(Не)Ангел для мажора

Глава 18 Демьян

После нашего разговора с Гринёвым прошло две недели. И все эти дни я чувствую себя так, будто подхватил заразу, от которой не спастись таблетками и алкоголем. Сердцебиение участилось до абсурда — оно колотится в груди, словно пытается вырваться наружу. Меня бросает то в жар, то в холод. Кожа покрывается мурашками, в висках пульсирует тупая боль. Я мог бы списать всё на простуду. Но нет. Потому что это начинается каждый раз, стоит лишь появиться в поле зрения Ангелине.

Эта девчонка — как эпидемия. Бесшумная, незаметная. Просачивается под кожу, отравляет кровь, въедается в мысли — и ты уже не понимаешь, когда именно это произошло, но обратного пути нет. Каждый раз, когда она входит в комнату — в универ, в общую кухню, в любой уголок, где мы вынужденно пересекаемся, — мир на миг замирает. Я отворачиваюсь. Заставляю себя смотреть в другую сторону. Но тело предаёт: пульс срывается с цепи, жар разливается по венам, и я чувствую её присутствие кожей ещё до того, как увижу.

Днём, ночью, в пробках, на лекциях — думаю о ней. Постоянно. Я твержу себе: «Ненавижу. Она — лживая, лицемерная сука. Выскочка. Чужая. Она разрушила мою спокойную жизнь». Но слова — пустой звук. Они не спасают. Я всё равно думаю. Без остановки. Блядство.

Тогда, в баре, когда Артём спросил, не буду ли я против, если он начнёт с ней встречаться… Я должен был сказать: «Нет. Я против. Блять, я против!»

Но я ничего этого не сказал. Потому что не мог. Ведь пришлось бы либо признаваться, что она мне… нет, даже думать об этом не хочу. Либо называть причину своей ненависти. Ни того, ни другого я не хотел произносить вслух.

Но ещё больше я не хотел, чтобы Соловьёва стала его девушкой. Ведь если это случится, она будет рядом. Всегда. В нашей компании. В наших тусовках. Будет сидеть напротив, и я буду видеть, как она поправляет волосы, как облизывает губы, как смеётся над его шутками. Я буду вдыхать запах её духов каждый чёртов день. И не смогу отвернуться. Потому что она — любимая моего лучшего друга.

С самого начала я запрещал ей приближаться к нему не из каприза. Я не хотел её в своём пространстве. В моей жизни. На постоянной основе. Я хотел, чтобы она оставалась где-то далеко, чтобы я мог контролировать расстояние между нами. Дозировать её присутствие, как яд — маленькими глотками, которые не убьют сразу.

Но всё пошло по пизде.

И я сам во всём виноват. Сам сделал это с собой. Сам дал зелёный свет другу.

Сглотнул ком, вставший поперёк горла. Разлепил губы — сухие, как наждак. И выдавил:

— Да без проблем. Встречайся. Я же не зверь.

Он тогда улыбнулся. Широко, искренне, с облегчением. Обнял одной рукой, хлопнул по спине и убежал счастливый, даже не подозревая, что только что воткнул нож в самое сердце моего спокойствия.

У меня было много баб. Но ни с одной я не испытывал даже доли того, что чувствую, просто смотряна неё.

Это безумие. Наваждение.

Мой взгляд сам ищет её в толпе — выхватывает знакомый силуэт, походку, наклон головы. Я ненавижу этот рефлекс, но я бессилен. Порой ловлю себя на том, что стою у окна в коридоре — будто случайно, — а сам высматриваю, когда она выйдет из аудитории. И когда наши взгляды встречаются, внутри всё замирает, а потом взрывается адским пожаром. Но я сразу отворачиваюсь. Делаю вид, что это ошибка. Досадная помеха.

Хуже всего — когда она не смотрит. Когда улыбается моему другу. Кладёт руку ему на плечо. Наклоняется, чтобы что-то шепнуть. В этот момент во мне просыпается что-то первобытное и тёмное. Не ревность. Нет. Это чистая, необузданная ярость. Она стучит в висках, сжимает грудь, и мне хочется крушить всё вокруг. Стереть эту улыбку с её лица. Заставить смотреть только на меня.

