- -
- 100%
- +
Великий Молчальник принял у генерала Махрова папку с документацией и положил перед собой. Пролистнуть не удосужился. Его плоское смуглое лицо осталось непроницаемым, как у каменного идола на степном кургане.
* * *Следующим утром Врангель выехал в Симферополь. Торопился лично, не из причёсанных докладов узнать, чем живут «цветные» полки и их начальники.
Инспекцию ознаменовал инцидент, регулярной армии противопоказанный.
На вокзале главкома встречали два почётных караула. Один – от Добровольческого корпуса, второй – от частей, подчинённых генералу Слащову.
Юнкера-константиновцы [73] были выстроены на платформе. Их правый фланг венчал сам Слащов, благодаря своему экзотическому одеянию заметный издалека. Опушённая чёрным мехом короткая белая куртка с мягкими серебряными погонами пошита в талию. Низко срезанная чёрная меховая шапка (почему‐то без кокарды) сбита на висок. На груди – неуставная чехарда. Орден св. Георгия пришпилен посредине, на горностаевой оторочке вровень с ним справа и слева привинчены знаки – академический и родного лейб-гвардии Финляндского полка.
С юнкерским шиком подойдя с докладом, генерал сообщил, что прибыл с фронта для охраны главнокомандующего, так как не доверяет добровольцам.
– Я в особой охране не нуждаюсь, – чёрствым тоном отреагировал Врангель и пошагал к взявшим ружья на караул корниловцам.
Ожидавший иной реакции Слащов опешил. Лицо его, осунувшееся и обрюзглое одновременно, исказила гримаса страдания.
Приняв доклад генерала Кутепова, им сопровождаемый, Врангель двинул на площадь, где были выстроены войска.
Более сюрпризов не случилось. Главком бодро обошёл с приветствиями строй ударников. Встав на середину площади, произнёс краткую речь. Простые и понятные слова произнесены были громовым голосом с властной интонацией. В ответ взорвалось оглушительное «ура».
Последовательно доказывая тезис о религиозности армии, о богоугодности её борьбы, Врангель отстоял молебствие в Александро-Невском соборе.
Демонстрируя открытость вождя для общества, принял ряд должностных лиц и земских деятелей.
Затем объехал лечебные заведения, где выслушал нужды врачебного персонала. Наведавшись в палаты, подбодрил раненых и больных.
Поездкой барон остался доволен. По возвращении сообщил Шатилову, что настроение войск заметно повысилось, их боеспособность возрождается на глазах.
– Надо готовить операцию, которая создаст для нас выгодное исходное положение.
Сказано – сделано. Наутро – рабочее совещание. Основной докладчик – вновь генерал Махров. Генерал Шатилов назначен содокладчиком. Исподволь готовя ближайшего помощника к принятию должности начштаба армии, Врангель подключил его к разработке плана. Умница Махров дыхание в затылок, разумеется, почуял. Оттого усердствовал пуще прежнего.
– Занятые нами позиции неудобны, в связи с чем активная оборона чрезвычайно затруднительна. Летом Сиваш мелеет, и позиции легко обходятся. Особенно беспокоит Чонгарский полуостров, там противник стоит вплотную. Тёплая погода позволит ему жить под открытым небом и спокойно сосредотачивать войска. Поэтому представляется настоятельно необходимым выдвинуть часть позиций вперёд, овладев выходами из Сальковского и Перекопского дефиле.
Доклад сопровождался пассами указки по закреплённой на стене топографической карте из атласа Стрельбицкого [74].
– Для операции следует использовать части Добровольческого корпуса. Произведём на обоих флангах противника десанты. Действуя ими в тыл большевиков, одновременно нанесём удар с фронта! – увлёкшись, Махров едва не порвал десятивёрстку остриём указки.
Общий замысел впечатлил главкома.
– Пётр Семёнович, к детальной разработке операции привлеките командующего флотом.
– Павел Николаевич, – развивая мысль, Врангель без паузы обратился к Шатилову, – вы сегодня же снеситесь с нашей морской базой в Константинополе. Уголь, необходимый для десантных операций, должен быть доставлен срочно.
На следующем совещании, сутки спустя, обсуждалась конкретика. Тактических условных знаков на карте добавилось, теперь она пестрела синими и красными овалами, ромбами, дугами, флажками. Синие, хищно заострённые стрелы, изогнутые и прямые, обозначали удары из Крыма.
