- -
- 100%
- +
Здесь же со скучающим видом присутствовал адъютант Копецкий.
Комиссия глубоко не пахала, соответственно, очередь двигалась споро.
Поднеся руку к козырьку, к столу с левой ноги шагнул поручик Цыганский. Его бравый доклад был выслушан председательствующим бесстрастно. Вообще держался полковник официально до чопорности. По добровольческим меркам был он очень немолод, порядка сорока лет. Экипирован в однобортный китель цвета хаки со стоячим воротником.
Такие, из дореволюционного гардероба, в Добрармии встречались редко. Китель был сильно поношенный, но при этом вызывающе аккуратный. Пожалуй, даже отутюженный. Рукав отмечен трёхцветным углом, а вот аляповатый корниловский шеврон на нём отсутствовал.
Врач велел Цыганскому снять повязку. Поручик со вздохом повиновался. Глаз без верхнего века смотрелся жутковато. Выкаченный шаром, как у рака, он придавал лицу изумлённое выражение. Рана под бровью имела по краям вдавленные точечки от снятых швов. Минуты не прошло, глаз заслезился. Поручик буркнул: «виноват» и бережно промокнул влагу изнанкой снятой повязки.
– Видите им? – необычное ранение профессионально заинтересовало зауряд-врача.
– Мутновато, – признался Цыганский.
– Как прицеливаться‐то будете?
– Могу левым.
– В третью роту. Там должность взводного вакантна, – постановил полковник, склонился над ведомостью и каллиграфическим почерком заполнил пустую графу.
Подпоручика Евгения Евгеньевича в одну минуту определили по специальности в отдельную инженерную роту.
– Пулемётчик? – следующий вопрос адресовался Маштакову.
– Был прикомандирован к пулемётной команде.
– Там сейчас комплект. В офицерскую роту первого полка ступайте.
– Как скажете.
Панибратский ответ ошеломил полковника. Он откинулся к спинке стула, набирая в лёгкие воздуха. Наверняка, чтобы гаркнуть во всю мощь.
Маштаков оказался шустрее. Вытянулся и приколотил руки ко швам:
– Виноват, господин полковник! Слушаюсь!
Когда он, сделав «налево кругом», переместился на периферию, его окликнул вставший из-за стола Копецкий. Близко адъютант не подошёл. Руки он держал заложенными за спину.
– С выздоговлением, – за перестраховку по части профилактики инфекционных заболеваний извинился улыбкой.
– Это кто такой суровый? – шёпотом спросил Маштаков.
– Полковник Бгжезицкий. Бывший командиг Кавказского стгелкового полка. Остатки его кавказцев влиты в наш втогой полк.
– Правда, что у Горчакова полный штат?
– Укомплектовали чинами пулемётных кугсов пги Бгитанской миссии. На вид чегтовски бгавые вояки. Хватит им уже учительствовать, пускай повоюют. Почему спгашивате? Не хотите в офицегскую?
Пропустив вопросы мимо ушей, Маштаков озвучил свою просьбу:
– Господин ротмистр, велите зауряд-лекарю, чтоб мальчишку осмотрел. Мальчишка хорохорится, а у него нога гниёт.
– Вот этот «исполин»?
– Так точно.
– Хогошо.
– Господин штаб-ротмистр, вы мне нужны! – терпение Бржезицкого иссякло.
Стоя к полковнику спиной, Копецкий скроил сердитую мину, которую сопроводил смиренной репликой:
– Бегу, Александг Иосифович. Бегу.
Маштаков с длинным прапорщиком в очках отправились в роту. Офицерская на ночь глядя обустраивалась в казарме. Ударники расставляли поржавелые панцирные койки и ободранные кособокие шкафчики. На живую руку наводили подобие порядка.
Дислокацию ротного выдал раскатистый бас в глубине покоев:
– Господин вольноопределяющийся, прижмите веник к полу! Что вы гладите им, как кузину по причинному месту?! А вы, господин доброволец, оросите проход водой! Пылищу подняли, не вздохнуть! Белору-учки!
Попытка пулемётчика перейти на строевой шаг потерпела фиаско. Ноги – переваренные макаронины – едва отрывались от пола.