Но я не двигаюсь с места. Я не могу показать, что её присутствие сводит меня с ума. Я сам создал эти правила. Сам загнал себя в эту ловушку. Всё, что мне остаётся — стоять и сгорать заживо. Чувствовать, как челюсти сводит до боли, как мышцы на щеках напрягаются, будто я пытаюсь раздробить собственные зубы. Вкус железа на языке — когда я прикусываю его, чтобы не сказать, не сделать чего-то непоправимого.

Она не видит. Не знает. Она просто живёт дальше — улыбается другому, дышит, смеётся. А я задыхаюсь в собственном карантине, который сам же и построил. И она даже не подозревает, что стала для меня тихой эпидемией. Беззвучной. Неизлечимой.

— Дым. Ау. Ты меня слышишь?

Я моргнул, возвращаясь в реальность.

Мы сидели в студенческом кафе неподалёку от универа, когда дверь открылась и на пороге возникла Ангелина с подругой. Сделал вид, что не заметил их, надеясь, что они пройдут мимо и сядут где-нибудь в другом конце зала. Но Артём, зараза, уже махал им рукой, расплываясь в приветливой улыбке. «Девчонки, идите к нам!» — и они пошли. Соловьёва села напротив. Прямо напротив меня. Я сам не понимаю, на каких морально-волевых я сдержался и не свалил оттуда сразу же, как только эти двое подошли. Наверное, внезапно уйти, не дождавшись даже заказанного кофе, было бы странно. Это вызвало бы ненужные вопросы у друга. А учитывая, что именно я его сюда позвал, — вдвойне. Пришлось бы объяснять, врать, выглядеть идиотом. Поэтому я остался. Сидел за столиком. Нет, не сидел — присутствовал. Именно присутствовал. Растворился в пространстве. Не участвовал в их болтовне. Не слушал. Не обращал внимания — упёрся в экран телефона и провалился в свои мысли.

Поэтому голос Артема ворвался в мои мысли, как удар током.

— А? — мой голос сел, пришлось откашляться. — Да. Всё зашибись.

Стулья напротив были пусты. Девчонки исчезли. Даже не заметил, как они ушли.

— Ты какой-то потерянный в последнее время. Ты вообще слышал, что я тебе говорил?

Я напрягся, потому что реально не слышал.

— Чего?

— Говорю, что хочу на выходных сделать сюрприз Ангелине. Устрою романтический ужин. Свечи, музыка, всё как положено. Девочки любят такое. Хочу предложить ей встречаться. Ну, чтоб всё серьёзно. По-настоящему.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри меня что-то медленно, но необратимо трескается.

Усмехнулся. Криво, через силу, одними уголками губ. Отвел взгляд в сторону, сделал вид, что рассматриваю узор на чашке. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставил себя говорить легко, с привычной долей сарказма.

— Не думал, что ты так будешь заморачиваться ради того, чтобы затащить телку в постель. Обычно всё обходилось проще. А этой, может, ещё предложение руки и сердца сделаешь? Что уж мелочиться.

Артем фыркнул, отмахнулся, но улыбка стала только шире. Он подался вперед, положил локти на стол, и я увидел в его глазах блеск — искренний, теплый, счастливый. Он, похоже, реально был влюблен.

— Всему свое время, Дым, — сказал он, подмигнув. Меня чуть не стошнило от этого жеста. — Но встречаться — это да. Хватит уже играть в друзей. Я хочу большего. Понимаешь?

Понимаю ли я?

Блять, я понимаю слишком хорошо.

Поэтому, стиснув челюсти до скрежета, я медленно выдохнул через нос. Мышцы на скулах напряглись, но я заставил себя разжать зубы. Провел ладонью по лицу, будто снимая усталость, и кивнул.

— Удачи, — произнес ровно, надеясь, что он не заметит стальных ноток в этом пожелании. — Надеюсь, у вас всё сложится.