– К Юшуни выдвинутся марковцы. Их атака совместно со второй Донской и тридцать четвёртой пехотной дивизиями отбросит красных от Перекопа! – указка в пухлой руке начальника штаба сделала энергичное движение.
На занятиях по штыковому бою такой выпад предваряет команда: «Коротким – коли!»
– Одновременно на левом фланге у посёлка Хорлы высаживается Дроздовская дивизия. На правом, у деревни Кирилловка, выгружается Алексеевская бригада, – теперь указка, порхая, очертила арки маневров на периферию. – Десантные силы наносят фланговые удары, разрывают фронт противника, парализуют его попытки к контрнаступлению и соединяются с главными силами на Перекопе и Чонгаре.
В теории план выглядел безукоризненно. Махров в очередной раз подтвердил реноме штабного оператора высшей квалификации.
– Генерал Лукомский уже выслал топливо для судов, предназначенных для десанта, – добавил с места Шатилов.
– Отлично! – Врангель одобрил дебют нового представителя при союзном командовании.
Из присутствующих только главком и Шатилов знали о казусе, сопутствовавшему важному кадровому решению.
Закружившийся в чехарде срочных дел Врангель, провожая Шатилова в Константинополь, оговорился, озвучивая фамилию преемника оскандалившегося генерала Агапеева. Назвал Лукомского вместо Драгомирова. Последний был куда более подходящим кандидатом, он владел языками, его знали иностранцы. А главное, Абрама Михайловича следовало поощрить за мудрое председательство на судьбоносном военном совете.
Шатилов довёл до Лукомского вердикт главкома, прежде чем недоразумение выяснилось. Отыгрывать было неприемлемо, и Врангель утвердил назначение. Досаду приструнил доводом, что Лукомский тоже крупная величина, и его также можно причислить к когорте единомышленников, подвергнувшихся гонениям за отстаивание собственного мнения по поводу стратегии борьбы с большевизмом. Лукомский был уволен Деникиным со службы одновременно с бароном. Опять же Александр Сергеевич имел твёрдые политические взгляды. Он – убеждённый монархист. Немного смущала его принадлежность к масонской ложе…
– Насколько сильна противостоящая нам тринадцатая армия? – выслушав доклад, Врангель перешёл к вопросам.
– На передовой насчитывает порядка шести тысяч штыков и трёх тысяч шашек. Качественный состав достаточно высок. Наиболее стойкие соединения – Эстонская и Латышская пехотные дивизии. Хорошо работает кавдивизия червонного казачества.
– Наши старые знакомцы. Ударная группа, которая опрокинула генерала Кутепова под Орлом. Что известно о их моральном духе?
– Расцениваю как удовлетворительный, но присутствует надлом неудачными боями за овладение перешейками. Ещё более разлагающе на них действует позиционное стояние.
– Не обольщаетесь, Пётр Семёнович? Недооценка противника всегда чревата.
– Опираюсь строго на данные разведки, ваше превосходительство.
– Кто командует тринадцатой армией?
– Некий Пау́ ка. Латыш, бывший подполковник, выпускник Николаевской академии. До этого у красных командовал стрелковой дивизией. Мы с ним сталкивались при отступлении через Донбасс. Неглуп, упорен.
– Однако ворваться в Крым на плечах слабых войск Слащова не смог.
– Согласен, ваше превосходительство. Звёзд с неба не хватает. Это видно и по тому, как он расположил армию. Эшелонирование в глубину отсутствует. Тыл организован мало.
– Ну что же, господа, преподнесём этому Пауку́ первый урок! Разорвём паучьи тенета! – к концу совещания настроение Врангеля поднялось настолько, что он позволил себе каламбур.
16
30 марта 1920 года
Севастополь
Всё складывалось настолько гладко, что Адуев боялся поверить в реальность происходящего. Сперва подвернулась счастливая оказия в Константинополь с адъютантом генерала Шатилова. Эстафету удач подхватил начальник паспортной части заморского представительства Глобачёв. Немедля отреагировав на письмо, их превосходительство затребовал в своё распоряжение персонально подполковника Адуева и одного сотрудника по усмотрению оного [75]. Таковым, разумеется, оказался унтер-офицер Порфирьев.
В севастопольском КРО царил ералаш. Ревизия специальной комиссии сенатора Кальпицкого фактически парализовала деятельность подразделения. При этом от его начальника полковника Будогоского требовали немедленных результатов по ликвидации активизировавшего большевистского подполья.
