Лира, лук, веретено. Гомер и искусство метафоры

Кожаный шлем с клыками кабана

Что такое символ? Для нас это знак, отсылающий к чему-то высшему (символ правосудия, например) или в конкретной форме передающий абстрактные и сложные смыслы (математические символы). В древнегреческом языке первое значение слова σύμβολον (сюмболон) – «совпадение», а специальное значение – совпадение двух половинок разломанного предмета, например игральной кости. Символ возник из важного для гомеровского мира обычая гостеприимства: цари и герои много путешествовали, завязывая знакомства и обмениваясь подарками; памятные знаки помогали детям или внукам возобновить дружбу, сложив половинки вместе[54]. У Гомера такие условные знаки еще не упоминаются[55], отсутствует и само слово сюмболон, но его роль выполняют подарки гостям и вообще переходящие из рук в руки предметы, нагруженные историей и отношениями. Иногда взаимное узнавание подкрепляется даже не самим подарком, а воспоминанием о нем – так, Диомед, выслушав рассказ Главка, вспоминает, что дед Главка Беллерофонт дружил с его дедом Идеем: Беллерофонт подарил Идею чашу, а тот ему – пурпурный пояс. Тут же Диомед поясняет, что не помнит ни своего деда, ни даже отца, погибшего в его младенчестве. То есть память об обмене подарками с подробным их описанием сохранялась в семье и передавалась из поколения в поколение.

Историй вещей – именно их происхождения, перехода из рук в руки – у Гомера немало, но обильнее всего представлены две группы: трофеи Ахилла и предметы, попадающие в руки Одиссея. Трофеи Ахилла поддерживают основной сюжет: это добыча, взятая вместе с Хрисеидой, причиной раздора с Агамемноном. Когда в девятой песни послы, надеющиеся примирить Ахилла с Агамемноном, застают героя играющим на лире, захваченной там же, в малоазийских Фивах[56], это намек слушателям: примирения не будет. И когда Патрокл запрягает в колесницу Педаса – также фиванский трофей, – мы вновь вспоминаем ту ссору, из-за которой Ахилл не вступает в бой, а Патрокл пытается его заменить и помочь товарищам. Гибель Педаса в шестнадцатой песни станет предвестием гибели и самого Патрокла, а множество трофеев Ахилла (некоторые из них тоже обладают своей историей, в том числе круг самородного железа из тех же Фив и чаша, служившая выкупом за побочного сына Приама) будут предложены в награду состязающимся на погребальных играх в честь Патрокла. Одиссей выиграет эту уже проделавшую немалый путь чашу, но, как мы знаем, его приз не достигнет Итаки, утонув вместе со всеми кораблями и троянской добычей. Уже античные комментаторы заподозрили, а современные филологи подтвердили, что состязания двадцать третьей песни «Илиады» – аллегория дальнейших событий[57]. Проигравший в беге Антилох погибнет через несколько дней под Троей; Аякс Оилеев, который чуть было не выиграл, но споткнулся в последний момент, погибнет на обратном пути; Одиссей возвратится спустя десять лет без награды.

Чаша, попавшая в руки Одиссея, задержится у него ненадолго. Гомеровские слушатели это знали и соотносили с другими моментами в поэме, когда предмет лишь одалживался Одиссею. Всякий раз это способствовало активизации памяти предмета. Во второй песни «Илиады» Одиссей хватает скипетр Агамемнона и утихомиривает бегущих к кораблям воинов, орудуя скипетром как дубинкой, то есть возвращая церемониальному предмету первоначальную функцию. История скипетра рассказана чуть раньше: он создан Гефестом для Зевса, Зевс отдал его Гермесу (у которого и так есть волшебный жезл-рабдос), Гермес вручил Пелопсу, тот – Атрею, от Атрея скипетр перешел Фиесту и наконец Агамемнону.

