили мимо. На мысу одного из островов нам открылся вид на роскошный склад Карла Вёрмана, где в ту пору торговало множество туземцев. Через несколько минут мы подошли к пристани торгового поста «Хатсона и Куксона», где нас встретил агент, заведовавший постом, мистер Синклер. Все тотчас же принялись за разгрузку и учёт груза, и через несколько дней пароход «Пионер» отбыл с полным грузом слоновой кости, эбенового дерева, шаровой резины, а также резины в тюках и листовой. Мистер Синклер был высоким, крепко сложённым шотландцем с Оркнейских островов и работал не покладая рук; помощником у него был некий мистер Сарри, вскоре после моего прибытия заболевший лихорадкой и умерший. Мне было поручено полностью заведовать поступавшей слоновой костью и индийской резиной, и должен сказать, торговали мы вдвое больше, чем склад в Габоне. По прибытии нового бухгалтера по имени Гибсон, а торговля к тому времени в основном закончилась из-за спада воды в реке, меня отправили обследовать Огове, тщательно отмечая положение главного русла от устья до ста миль выше по течению от торговой станции.

«Коли фактов вам угодно, могу дать и фактов, и новинок впридачу. На них зиждется прочный интерес. Англичане весьма ценят факты, но коли книгу продавать в Америке, приходится приглядывать за новизной. Знаю я Америку. Лучше не слишком ярко освещать иные из моих переживаний на Береге. Не годится потрясать добрых людей. Да. Толкуют о страшных сценах… Юный парень, воспитанный так, чтобы не думать о зле, ни в книге о нём не читать, — и вот он в восемнадцать попадает на Берег… Семнадцать, может, было… Он чувствует Возмущение, Мэм. Потрясение от этого чуть его не подкашивает. Шарахается от всего, точно жеребёнок, впервые погоняемый по улицам, что знал прежде одни только поля. Да. Даже жестокость больше, чем он в силах вынести, хотя в те дни я всякий вечер читал свои молитвы Святого Эдуарда, как и в нашем дортуаре. Ренчаро, мой мальчик-пангве, тоже их читал. Он приглядывался ко мне пристально, вслушивался, и со временем уже сам опускался на колени вместе со мной и повторял те же звуки, как умел. Немало «Отче наш» он вознёс к небу. Славный малый, Ренчаро. Отец его был вождём над куском Африки размером во всю Британию. Верно, немало посмеивался про себя Великий Наблюдатель, глядя на нас двоих, мальчишек.

Но нужна изрядно крепкая молитва, чтобы заглушить матереубийство. Впрочем, на это им приходилось испрашивать дозволения у жрецов в Доме Джош. Тогда собирали несколько друзей и швыряли чью-нибудь старую мать или бабку в реку — в том возрасте, когда в Ланкашире она была бы в самый раз для шали да доброй чашки чаю.

Тут уж ничего не поделаешь, всё равно как не остановить похороны в Ланкашире. Казалось, нельзя ни убежать, ни зажмуриться… Оставалось только дрожать да стараться не разреветься у них на глазах. Иные из старух пытались отбиваться, пробовали плыть, да ненадолго. Крокодилы в тех реках, что держатся поблизости от деревни, слишком ленивы, чтобы нападать на купальщицу или женщину, пришедшую за водой. Их и так неплохо снабжают. Порой видишь и плывущее тело. Коли то женщина — лежит лицом вниз. «Женщина скромна», — говорят туземцы, разумея, что и в смерти она принимает скромную позу. Мужчина же всегда всплывает лицом вверх, точно не желает отворачивать лицо от Смерти.

Надеюсь, не слишком я отвлёкся на великий предмет этой так называемой экспансии. Не годится говорить об этом чересчур много. Но коли вам угодна правда, скажу вам: французы так и не выучились писать это слово верно. Экспансия! Величайшее препятствие торговле, какое только знал цивилизованный человек. Самый алчный народ при полном бездействии, какой только видел мир. Не более чем грибок, высасывающий жизнь из здорового дерева. Да что там, они меняли пошлины с той же лёгкостью, что новую ноту на пюпитр кладут. Снимут налог со спичек — и тут же навесят на что другое. Таковы уж они. «Непостоянна, как вода, имя твоё не возвеличится». Вот они кто. Люблю иной раз ввернуть иносказание. Употреблённое сверх меры, оно теряет силу. Этому научил меня Джордж Басси, да и в Святом Эдуарде тоже. Но выбранное с умом, оно осветит любое повествование, точно прожектор.

Тот «Пионер», о котором я пишу, — старый колёсный пароход самого Ливингстона. Славное судно, со стойкой оружия и обилием медной оснастки. Каюта на диво нарядная. Да, коли ты горазд разводить пустые речи на собраниях в гостиных Пикадилли, тебе уж непременно снабдят роскошью для странствий. Да что там, Ливингстон загубил больше народу, чем я когда-либо, при всей моей резине да слоновой кости. Человеческая жизнь была не в счёт, лишь бы Библия шла в дело. Дамы в Гайд-парке молились за него да отсыпали средства, покуда мы, торговцы, бились, чтобы открыть страну по-людски. Когда я иду торговать, беру с собой ружьё да манчестерский ситец, а не Библию. Уж он-то точно был баловнем Фортуны.

Пора мне уже трогаться в путь… Говорил ли я вам, что это Ренчаро показал мне, где похоронен Джордж Т—? Да, он знал, где осели рабы Джорджа Т—, и привёл старого слугу самого Т—, чтобы тот указал место. Отца Нины.

Рассказывал ли я вам о Нине Т—, богине Исорги? Да. Странное чувство охватило меня тогда, когда я увидел эти глаза, глядящие на меня из-под огромной маски. Мальчишкой я был тогда. Восемнадцать, пожалуй, было. Ну что ж — доброго дня, Мэм».