Я начал собираться. Сгреб в карман ключи, телефон, зажигалку. Поднялся со стула, закинул куртку на плечо.

— Ты куда? — удивился Артем.

— Дела, — коротко бросил я, не глядя на него. — Некогда мне тут слушать всю эту романтическую херню.

Он хмыкнул, но в голосе проскользнула легкая обида.

— Ну ты и черствый сухарь. Посмотрим, как ты запоешь, когда у тебя самого появится девушка и ты втрескаешься по уши. Я тогда над тобой посмеюсь, будь уверен.

Я замер на секунду. Обернулся. Посмотрел на него в упор. Артём сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, крутил в пальцах зажигалку и улыбался своей вечной беззаботной улыбкой.

— Не появится, — ответил твердо. — А если и появится — буду держаться от нее подальше.

Артем удивленно вскинул брови:

— Это еще почему?

Я не ответил.

Просто вышел из кафе, оставив его сидеть за столом одного.

Хлопнула дверь, в лицо ударил прохладный вечерний воздух. Я закрыл глаза и глубоко вдохнул. В висках пульсировала боль. Сжав ключи в кулаке так, что металл впился в ладонь, я двинулся к машине.

Плюхнулся на водительское сиденье. Салон встретил меня знакомым запахом кожи, табака. Мой запах. Моя территория. Здесь я сам себе хозяин.

Двигатель завёлся с полуоборота — я любил эту тачку за то, что она никогда не подводила. Коробка, сцепление, газ. Я вырулил со стоянки и, не глядя на зеркала, втопил педаль в пол.

Дорога вынесла за город.

Я гнал по трассе, переключая передачи так, будто от этого зависела моя жизнь. Ветер бил в приоткрытое окно, грохот мотора заглушал мысли. Я сжимал руль до онемения в пальцах, входил в повороты на грани заноса, и каждый раз, когда колёса с визгом цеплялись за асфальт, мне становилось чуть легче.

Это всегда работало.

Когда я за рулём — я не думаю. Только рев двигателя и мелькание фонарей за окном.

Я гнал так минут сорок. Может, час. Потерял счёт времени, потерял счёт километрам. Просто летел вперёд, пока в груди не начало отпускать. Пока сердце не перестало колотиться с бешеной скоростью, а дыхание не выровнялось.

К концу поездки я уже не дрожал. Руки всё ещё чуть подрагивали, но это было напряжение мышц, а не нервов. Я припарковался у обочины, заглушил мотор и несколько минут сидел молча, глядя на тёмное небо через лобовое стекло.

Стало легче.

Ненамного. Но достаточно, чтобы не разбить морду первому встречному.

Выдохнул, потёр лицо ладонями и завёл мотор снова.

Подъехав к дому, собирался пройти в свою комнату и рухнуть лицом в подушку, но… моим мечтам не суждено было сегодня исполниться.

Я услышал тяжёлые шаги из гостиной, а затем разрезающий воздух голос:

— Демьян. В кабинет. Живо.

Глава 19 Демьян

Я пошел следом за отцом. Он вошел первым и остановился, у горящего камина. Минуту смотрел на пламя, а затем повернулся ко мне и скрестил руки на груди.

— Почему я только сейчас узнаю о твоей выходке? — спросил он без предисловий. Голос был низким, ровным, но в нём дребезжала скрытая ярость. — Объясни мне этот нелепый, этот позорный спектакль с отменой помолвки.

Я попытался собраться, сглотнул комок в горле.

— Отец, я не могу жениться на…

— Не могу? — он перебил, губы искривились в холодную, безрадостную усмешку. — Мы не говорим о твоих сиюминутных «могу» или «не могу». Мы говорим об обязательствах. Обе семьи планировали этот брак годами. Годами, Демьян! Это не детская игра в свидания. Это цемент для фундамента нашего дела. Для будущего этой семьи. А ты взял и разбил молотком то, что строили другие.

Он сделал шаг вперёд. Отблеск огня из камина мелькнул в его глазах, сделав их похожими на стеклянные.