Наверное, рапсод взмахивал своим рабдосом, описывая этот скипетр, – и вновь, когда им принялся орудовать Одиссей и из волшебного жезла вылетали тени предков[58] Агамемнона. Слушатели так же хорошо, как мы, помнили о смертельной вражде между братьями Атреем и Фиестом и за этими переходами скипетра угадывали недавние страшные дела. Память слушателей – половинка сюмболона, вместе с другой половинкой, словами Гомера, составляющая единое целое сказания-мифа.

Заимствование скипетра – не намек ли это на то, что Одиссей наделяется дополнительной значимостью, его роль увеличивается по сравнению с той, какая была у него изначально, поэт делает это намеренно и ожидает понимания слушателей? Если исходить из гипотезы о едином авторе «Илиады» и «Одиссеи», который взялся за вторую поэму спустя много лет после первой, в старости, и ставил перед собой задачу гармонизировать оба сказания, то прежде всего он должен был позаботиться о самом герое, который в «Илиаде» существенно уступал по числу и важности упоминаний не только Ахиллу и Патроклу, Агамемнону и Менелаю, но и Нестору, и отважному Диомеду, и богатырю Аяксу, оставаясь в тени где-то рядом с критским царем Идоменеем и братом Аякса Тевкром. Чтобы Одиссей «Илиады» стал вровень с Одиссеем «Одиссеи», требовалось прибавить ему не боевых подвигов, поскольку это не выделяло бы его в ряду «героев копья», а необычных ситуаций, где проявлялись бы его ум или покровительство Афины. Такими ситуациями, по мнению исследователей, является укрощение войска с помощью скипетра Агамемнона, участие в посольстве к Ахиллу в девятой песни и в ночной разведке десятой песни, победа в соревновании бегунов в двадцать третьей. Десятая песнь еще в древности считалась более поздним добавлением; состязания, несомненно, подвергались существенной переработке в соответствии с новыми задачами поэта; ситуация с «заемным» скипетром выглядит подозрительно и служила подсказкой для зрителей: «чужой скипетр», что-то не принадлежавшее изначально Одиссею, не его слова, не его эпизод.

В девятой песни Одиссей искусственно добавлен к посольству. Первоначальный состав – Аякс Теламонид, двоюродный брат Ахилла, почти равный ему отвагой и силой, и Феникс, воспитатель Ахилла: те, кто скорее всего могут убедить героя сменить гнев на милость. В дошедшей до нас версии послов отбирает Нестор, всегда покровительствующий Одиссею; он-то и называет третьим «божественного Одиссея» (δῖος Ὀδυσσεύς, диос Одюссеус) и вместе с послами предлагает снарядить двух глашатаев: Одиоса (Ὀδίος) и Еврибата. Эти глашатаи – древний аналог герольдов, они использовались как парламентеры, следили за исполнением правил поединка. Имена их тоже могут быть значимы: Одиос больше нигде не встречается, имя вымышленное, созвучное прилагательному «дорожный» (ὃδιος, ходиос) и эпитету «божественный» (δῖος, диос) Одиссея, то есть наряду с «божественным Одиссеем» предполагается «Одиссей дорожный» – путешественник, кем он становится во второй поэме. Еврибат встречается и в «Илиаде», и «Одиссее». В первой песни «Илиады» Еврибат – вестник Агамемнона, снаряженный увести Брисеиду. Во второй песни – вестник Одиссея, итакиец, подхватывающий плащ своего царя, когда тот носится со скипетром Агамемнона (как будто со скипетром Агамемнона он присвоил и его глашатая). В девятой песни «Илиады» племенная принадлежность глашатая не уточняется, а в девятнадцатой песни «Одиссеи» Одиссей в обличье нищего, выдающий себя за родича критского царя Идоменея и рассказывающий Пенелопе, как принимал у себя ее мужа (и обменивался с ним подарками, конечно же), подтверждает знакомство с Одиссеем, описывая сотканную Пенелопой одежду и спутника Одиссея, Еврибата[59].