Взмыленные коллеги по цеху не оценили проф́ ита Адуева. Цель командирования расценили как авантюрную. Поиск убийцы злого гения Доброволии казался сослуживцам зряшным предприятием. Генерал Романовский – битая карта. Ради его загробной тени подвергать себя опасности? Увольте. За стрелком однозначно стоит некая тайная организация. Судя по эффективности её действий, могущественная. Что может противопоставить ей сыщик-одиночка? Тем более на чужбине на правах туриста?
Разуверить коллег подполковник не пытался, напротив, цементировал их выводы.
– Что я могу поделать, господа? Приказ есть приказ, – вздыхал он удручённо.
На удивление быстро были оформлены командировочные документы.
Уже к полудню Адуев получил в канцелярии бумаги, отблагодарив делопроизводителя за расторопность сигарой «Ля Хабанера»:
– Оцените, юноша! Гаванский табак не чета крымскому!
Распоряжение прочёл в коридоре и обомлел. Его фамилия была на месте, но вторую строчку вместо Порфирьева занимал штабс-капитан Пискарёв.
Адуев, растолкав очередь в приёмной, пробился к начальнику отделения.
– Господин полковник, произошла досадная ошибка!
– Никакой ошибки, – Будогоский не оторвался от правки отпечатанного на машинке документа. – Командируются офицеры, вы и Пискарёв. Нижний чин, филёр [76] не та фигура.
– Но генерал Глобачёв истребовал квалифицированных сотрудников. Господина Пискарёва я знаю хорошо, он таковым не является.
– А коли знакомы, то знаете, чей он протеже. Всё, господин Адуев! Покиньте кабинет. У меня, в отличие от вас, невпроворот дел!
Не найдя дополнительных доводов, подполковник в смятении вышел.
На лестнице раскинул руки для объятий пресловутый господин Пискарёв.
За пять месяцев, минувших со дня их последней встречи, штабс-капитан не изменил своим привычкам, пребывая в служебное время подшофе. Набрякший портрет его имел насыщенный багровый колер, нос-клубень был расписан ажурной сеточкой фиолетовых прожилок. Усы оставались подстриженными по английской моде – кончики заострены и эксцентрично приподняты.
Орден св. Владимира с мечами и бантом декларировал героическую суть его обладателя. Образ прошедшего огонь и воду окопника дополняла пара серебряных нашивок на обшлаге поношенного френча.
«Вот, впрочем, и обновка, – отметил Адуев. – Прежде, помнится, лычка за ранение у него была одна. Добавил для внушительности».
Владимир с мечами и галуны на рукаве были чистейшей липой. Тыловое ничтожество Пискарёв сделал карьеру за счёт родства с генерал-квартирмейстером. После отставки генкварта его покровителем стал протопресвитер [77], в чьи любимчики проныра затесался в дни оставления Курска. Штабс-капитан тогда вывез из города чудотворную икону Знамения Божьей Матери. Рядовой поступок был раздут в подвиг былинного масштаба. «Не прояви отважный офицер инициативы, святыня обязательно угодила бы в руки богопротивных большевиков!» – так преподнесли наверх.
Скромным чином хитрец довольствовался неспроста. Как пить дать рассчитывал в случае пленения отрекомендоваться пешкой, притом мобилизованной, слова подкрепив заготовленным документиком.
Адуеву он нагадил дважды. В Харькове подсидел на должности начальника оперативного отделения, а затем, добивая поверженного, донёс о его былой службе в Отдельном корпусе жандармов. По прямому назначению использовал нелюбовь к царским жандармам заигравшегося в либерализм генерала Деникина.
Подполковник не таил зла на Пискарёва. Глупо злиться на клопа, исподтишка покусавшего тебя в постели. Такого просто следует раздавить при случае.
К тому же, если взглянуть под другим углом, кляуза носатого пьянчуги вышла во благо. Благодаря ей Адуев с комфортом покинул материк до того, как посыпался фронт. Полковник Двигубский, храни Господь его от всяческих невзгод, придумал ассистенту задание в Крыму.
Отношение к штабс-капитану, как к насекомому, чей укус не смертелен, изменилось бы кардинально, узнай Адуев о том, что именно Пискарёв выдал адрес на Максимилиановской, где его подкараулили боевики ЧК.