— Как ты мог позволить какому-то минутному, импульсивному порыву, перечеркнуть годы расчёта и договорённостей? Это было необдуманно. Безответственно. По-детски. Но детство кончилось. И теперь тебе нужно это исправлять. Завтра ты извинишься перед Елизаветой и её отцом, и мы восстановим всё как было.

— Нет, — выдохнул я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым. — Я не сделаю этого. Не соглашусь на этот брак. Я не люблю Лизу. Не любил и не полюблю. Это будет ложь. Тюрьма.

Лицо отца исказилось. Щёки залились тёмным, багровым румянцем. Жилы на висках вздулись и застучали. Он расцепил скрещённые руки, и его пальцы сжались в тугие, белые кулаки.

— Ты ведёшь себя неправильно, — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. Каждое слово било, как плеть. — Вообразил себя каким-то вольным художником, которому позволено попирать данное слово? В нашем мире так не работает! Основа всего — верность! Верность своему слову! Верность своему выбору! Верность своему долгу! Верность семье! Без этого ты — никто! Пустое место! Пыль, которую сдует первый же ветер!

Слово — «ВЕРНОСТЬ» — которое он выкрикнул такой оглушительной убеждённостью, стало спусковым крючком. Десять лет боли и обид, детская память о материнских слезах — всё это хлынуло лавой.

— ПРЕКРАТИ, ОТЕЦ! — мой голос сорвался на крик. — Ты всегда изменял матери! Всю вашу совместную жизнь ты нагло врал ей в глаза. И сейчас смеешь говорить мне о верности? Ты лицемер!

Отец, остолбенел. Надменное выражение лица исказилось, губы дрогнули.

— Как ты смеешь… — голос прорвался звериным рыком. — Ты бросаешь невесту, предаешь женщину и обвиняешь меня?

— Вот только не надо, стоить из себя жертву. Думаешь, я не знаю? — мой голос осип, но я заставил себя говорить тверже. — Я знаю про мать Ангелины. Про то, как вы с ней крутили шашни за спиной у мамы и её мужа. Твоего лучшего друга, кстати. Вы предали и его.

Батя отшатнулся, будто его ударили.

— Что ты несешь? — выдохнул он, его глаза расширились от ужаса и неверия. — Откуда ты это взял?

— Я собственными глазами видел, как ты предавал маму. Десять лет назад. У Соловьевых. Я видел, как она плакала. Как стояла и смотрела на тебя и на ту женщину. Пока вы… Даже в слух это противно произносить. Ты хоть представляешь, как она страдала? Молча, изо дня в день, терпя ложь и предательство…

Отец вдруг сник. Медленно, словно обессилев, опустился на ближайший стул. Руки его сцепились в волосы, пальцы впились в пряди волос, взъерошивая их.

Наступила долгая, давящая тишина, наполненная лишь его тяжелым дыханием.

— Это… это не совсем так, Демьян, — наконец прошептал он, едва слышно, словно он говорил с самим собой. — Твоя мать… с самого начала знала о моих чувствах к Марине. Она знала, что я ЛЮБЛЮ ЕЁ. Та ночь была единственной. Это было глупо, это было слабо. Я поддался чувствам. Но больше ничего между нами не было. Марина ушла, сказав, что не сможет видеть меня. А твоя мать… она простила. Она выбрала остаться. Выбрала быть моей женой. Выбрала семью.

Я замер, его исповедь, его жалкие оправдания словно обожгли меня. В голове, словно вспышка, пронеслась догадка, объясняющая столько всего, что раньше казалось непонятным.

— Значит… вот почему? — прошептал я, чувствуя, как голос снова дрожит, но теперь уже от другого, горького осознания. — Так вот почему ты всегда боготворил Ангелину и никогда не обращал внимания на своего родного сына! С самого детства постоянно попрекал меня ей, сравнивал, ставил в пример! Давал понять, что она совершенна. Что она — пример того, каким должен быть идеальный ребёнок. Готов был весь мир бросить к её ногам. Восхищался ею. И всё из-за того, что трахал её мать?