Если следовать гипотезе о редактировании «Илиады», то во второй песни у нас на глазах не только вводится тема Одиссея, отличающегося умом и красноречием, но также ему передается (на время) скипетр, а заодно и глашатай, который потом станет одной из половинок сюмболона для опознания Одиссея. И этот Еврибат-итакиец создается Гомером вполне откровенно у нас на глазах.

В десятой песни «Илиады» Одиссей снова добавляется к основному действующему лицу, Диомеду, опять же по совету Нестора, и отправляется в ночную разведку. Вместо обычных доспехов, тяжелых и предательски блестящих при свете луны, Мерион, родич критского царя (родословная Мериона очень похожа на ту, что выдумывает себе Одиссей при встрече с Пенелопой), снабжает Одиссея луком и стрелами – единственный случай в первой поэме, когда у Одиссея в руках оказывается лук, – и кожаным шлемом:

И вновь, когда чужая вещь попадает в руки Одиссея, следует ее история. Автолик украл этот шлем у первого владельца, Аминтора; на острове Кифере подарил его Амфидаманту; Амфидамант же отдал его как гостинец Молу, отцу Мериона.

Быстрый перечень имен обрушивается на читателя, сбивая с толку. Успеваем ли мы уследить? И каково было слушателям?

Те давние, гомеровские и послегомеровские слушатели, мысленно дополняли-сюмболизировали. Автолик – не случайный в этой истории человек, это дед Одиссея, известный хитроумными кражами и враждой со многими людьми, то есть в завершение цепочки обмена внук надевает шлем, побывавший в руках деда. Автолик, вероятно, был внесен в перечень под влиянием «Одиссеи», где он играет важную роль: это он нарек Одиссею имя, как раз обозначающее распри и ссоры[60]; охотясь на кабана в угодьях деда (инициация и закрепление имени), юный Одиссей был ранен кабаном – по шраму, оставленному клыками кабана, Одиссея узнала няня Евриклея. В сцене узнавания по шраму Одиссей все еще выдает себя за родича Идоменея, кого-то вроде Мериона (причем описывает наряд Одиссея и его вестника, позаимствованного вместе со скипетром у Агамемнона, – для знающего слушателя совпадения сгущаются). Сходство между Одиссеем и Мерионом Гомер усиливает в двадцать третьей песни «Илиады», в состязаниях, тоже переработанных под влиянием «Одиссеи»: если в десятой песни Мерион вручает Одиссею лук, то в двадцать третьей песни критянин принимает участие в состязании стрелков и побеждает даже знаменитого Тевкра. До этого Мерион ни разу не стрелял в «Илиаде» из лука, и в этом он также совпадает с Одиссеем, который внезапно превратился в знаменитого лучника лишь во второй поэме.

Аминтор, первый владелец шлема, – персонаж малоизвестный, но его имя уже упоминалось в предыдущей песни: это отец Феникса, того самого, к которому Одиссей присоединяется в посольстве. Кроме того, само имя «Аминтор» может означать клык кабана, украшающий этот шлем. Скорее всего, значение имени повлияло и на выбор центрального звена цепочки – киферского Амфидаманта. В греческой мифологии есть как минимум полдюжины персонажей с таким именем, все малозначительные и никак не связанные с основным сюжетом или с другими членами цепочки. Зато имя означает «властвующий вокруг» или, точнее, «в обе стороны» – не такова ли роль промежуточного звена в цепочке традиции, представленной как передача древнего шлема[61] из рук в руки (латинское слово «традиция» буквально и означает «передача»). В таком случае на место Амфидаманта каждый слушатель подставлял самого себя, принимая этот гомеровский дар и передавая его дальше.

Постараемся и мы относиться к различным гомеровским предметам как к знакам и символам, то есть оставленным для нас подаркам.