Почасовы́е коньячные вспрыски заряжали Пискарёва театральным жизнелюбием. Его отличала оригинальная картавость – раскатистая, со звонким прищёлкиванием. Он будто катал во рту обжигающий нёбо вареник.
– Так это вы! Какая р-радость! А я ломаю голову, что за Адуев назначен мне в помощники? Понимаю, понимаю, вопрросы личной безопасности. Вы же перрежили покушение! А я вот за псевдонимами не прячусь. Азм есть – фаталист!
Притушив взор, подполковник стоически глотал упрёки в малодушии и прочую ересь.
Когда Пискарёв затащил его в угловую каморку, Адуев приготовился выслушивать завиральные идеи насчёт грядущего расследования. Вместо этого был посвящён в наисекретнейший план бескровной победы над гидрой большевизма.
Оказывается, Синод собирается устроить грандиозный крестный ход. Женщины, дети, старики, калеки на костылях двинутся с иконами и молитвами в Москву. Поведут их духовные пастыри. Стрелять в безоружных коммунисты не решатся. Шествие будет денно и нощно прирастать людьми.
В златоглавую под малиновый звон сорока́ сороко́в [78] войдёт миллион паломников.
– И вот тогда прроснётся совесть, и ррусский народ прримиррится! – вскричал Пискарёв, брызгаясь слюной.
Когтистая лапка его терзала лучший адуевский пиджак. Подполковник заторопился высвободить рукав, бормоча, что до отплытия ему нужно уладить уйму дел.
– Встречаемся на причале, – прощальная фраза вышла мизерабельной.
Психическое нездоровье компаньона, самовластно назначившего себя старшим следственной бригады, пуга́ло.
Приоритетом, однако, являлось выяснение отношений с другим компаньоном, ожидавшим указаний на съёмной квартире.
Здесь важна была наглядность доводов. Адуев выложил на столешницу приказ, разгладил его ладонью и членораздельно озвучил содержание.
Порфирьич с опаской взял в руки казённую бумагу. Напряг тугую кожу на покатом лбу, в трудное шевеление привёл мясистые губы. Так читают по слогам дети. С грехом пополам достигнув подписи «Генерал-майор Климович Е. К.», унтер огорошенно крякнул.
Адуев терпеливо объяснил, что шанса переиграть распоряжение нет.
Порфирьич набычился. Задира́тельно выставил из-под стола ногу в сапоге с «гамбургским передо́м» – матовой головкой при лаковом голенище.
– Скажи что‐нибудь! – не выдержал подполковник. – Веришь мне?
Сохраняя обличье каменным, унтер пожал неохватными плечами.
– Ну, спасибо, Лука Евсеевич! – ради исключительного случая Адуев вспомнил имя-отчество подручного, отказываясь от всегдашнего квазиприятельского «Порфирьича», порождения фамилии. – Мы ж с тобой не один пуд соли съели! В десятый раз повторяю – ты мне нужен. Мне даже таскать этот чёртов сундук несподручно. Тотчас привлеку внимание. Что за тяжесть у вас в багаже, господин хороший? Кирпичи-с? А ты, богатырь земли русской, пронёс бы на борт, как пушинку. Разумеешь?
Порфирьич безмолвствовал.
– Молчишь? Послушай тогда меня. Предлагаю увезти золото в Константинополь и там положить в надёжный банк. Тебя незамедлительно уведомлю телеграфом – в какой – и включу во владельцы сейфа с собою наравне. Другой вариант – забирай свой ненаглядный слиток. И таскайся с ним как с писаной торбой!
Унтер попросил время подумать до утра.
Стали отходить ко сну. Адуев запер дверь на задвижку. Старательно подпёр её стулом. Оценивая надёжность фортеции, хмыкнул: «В бирюльки играю».
Расшнуровал ботинки. Разувшись, пошевелил пальцами натруженных ног. Прикинул, стоит ли раздеваться до белья. Безопасней, конечно, лечь одетым. Но нельзя завтра выглядеть бродягой. Публика на верхней палубе соберётся чистая. Выделяться негоже.
Браунинг привычно нырнул под комковатую подушку. Адуев проверил, удобно ли, если что, будет взяться за рукоять.
Набитый золотыми слитками кофр был задвинут глубоко под топчан.
За тонкой дощатой перегородкой повернулся на другой бок Порфирьич, жалобно заныла под его тушей панцирная сетка.
Можно было без риска ставить рубль против сотни, что пройда забаррикадировал дверь со своей стороны.