Отец вскочил с места. Резко, пружинисто, всем телом. Стул с грохотом отлетел назад, ударился о стену и опрокинулся.

Лицо, которое ещё секунду назад бледное и растерянное, мгновенно налилось краской. Губы сжались в тонкую, белую линию. Жилы на шее вздулись, пульсировали в такт бешеному сердцебиению. Дышал тяжело, ноздри раздувались, как у загнанного зверя.

— Ты… — выдохнул он, и голос его звучал низко, хрипло, с металлическим скрежетом. — Ты не смеешь так со мной разговаривать. Ты щенок! Сопляк, который ничего не знает, не понимает.

Сделал шаг ко мне. Слишком быстрый. Слишком близкий. И в следующую секунду я увидел, как его рука взметнулась вверх. А потом широкая ладонь с крупными пальцами, разрезая воздух опустилась на мою щеку. Звук — звонкий, отвратительный — разнёсся по кабинету, как выстрел. Голову резко мотнуло в сторону. И следом — взрыв боли. Огненной, слепящей, расползающейся от скулы по всей левой половине лица, отдающей в висок, в челюсть. Перед глазами поплыли алые круги, смешиваясь с искрами от камина.

Сука, как же больно.

Меня качнуло. Я не упал — удержался на ногах, лишь сделал шаг назад. Щеку жгло, будто к ней приложили раскалённое железо. Чувствовал, как кожа горит, как под ней пульсирует кровь, как начинает расползаться отёк. А из губы потекла тёплая, солёная струйка. Я лизнул её кончиком языка ощущая металлический привкус крови.

И в этот момент я поднял глаза на отца.

Он стоял, замерев, с всё ещё занесённой рукой. Его пальцы дрожали. Медленно, словно в трансе, он опустил ладонь и уставился на неё, будто видел впервые. А затем его взгляд метнулся к моему лицу.

И там, в этих стальных глазах, я увидел то, чего никогда не видел раньше.

Сожаление.

Оно промелькнуло — быстро, как тень, как вспышка молнии на горизонте. Губы дрогнули, он открыл рот, собираясь что-то сказать. Извиниться? Оправдаться? Я не знаю. И знать не хочу.

Потому что я усмехнулся.

Криво, на разбитую, кровоточащую губу. Усмешка вышла горькой, злой, почти безумной. Я чувствовал, как кровь затекает в рот, окрашивая зубы в алый. Чувствовал, как щека горит, пульсирует, но эта боль была ничем по сравнению с тем, что я носил в себе все эти годы.

Я поднял руку. Провёл тыльной стороной ладони по разбитой губе, собирая кровь. Одним движением. Чётким. Сухим. И вытер её о штанину, оставив на тёмной ткани влажный, тёмный след.

А потом я встретился с ним взглядом. Спокойно. Твёрдо. Как равный с равным. С той секунды, когда его рука коснулась моего лица, что-то в наших отношениях переломилось. И я больше не боялся.

— Отлично. Просто прекрасно.

Он молчал. Стоял, сжимая и разжимая пальцы, и смотрел на меня так, будто видел впервые. Но я уже не ждал ответа. Я развернулся и вышел вон, а в коридоре нос к носу столкнулся с той, кого меньше всего ожидал здесь увидеть. С Ангелиной.

Глава 20 Ангелина

Я смотрела на конспект, но мозг отказывался воспринимать информацию. Строчки плыли, расплывались, менялись местами. Вторая попытка провалилась: текст превратился в кашу.

— Бесполезно, — выдохнула и захлопнула тетрадь.

Мозгу срочно нужен кофеин. Горячая темная жидкость, которая вольется в вены и заставит нейроны танцевать.

Я бесшумно выскользнула из комнаты.

Спустилась на первый этаж и уже свернула на кухню, когда услышала голос Демьяна. Он доносился из кабинета Вадима Сергеевича. Этот голос я узнаю из тысячи. Но сейчас он звучал иначе — без привычной дерзости и насмешки. Дрожал. Срывался от ярости.