– Господин капитан, штабс-капитан Маштаков прибыл из госпиталя для прохождения службы.
– Вольно-о! – Белов откликнулся напористо.
Он ещё пребывал в образе погонщика брыклив́ ого стада.
Выслушав доклад прапорщика, ротный отправил его во взвод, после чего увлёк Маштакова на улицу.
– Ну, здравствуйте, Михаил Николаевич! – обнял и затормошил. – Боевой вы мой землячок…
Маскируя порыв сентиментальности, Белов достал из кармана портсигар. Повертел в руке – массивный, отливающий сытой желтизной. Не дождавшись реакции на богатую обновку, распахнул её.
– Стамбо́ли[69]!
Маштаков послушно угостился толстой папиросой с золотым ободком. Прикурил неуклюже, будто в первый раз, и пыхнул, не затягиваясь.
– Побаиваетесь? – догадался капитан.
– Угу.
– Здоровьице, значит, не ахти. Но выглядите много лучше, чем в судный день в Новороссийске. Вас тогда на «Корнилов» в виде полутрупа грузили. Не помните? Ну, ещё бы. Ничего, пара суток верных в вашем распоряжении. Отдохнёте, побан́ итесь, приоденетесь, подхарчитесь. В госпитале, поди, голодали? Мы тут не жируем, однако горячее питание налажено. Офицерскую ведь по приезде в караул законопатили. Сегодня только я отбоярился. Со скандалом! Битый час доказывал – роту надо сплотить, подтянуть. А как это прикажете сделать, коли люди по постам разбросаны? Много новых, мутных. Таких, как этот вот очкарик Анцыгин. У него, кстати, второе пришествие. Был зачислен в роту перед эвакуацией, и сразу его приступ малярии скрутил.
Почти две недели Белов не видел Маштакова, а тот ротного – аж с января месяца. С того дня, когда на станции Каял штабс-капитана изъяли в пулемётную команду. Был шанс свидеться во время отступления, но Маштакова ещё дальше закинули, в третий полк, по пятам которого шли неудачи, увенчавшиеся елизаветинской трагедией.
Высоченный, мосластый, жилистый ротный остался таким же бедовым и острым на язык. Взор его по-прежнему насмешлив. Худое лицо успело загореть до коричневы: больше всего досталось от крымского солнца носу-уточке – он облез и стал пятнистым, красно-розовым. Коротко подстриженные белесые усы вызывающе топорщились.
– Куда вас определить? – размышляя, капитан забросил вылинявшую фуражку на затылок. – На бывшем вашем взводе Риммер хорошо работает. Не буду ему руки отбивать. С учётом здоровья пулемётчиком потянете? «Льюис» ваш в целости. Пока с ним Бондаренко нянчится, но у него ещё молоко на губах…
– А поручик Обух где?
– Где, – Белов почему‐то затруднился с ответом.
Погримасничал в поисках нужных слов и вдруг спохватился, вспомнил, что ему нужно в штаб.
– Всё узнаете от Бондарен́ ки! – невежливо отмахнулся.
Маштаков вернулся в казарму. Отделение пулемётчиков входило в штат первого взвода. Надо было представиться непосредственному начальству.
В полутёмном коридоре на него налетел Львов.
– Михаил Николаевич! – Боря обрадовался, как ребёнок. – Вы успели! Здо́рово! Днями выступаем на фронт!
– Что за шум в расположении?! – из цейхгауза вальяжно вышел Риммер, на погонах которого прибавилось звёздочек.
Усилие понадобилось новоиспечённому поручику, дабы сохранить суровое выражение на скуластой физиономии.
Маштаков доложил подчёркнуто церемонно, добавив:
– Поздравляю с производством.
– Он до сих пор не обмыл! – взвился Львов. – Говорит, пока начдив с начштаба свои погоны не вспрыснут, я не раскошелюсь. Представляете, во всей дивизии только троих произвели. Скоблина, Капнина и господина Риммера! Нижние чины в расчёт не берутся.