Бог сребролукий, внемли

Лук упоминается у Гомера прежде всех прочих видов оружия. Он входит в число предметов, появляющихся в самом начале, в первой песни «Илиады».

В зачине поэмы вслед за призывом к Музе («Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына») поясняется причина этого гнева: ссору Ахилла и Агамемнона спровоцировал Аполлон, отомстив за своего жреца Хриса:

Здесь названы: корабли; золотой скипетр, обозначающий сан жреца; «„венец“ Аполлона», вернее повязки (полосками ткани или переплетающимися шерстяными нитями украшали голову идола). В подлиннике дважды (ст. 1, 14 и 20) повторен эпитет Аполлона «далекоразящий» (ἑκηβόλου, хекэболу), предвещающий вскоре появление лука – божественного оружия. Отказавшись вернуть Хрисеиду отцу, Агамемнон советует жрецу не появляться впредь возле кораблей, иначе не защитят его жезл и повязки (то есть перед нами снова проходит тот же набор предметов), «а дочь твоя, – говорит он, – состарится в моем доме, „ткальный стан обходя и ложе мое разделяя“». «Ткальный стан», вернее просто «стан», «то, что стоит» (ἱστόν, хистон, от глагола с основным значением «стоять», как и наш «станок»): в ту пору и еще на многие века вперед «станок» не нуждается в определении. Существует лишь один станок – ткацкий, устройством своим несколько напоминающий лиру: вертикальная рама с натянутыми нитями основы, между которыми снует женская рука, продергивая нити утка, узора. Ткацкий станок, наряду с ложем, составляет удел женщины (и богини – ткут и Цирцея с Калипсо, и сама Афина).

Обиженный жрец идет на берег моря и молится своему богу, называя его не по имени, а по излюбленным атрибутам и по местам, где его чтут:

В оригинале даже слово «бог» отсутствует. «Сребролукий» (ἀργυρότοξ', аргюротокс) – правильное обращение к Аполлону. И Сребролукий откликается:

В этом описании основное внимание уделено стрелам: колчан, закрытый с обоих концов, ἀμφηρεφέα τε φαρέτρην (амфэрефеа те фаретрэн) – эта строка выделена фонетически троекратным повтором редкого звука «ф», к тому же колчан и его эпитет составляют почти анаграмму. Стрелы звенят (ἒκλαγξαν, екланксан), ударяясь друг о друга в колчане, а затем и лук Аполлона при выстреле издает громкий звук (κλαγγή, клангэ), в точности как лук Одиссея (и журавли). В оригинале в этой строке («Звон поразительный издал») накапливается звук [g], присутствующий в том числе и в эпитете лука – «серебряный» (ἀγυρέοιο, аргюреойо). Более того, этот эпитет подхватывается в следующей строке созвучным ἀργούς (аргус, «дикие», относится к собакам, первой мишени стрел из серебряного лука). В коротком отрывке использованы четыре названия стрел и два названия лука – τόξα (токса, чаще единственное число токсон) и βιός (биос). То есть на фонетическом и лексическом уровне происходит что-то похожее на колдовство, заклинание, как и при обращении к Аполлону.

При этом ни конструкция лука, ни его функционирование не описываются даже в момент выстрела. Эпитет «серебряный» только затрудняет понимание – дуга лука не может быть выполнена из серебра: такое изделие не пружинило бы, распрямляясь и посылая стрелу. То есть речь идет, по-видимому, об украшениях, и почему-то серебряные украшения, не влияющие ни на основную конструкцию лука, ни на его функции, выходят на первый план, упоминаются и в эпитете лука, и в культовом обращении к Аполлону.