17
28–30 марта 1920 года
Симферополь – станция Курман-Кемельчи
На фронте снова бои. Красные предприняли отчаянную попытку прорваться в Крым. Якобы они даже заняли Перекоп, но были оттуда выбиты. Якобы даже с треском. Получен приказ выступить на помощь частям генерала Слащова.
По тому, как вальяжно шла передислокация, корниловцы сделали вывод об отсутствии кризиса.
На север эшелоном отправлены остатки третьего полка. В этом опять усматривалось пренебрежение к «младшему брату». «Старшие» – первый и второй полки – в Симферополе продолжали спокойно готовиться к Пасхе.
Хозчасть под командой продувно́го Загибалова-Лося закупала провизию к праздничной трапезе. В казармах была проведена генеральная уборка.
Впрочем, в первом полку обстановка сугубо будничная. Карп Гордеенко выгнал на плац всех, включая досрочно вернувшихся из госпиталей.
Роты рубили по брусчатке строевым шагом. На другом конце площади шлифовались ружейные приёмы. Второй час занятий принёс потери. Из шеренг стали выпадать недолечённые. Их приводили в чувство, прыская водой в лицо, и под руки уводили в казармы. Один вольнопёр так и не очухался, его утащили на брезенте.
Маштакову пока удавалось держаться на своих двоих. Давалось это непросто. Карусель в извилинах вкупе с подгибающимися ногами создавали эффект морской качки. Небольшой, балла в три-четыре, но достаточной, чтобы мотать, как пьяного. Проявилось ещё одно последствие тифа – звуки сделались до безобразия громкими. От этого жутковато. Казалось, будто на тебя орут, а ты не можешь ответить.
Поваляться на пружинной кровати штабс-капитану удалось всего-ничего. Но в баню он сходить успел. Подстричься тоже. Как мог, привёл в порядок обмундирование и теперь не смотрелся в строю белой вороной. Впрочем, франтом не выглядел ни один из бойцов.
Особенно люто Гордеенко муштровал первый батальон. По его собственному выражению, изгонял беса после позорного самоубийства капитана Кромова.
– Вдолбите в головы себе! Вы – солдаты, а не институтки! Хотите умереть, делайте это на поле боя! Результат тот же, зато сохраните честь!
Безусое лицо полковника пылало. То ли загар на упрямых скулах не улёгся, то ли клокотала под черепом ярость, изнутри воспламеняя обличье.
К офицерской роте отношение оказалось, всё‐таки, более лояльным. В частности, разрешено перекурить.
Под акацией (на треть распустившаяся, она давала жиденькую тень) стабунились «дирижёры» первого взвода.
– Чего он какой злобный? – полуобморочный Маштаков, не отваживаясь закурить, вертел в пальцах папироску. – В страстну́ю‐то субботу грешно лютовать.
Подпоручик Львов по-совиному округлил глаза. Убавив голос, так чтобы слышали лишь особо доверенные, с заговорщическим видом поведал:
– Это он после Новороссийска никак не оправится. Его ж как тогда комендантом корабля назначили, так он и рад был стараться. Встал на трапе, револьвер в одной руке, в другой – нагайка. Пьянущий при этом в зюзю. На борт пускает только наших, и то с одним чемоданом или мешком. У кого вещей больше, лишнее сей секунд в море летит. Тут наверх карабкается солдатик, чемоданами и кулями обвешан, как вьючный мул. Гордеенко как на него заорёт: «Бросай!» И всю его родню по восходящей и нисходящей! Служивый в три погибели согнут, что‐то лепечет, объяснить пытается. Куда там! Гордеенко его со всей дури нагайкой крест-накрест. Шевелись, залётные! Чемоданы так и посыпались в море. Бултых! Бултых! Солдатик выпрямляется, и наш Король Кожи видит собственного денщика. Немая сцена!
– Вся его коммерция пошла прахом. А добра там, господа, было на многие мильоны! – трудно понять, чего больше в голосе Риммера, злости или зависти.
К полудню Гордеенко сподобился выпустить пар. Сам ли догадался, подсказал ли кто, что великая суббота не подходящий день для муштры. Полк распущен по казармам. В кафедральный собор отправилась делегация для освящения яиц и куличей.
Бытовых забот накануне выхода на передовую – прорва, но дела забуксовали. У безделья уважительная причина: «Нынче работать грешно». Ударники расселись стайками в спальном помещении. Разговоры, с чего бы ни начинались, сводились к одному – чем же всё‐таки сердце успокоится.