– Брось трепаться, Борька, – Андрей всё‐таки раскололся, сверкнул червонной фиксой. – Не слушайте, Михаил Николаевич, этого пустозвона. В приказе больше фамилий значилось. Не скажу, что много, но поболе трёх. Строй взвод на перекличку, комик! Господин штабс-капитан, вы пока обживайтесь. Вашего подчинённого я отпущу. Подтяните его. Он совсем раскис. Если не очень устали, после отбоя можно чайку сообразить. За чаем и поговорим.
В казарме не заблудишься. Второго номера своего расчёта Маштаков нашёл быстро, а вот узнал не сразу.
Человек, горбившийся на табурете, был мельче телесно и старше годами. Где знаменитые на всю роту бравые усищи? Где начёсанный-напомаженный кок? Вместо щегольской кубанки – фуражка британского образца с бесформенной тульей. Головной убор был на несколько размеров больше положенного, оттого нахлобучен на уши чуть не по мочки. Соответственно, у его обладателя вид недотёпы. И погоны другие, на каждом по паре серебряных лычек. Глядел младший унтер оторопело. На появление офицера всё же среагировал. Подхватился с табуретки.
Поднёс к козырьку расслабленную руку:
– Господин штабс-капитан…
На этом доклад оборвался. Пухлые губы, новая деталь в облике добровольца Бондаренко, прежде скрытая буйной растительностью, дрожали. Происхождение коричневых ссадин под носом вызывало вопросы.
Маштаков взял ударника за кисть, опустил руку.
– Здравствуй, Арсений. Да ты садись.
И сам присел на койку. Часа на ногах хватило, чтобы покрыться испариной.
– Рассказывай, что стряслось, – разница в возрасте позволяла штабс-капитану разговаривать с отцовской интонацией.
Арсений, заикаясь, поведал историю про их с поручиком Обухом увольнение в город, про то, как они гуляли и пили вино, а потом прока́зили в кафедральном соборе. И как наутро командир полка привёл церковного старосту опознавать бедокуров. Как Обуха арестовали и увели под конвоем. А потом… потом его повесили на уличном фонаре по приказу генерала Кутепова.
– Из-за меня всё. Это ведь я нищим вербу раздавал и наганом старосте пригрозил. А господин поручик меня спасли. Усы мне насухую сбрили, – ногтем Бондаренко ковырнул болячку на верхней губе. – И фуражку свою заместо моей кубанки…
Маштаков кивал и кивал, как китайский болванчик, со всем соглашаясь. Что ещё делать, он не знал. Сказать, разве, банальную фразу: «Ничего не изменишь, сынок. Жизнь продолжается».
Дурная новость умножила слабость. Изображение поплыло перед глазами. В висках тонюсенько запищало.
Обвально слабея, штабс-капитан подумал: «Ваньки нет больше. Кто теперь поведает, когда феодосийский вокзал построен?»
– Твоя койка? – спросил на выдохе. – Полежу немножко. Силёнки чего‐то кончились.
И Маштаков осторожно прилёг на бок, руки прижал к груди, а коленки к животу подтянул. Так в жалкой позе эмбриона и задремал.
15
25–30 марта 1920 года
Севастополь – Симферополь – Севастополь
Новость о смерти генерала Романовского обрастала подробностями. Как всегда, гуляло множество разноречивых слухов. Ставка главнокомандующего, в отличие от прочих интересантов, имела возможность получать информацию из первых уст.
Наиболее полную картину о событиях двадцать третьего марта содержал рапорт генерала Агапеева, представлявшего ВСЮР при союзном командовании.
Узнав из телефонного сообщения о внезапном приезде в Константинополь генерала Деникина, Агапеев немедленно отправился на пристань, где встретил экс-главкома и генерала Романовского, которых сопроводил в русское посольство.
Пока Агапеев с Деникиным решали бытовые вопросы, Романовский отлучился в вестибюль. Когда он возвращался, в биллиардной к нему подошёл высокий худой человек, одетый в офицерское пальто мирного времени с золотыми погонами. Неизвестный выхватил из кармана револьвер и трижды выстрелил в Романовского, после чего скрылся через чёрный ход. Спустя несколько минут раненый генерал скончался. Доктор, осмотревший его труп, поведал – шансы спасти Романовскому жизнь отсутствовали. Одна пуля попала в сердце, другая разорвала сонную артерию.