«Рифму» к серебряному луку мы находим в украшенной серебром лире из девятой песни. Этот эпизод напрямую связан с тем, что происходит в начале «Илиады»: вызванный стрелами Аполлона мор привел к ссоре Ахилла с Агамемноном; Агамемнону пришлось вернуть Хрису дочь даже без выкупа, а взамен он отобрал пленницу у Ахилла; Ахилл отказался сражаться, далее шесть песен описывают первые дни боев, когда по воле Зевса берут верх троянцы, – и наконец Агамемнон снаряжает к Ахиллу посольство, предлагает вернуть отнятую Брисеиду вместе с огромным выкупом и просит прощения, ведь без богатыря Ахилла ахейскому войску грозит разгром. Трое послов[62] идут «по брегу немолчно шумящего моря» – повторяется формульная строка, описывавшая обратный путь Хриса от кораблей к тому месту, где он молился Аполлону, – и приходят к кораблям мирмидонцев, соратников Ахилла, как Хрис приходил к кораблям ахейцев. Послы застают Ахилла играющим на лире, трофее из города царя Этиона. Лира эта красива и искусно сделана (δαιδάλεα, дайдалеа), но, как и в случае с луком Аполлона, конструкция не описывается за исключением одной – как раз серебряной – детали: ζυγόν (дзюгон, IX, 187).

Слово ζυγόν означает любую смычку, любой союз: это слово индоевропейского происхождения, в русском ему родственно «иго», в греческом языке классической эпохи дзюгон чаще всего означает «ярмо». Когда Гомер сравнивает Одиссея с певцом, держащим в руках лиру, он упоминает колки́, на которые натягиваются струны, то есть термины существовали и Гомер, конечно, в них разбирался. Но в девятой песни «Илиады» ему нужнее такое общеупотребительное слово, равно подходящее и к серебряной лире, и к серебряному луку, и даже к кораблю.

Сребролукий Аполлон – мифологическая фигура, соединяющая лук и лиру. Конечно, все мы помним, что Аполлон изображается и как стрелок, и как музыкант, предводитель Муз. Обе эти ипостаси представлены уже в первой песни «Илиады», которая начинается стрельбой из Аполлонова лука и мором в лагере ахейцев, а завершается весельем на Олимпе:

В двадцать четвертой песни лук и лира Аполлона упоминаются в очередной сцене на Олимпе. Зевс, Аполлон и некоторые другие боги хотят, чтобы Ахилл вернул Приаму труп Гектора. Гера возмущена уравнением в чести Ахилла, сына морской богини, и ненавистного ей Гектора. Свой короткий страстный монолог она, как и Хрис, начинает с обращения «Сребролукий», а завершает напоминанием о том, что на свадебном пиру Фетиды и Пелея присутствовал и Аполлон:

Желание Аполлона возвратить троянцам изувеченное тело их героя, казалось бы, недостаточное основание для упрека в постоянном вероломстве, но эпитет «сребролукий» напоминает о предсмертном пророчестве Гектора Ахиллу: скоро Ахилл погибнет от стрелы Париса, направленной рукой Аполлона. «Ты играл на лире, когда сочетались браком родители Ахилла, – и ты же погубишь его луком» – вот что, по сути, говорит Аполлону Гера.

Лук и лира в «Илиаде» неоднократно соединяются в пару, и мы видели, насколько разными, стимулирующими воображение и работу памяти у слушателей могут быть способы соединения. Первые слова поэмы с призывом к Музе тоже намекают на присутствие лиры, поскольку у Гомера песня не исполняется без аккомпанемента. Этот образ лиры – подразумеваемой, хотя и неназванной – подкрепляет тут же появившийся сребролукий Аполлон, который в конце первой песни сменит лук на лиру и явится в окружении Муз.

Если так, то взаимосвязаны и оба призыва к божеству: гомеровское «Муза, воспой» и молитва жреца «Бог сребролукий, услышь». Для аэда и его слушателей это две стороны боговдохновенного творчества: пение и восприятие.