«Мистер Хорн, скажите — как… какими они были?»

Он шагнул ближе, и на лице его появилось выражение, которое у молодого человека назвали бы застенчивостью.

«Мэм, есть вещи, которые трудно уловить словом. Сказал бы я — глаза её были добрыми, но пронзительными. Да. Добрыми, но пронзительными».

ГЛАВА V

Схема реки Огове (по маршруту «Торговца Хорна»).

Я был рад оказаться в Адимаонго, ибо стал теперь полновластным хозяином самому себе. Идти по главному руслу Огове было сущим праздником: я заведовал речной торговлей и объезжал большинство торговцев вверх и поперёк реки, учитывая запасы каучука, слоновой кости и прочего, а заодно приобрёл немало больших каноэ, годных для речной торговли. Я выбрал большое, хорошо построенное каноэ и взял двадцать лучших ребят, шестеро из которых были старыми опытными охотниками, себе в команду. Я хорошо запасся винтовками, боеприпасами, провизией и товаром на текущие расходы, поскольку деньги в речной торговле были практически неизвестны. Первое моё плавание вышло на славу и для меня самого, и для фирмы, которую я представлял.

Я выбрал для отправления раннее утро, солнце ещё не показалось, когда я встретил Хёр Шиффа, представителя фирмы Карла Вёрмана, и недолго обсудил с ним дела. Старик дал мне наилучший совет — он давно уже служил своей фирме и знал, о чём говорит, и его отеческий совет пошёл мне на большую пользу; распрощавшись самым сердечным образом, я вскоре был уже далеко, стремительно продвигаясь по руслу реки. Огове на раннем рассвете полнилась странной жизнью и звуками — то был настоящий зверинец на воле. Бегемоты спешили из папирусных болот в глубокую воду, крокодилы соскальзывали с берегов, а тучи белокрылых морских птиц взмывали с берегов, где они откладывали яйца и выводили птенцов, прилетев для этого с самого океана.

К полудню мы вошли в небольшую протоку, ведущую к озеру Азинго, а к закату я уже с удовольствием ужинал на берегу прекраснейшего озера на свете. Неудивительно, что гребцы пели «Имбурие Нгандже» («Духи озера, услышьте мою песнь»). Протока, ведущая к озеру, была сплошь увита сверху лианами, с которых свисала всевозможная растительность, буквально усыпанная цветами всех форм и оттенков. Деревья по обоим берегам были высоки, так что между этим природным сводом и водой оставалось немало простора, а твёрдая земля представляла собой сплошной ковёр разноцветной растительности. Птицы всех мастей порхали туда-сюда. То взмывал прекрасный хохлатый журавль и улетал прочь, а за ним, потревоженные, устремлялись зимородки всех видов. Здесь же обитает прекраснейшая птица на свете — пиппио, вся зелёно-золотая, высоко ценимая в Лондоне и Париже. В великом множестве встречаются и бабочки всех цветов и форм. На вытянутой ветви большого дерева восседало несколько крупных сов — очень рослых, они казались совершенно на своём месте, сидя неподвижно, широко раскрыв большие круглые жёлтые глаза, бессмысленно глядящие в никуда. Эти совы совершенно слепы при дневном свете. И, наконец, нельзя не упомянуть обезьян, изрядно наслаждавшихся нашим визитом и устраивавших для нашего развлечения всевозможные проказы. Перед тем как войти в озеро Азинго, мы повстречали два туземных каноэ, чьи седоки били острогой манга — разновидность тюленя, встречающуюся лишь в озёрах области Огове. Леса, окружающие озеро Азинго, дают эбеновое дерево не хуже любого другого. Здесь же проходит сухопутная тропа в город Габон. Поскольку я вёз почту, по прибытии я тотчас отправил гонца.

Туземные деревни здесь населены племенем бимвул из мпангве, что получает изрядный доход от заготовки эбенового дерева. Торговля в этой округе целиком находилась в руках «Хатсона и Куксона», и ежегодно отгружались многие тонны эбена. Здесь же — знатное место сбора горилл и слонов, не считая многих других видов диких зверей и птиц. Среди водной растительности встречается и весьма крупная разновидность водяной лилии, немногим уступающая виктории регии. Лилия эта чувствительна к прикосновению. Покинув Азинго незадолго до восхода, мы вскоре были уже далеко на пути к главной реке. Немало озёр повидал я во многих странах, но спроси меня кто, какое из них прекраснее всех, — отвечу: Азинго. Приближаясь к устью этого зачарованного водного пути, мой слуга указал мне на прогалину на правом берегу. Взглянув туда, куда он указывал, я увидел трёх горилл — одного крупного самца и двух поменьше. Я схватился за винтовку и легко мог бы взять крупного, а то и всех троих. Каноэ, шедшее на большой скорости, испортило мне выстрел, пройдя мимо нескольких больших деревьев, и когда я снова увидел этих человекообразных, они были уже слишком далеко — как раз входили в густые заросли на другом краю прогалины. Двигались они с поразившей меня скоростью: зрение у них весьма острое, а поворачивать за угол они умеют так, что диву даёшься, стараясь ставить между собой и охотником каждый камень или дерево, какие подвернутся. Скачками они передвигаются так, что ступни касаются земли одновременно с руками или чуть раньше; костяшки, покрытые толстой мозолистой чёрной кожей, служат им вместо копыт, а крупные самцы при этом делают своего рода боковое движение. Прыгать они могут под любым углом, и мне случалось видеть, как они делают в воздухе полный разворот, чтобы взглянуть на охотника.