Маштакову после больничного узилища общение с людьми в радость. Благодарный слушатель, каждое слово он впитывал как губка.
– Мы переехали в Крым не для того, чтобы прекращать борьбу! – новые звёздочки на погонах обязывали Риммера хорохориться.
Маштаков покладисто кивал, хмыкая про себя: «Переехали разве? Драпанули!»
– Маленький Крым и огромная Россия, – прапорщик Короле́ц костлявыми ладонями изобразил неравные чаши весов. – Только чудо может спасти нас.
И ему поддакнул Маштаков, думая, что чудес не случалось со времён воскресения Христа. Станет ли следующим положительная резолюция на прошении Корольца о переводе в нестроевое подразделение? По ценной специальности «телеграфист».
– Народ, испытав ужасы большевизма, дружно перейдёт на нашу сторону, а мы до того часа как‐нибудь продержимся в Крыму! – отчеканил Борис Львов.
Подпоручик наверняка за кем‐то попугайничал, для его юных лет умозаключение слишком мудрёно. Маштаков, продолжая дудеть в унисон с ближними, отреагировал на «философию» жестом восхищения, отчего польщённый Боря горделиво задрал нос.
Разговор с Беловым носил приватный характер, офицеры уединились в курилке.
– Деваться нам некуда, – ротный затягивался экономно, в портсигаре – последняя папироса, чёртова шагистика помешала пополнить запас. – Куда поведут, туда и пойдём. Врангель – молодчина, бодрит, как чистый спирт. Но заряда после его встрясок хватает ненадолго. Наутро – тоска чище похмельной.
Маштаков протяжно вздохнул. Тот редкий случай, когда он принял мнение однополчанина от аза до ижицы.
Ротмистр Загибалов-Лось расстарался на славу. На столах в плошках и мисках красовались горки крашеных яиц, пухлые куличи, облитые глазурью, кровяная колбаса, ветчинное сало, вино и главное блюдо – жаркое. Запахи яств дурманили головы.
Ждали начдива, сказано, что он в штабе корпуса. Наконец раздалась команда: «Смирно, равнение на средину!» Скоблин подкатил в пролётке, запряжённой парой ледащих [79], но на удивление резвых лошадок.
С ловкостью гимнаста соскочив на землю, старший корниловец привычно загнал назад за ремень складки чёрной гимнастёрки. Расправил плечи, принимая позу, соответствующую торжественному поводу.
– Христос воскрес, и Россия воскреснет! – провозгласил с благоговением.
Религиозная тематика с обликом профессионального кондотьера сочеталась зыбко.
Маштаков впервые увидел Скоблина в генеральском чине. Такое чувство, будто начдив до сих пор не мог поверить в своё счастье. Нет-нет, да и покосится на зигзаги погон.
Образцово-показательно похристосовавшись с командирами полков, их превосходительство со свитой ушагали в собрание, где был накрыт стол для начальствующего состава.
Казарменные разговин́ ы [80] стартовали. После полуголодного пайка́ угощение даже не разносолами казалось, а изысканными деликатесами.
Переболевшие тифом сметали с тарелок всё без разбора. О наказах врачей блюсти диету не вспомнил ни один.
Вино оказалось паршивеньким, скулы сводило, такая кислятина. Но дарёному коню в зубы не смотрят. Бутылки опустели в темпе вальса. Забурлило-загомонило хмельное веселье – блези́рное и мимолетное.
Маштаков поначалу причащался символически, боялся с отвычки обвально опьянеть. В процессе осмелел, а потом махнул рукой, будь что будет. Хотел достичь благодушного расслабления. Вместо этого заполучил деревенеющие мозги и непослушный язык.
Когда столы опустели, ударники обескураженно разбрелись по углам. Ламп не зажигали, непривычный полумрак одомашнил казарму. Белов позвал взводных в каптёрку.
Там узким кружком была оприходована бутылка водки. Как угомонились, Маштаков не запомнил.
Подъём на час раньше повысил градус общей удручённости. На завтрак – пустой чай. Вчерашнее изобилие казалось плодом воображения.
К восьми ноль-ноль полки пришли на станцию. Эшелоны поданы, без проволочек началась погрузка. Ничего заслуживающего рассказа в дороге не приключилось. В пункт назначения успели засветло.