Я на цыпочках приблизилась к приоткрытой двери, вслушиваясь в обрывки долетающих фраз.

«Ты всегда боготворил Ангелину и никогда не обращал внимания на своего родного сына! С самого детства постоянно попрекал меня ей, сравнивал, ставил в пример! Давал понять, что она совершенна. Что она — пример того, каким должен быть идеальный ребёнок. Готов был весь мир бросить к её ногам…»

За спиной раздались шаги. Я вздрогнула, отступила за угол, прижалась спиной к холодной стене, затаила дыхание.

И в этот момент — звук. Короткий. Звенящий.

Пощёчина.

Я содрогнулась. Ладонь прижалась ко рту, чтобы не вскрикнуть. В голове — белый шум. Вадим Сергеевич ударил сына? Что надо сказать, чтобы отец замахнулся на собственного ребенка?

Сердце бухало, пульс стучал в висках. Внутри всё переворачивалось. Но вместе с ужасом пришло осознание: вот почему Демьян так вел себя со мной с первой встречи. Почему возненавидел девчонку, которую даже не знал. Он ревновал. Все эти годы. Каждый раз, когда отец хвалил другую, ставил в пример, дарил свою гордость чужой.

Мне.

Стыд, горечь, странное тягучее чувство вины накрыли с головой. Будто я действительно украла что-то, принадлежавшее ему по праву.

Кофе уже не имел значения. Усталость как рукой сняло. Хотелось убраться отсюда.

Я вышла из укрытия, сделала несколько шагов — и дверь кабинета распахнулась с такой силой, что ручка врезалась в стену.

Демьян вылетел пулей.

Я застыла. Время остановилось.

Он дышал рвано, будто только что пробежал марафон. Щека горела алым — багровый след пятерни, пульсирующий, опухший. Нижняя губа рассечена. Из уголка стекала темно-вишневая кровь — ползла по подбородку, собиралась в каплю и срывалась на белую футболку, оставляя алое пятно.

Дымов поднял глаза и встретился со мной взглядом.

Я смотрела во все глаза. Широко распахнутыми, испуганными, не верящими. Видела его боль — не только на лице, но в глубине зрачков, темных как омуты. Видела гнев, что бурлил внутри. Видела унижение, которое он пытался спрятать за маской презрения.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на растерянность. Словно не ожидал меня здесь увидеть. Словно ему стыдно, что я вижу его таким.

Но длилось это мгновение.

Он усмехнулся. Криво, на разбитую губу. Усмешка вышла горькой, злой, почти издевательской. Кровь окрасила зубы, делая улыбку пугающей и прекрасной одновременно. Он небрежно провел тыльной стороной ладони по губе, смахивая кровавую струйку. Размазал по скуле, оставив темный влажный след.

И прошел мимо.

Плечом задел меня — едва, но этого касания хватило, чтобы дрожь пробежала по телу. Я почувствовала его запах — терпкий, горький, с привкусом табака.

Он больше не взглянул. Прошел мимо, будто я пустое место. Будто я всего лишь тень на стене.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и пялилась ему вслед. В груди колотилось так, что, казалось, слышно во всем доме. Гулко, бешено, больно. Удары отдавались в висках, кончиках пальцев.

Во мне всё боролось. Жалость к нему. Вина за то, что я стала причиной этой ссоры — невольной, но причиной. Страх перед ним, перед его дикой, необузданной энергией. И что-то еще. Что-то, в чем боялась признаться даже себе.

Демьян ушел, хлопнув дверью. Куда его черт понесет в таком состоянии — неизвестно. По сути, мне должно быть все равно. Безразлично. Но это не так. После того, что я услышала, что увидела — места себе не нахожу. Хожу по комнате как заведенная, сжимая руки в кулаки, до боли впиваясь ногтями в ладони. В голове каша. Я ведь должна радоваться, что он ушел. Правда? Должна выдохнуть с облегчением. Но вместо этого думаю только об одном: где он? Как он себя чувствует? Перед уходом он был явно не в себе. А зная его взрывной характер — может натворить что угодно.