«Пряжей и тканью займись…»

В первой песни «Илиады» ткацкий станок попадает в число основных предметов, наряду с луком и лирой: он упомянут в короткой речи Агамемнона как участь пленницы – разделять ложе победителя и трудиться за ткацким станком. Поскольку название ткацкого станка означает вообще все, что стоит и устанавливается вертикально, то оно совпадает с названием мачты[63], и Гомер использует это совпадение, когда описывает, как снаряжается корабль, возвращающий Хрисеиду отцу: ее судьбой оказывается в итоге не хистон-станок в доме победителя, а хистон-мачта и путь домой.

В третьей песни вестница богов Ирида, примчавшаяся в Трою известить Елену о поединке между Менелаем и Парисом…

Вот тот знаменитый момент, когда персонаж оказывается вровень со своим создателем, Гомером. И древние комментаторы, и современные исследователи и исследовательницы будут возвращаться к мысли, что великая поэма уподобляется работе женщины. Филологи обнаружат активное использование терминов из области ткачества как в сфере политической деятельности (в первую очередь у Платона), так и в особенности в сфере поэтического и литературного творчества[64]. Этому вопросу стоит посвятить отдельную главу. Здесь же важно подчеркнуть, что, таким образом, ткацкий станок входит в число повторяющихся мотивов «Илиады» – ткет не только Хрисеида, но и Елена и, как мы увидим в шестой песни, Андромаха (а в эпизоде обольщения Зевса упоминается рукоделие Афины[65]). В сцене с Еленой есть некоторые переклички с судьбой Хрисеиды: принесенная Иридой весть вызывает у Елены мысль о первом муже и желание вернуться домой. Как и применительно к Хрисеиде, которой предстоит разделять ложе Агамемнона и обходить ткацкий станок, здесь тоже ткачество понимается как сугубо женское занятие и в этом смысле гендерно и сексуально окрашено. У Елены возникает «сладкое желание» (Ил. III, 139. Пер. В. Вересаева), тоска о первом муже; в симметричной сцене после поединка Афродита, спасшая Париса, является Елене в образе старой пряхи, которую та привезла из Спарты, и зовет Елену на ложе ко второму мужу. Елена нехотя возвращается к Парису, обвиняя Афродиту в том, что она насылает желание и обольщает ее против воли. Когда Елена входит в дом, обе ее прислужницы проворно бросаются к «работам» (работа женщин у Гомера – это, как правило, труд пряхи и ткачихи). Елена же после недолгого препирательства поддается желанию и разделяет ложе Париса.

В шестой песни в роли ткачихи выступает Андромаха. Она пытается выйти за пределы отведенной ей гендерной функции, давая Гектору советы, с какой стороны следует усилить оборону. Гектор отвечает ей: «Займись прядением и ткачеством, война же дело мужское». И в двадцать второй песни, когда Гектор вступает в роковой поединок с Ахиллом, Андромаха, не предвидя беды, послушно занимается ткачеством. Гекуба уже видит гибель сына и «плачевнейший вопль подымает», Андромаха же не знает, что стала вдовой, и ткет красивую ткань, а мужу готовит теплую ванну.

В отличие от Елены, Андромаха не пытается изобразить на полотне троянские сражения, уподобившись самому Гомеру. Смирилась она и с тем, что не может обсуждать с мужем дела войны. И все же ее рукоделие ставится в один ряд с рукоделием Елены и Пенелопы: в оригинале и в третьей песни, и здесь, и в девятнадцатой песни «Одиссеи», когда Одиссей-«критянин» описывает Пенелопе свою встречу с Одиссеем в изготовленном ею наряде, возникает одинаковая формула: «пурпурная двускладная» ткань. Узор, как мы начинаем понимать, у каждой ткачихи свой, и он обладает магической силой: Андромаха изображает θϼόνα (тхрона) – цветы или травы, использовавшиеся для обрядов, в особенности приворотных[66]. По сути, она вкладывает в эту работу любовь к мужу и стремление сохранить его физическое бытие (Андромаха также распорядилась приготовить Гектору теплую ванну, не ведая, что его уже «смирила совоокая Афина руками Ахилла»).