Вернувшийся из Константинополя генерал Шатилов дополнил рапорт военного агента нюансами, которые не доверишь бумаге.
В связи с поздним временем Павел Николаевич справился в приёмной, не терпит ли его доклад до утра.
– Главнокомандующий вас ожидает, ваше превосходительство, – адъютант имел насчёт Шатилова чёткие указания.
Не в характере Врангеля было откладывать важное на потом. Со дня вступления в должность он работал по двенадцать часов, требуя такого же усердия от подчинённых.
Барон забросал вопросами с порога. Первый касался реакции предшественника на случившееся:
– Якобы он упал в обморок?
– Разговор такой был, – кивнул Шатилов, усаживаясь визави хозяина кабинета, – однако очевидцы не подтвердили. По утверждению Агапеева, с Деникиным случилась психологическая перемена. Он сделался непривычно груб. По-человечески первую реакцию Антона Ивановича понять можно. Внезапная трагическая смерть ближайшего соратника, давнего друга… Некрасиво выглядит его дальнейшее поведение. Он заявил, что не желает видеть на панихиде ни одного русского офицера.
– А что за история с вторжением в наше посольство английских солдат?
– Она ещё более неприглядная. Супруга Деникина, запаниковав, обратилась к генералу Холману с просьбой прислать войска для защиты её мужа. Наш консул немедленно заявил протест. Нарушение принципа экстерриториальности! Азбука международного права. Холман ответил, что бывший главнокомандующий находится под покровительством Короны, и они не могут отказать ему в защите. Инцидент легко мог предотвратить сам Деникин. Агапеев при свидетелях попросил его урезонить англичан. Куда там! Деникин не пожелал никого слушать. Дальше – больше. Кроме английских офицеров, в посольство прибыл караул гу́ркосов.
– Это кто?
– Колониальные войска. Новозеландцы или непальцы, могу ошибиться. Не суть. Сопа́тки коричневые, скуластые, глазки маленькие, свирепые. В широкополых шляпах, вооружены многозарядными винчестерами. Словно со страниц романа Жюля Верна сошли! Они образовали коридор от комнаты Деникина до самой церкви. На наших соотечественников сей демарш произвёл шокирующее впечатление. Сразу после панихиды Деникин с семьёй укрылись на английском госпитальном судне, а наутро отчалили на дредноуте «Мальборо». С Агапеевым Деникин даже не попрощался.
– Тебе, Павлуша, как будто, жаль Агапеева. Слишком он обидчив, гляжу. А ведь бардак у себя развёл. Чем он объясняет происшествие? Почему в посольстве проходной двор?
– Говорит, что вынужден был предоставить часть комнат беженцам, терпящим нужду. Он неоднократно ходатайствовал перед союзниками об обеспечении охраны здания стражей из русских солдат. Речь вёл всего о тридцати штыках. Есть подтверждающие письма. Французы разрешили, англичане же в своей манере заупрямились. О приезде Деникина и Романовского генерал Агапеев узнал в час их прибытия…
– Сто уважительных причин, в общем. Агапеева придётся с должности сместить. Но сделаем это в корректной форме. Главное его упущение состоит в том, что он не сумел обеспечить достоинство России. Приказ надо выписать так, чтобы англичане услышали упрёк в их адрес.
«Бей своих, чтобы чужие боялись?» – со скепсисом подумал Шатилов, но возражать не стал.
Морское путешествие далось генералу трудно, изнурила качка. Миноносец – не круизный лайнер.
Вдобавок разнылась рана, полученная год назад при покорении Чечни. Пуля тогда пробила щиколотку, раздробив мелкие кости сустава.
Хотелось побыстрее раздеться до белья, стянуть тесные сапоги, умыться и рухнуть на диван. В подвале «Малого дворца» помощнику главкома было отведено помещение, служившее одновременно кабинетом и спальней. В данную минуту каморка без окон представлялась ему райским уголком.
Похоронен генерал Романовский был на Греческом кладбище.
– Семью известили? – какими бы ни были разногласия с покойным при жизни, его родных они не должны были затронуть.
– Да. Вдова и дочь в Сербии. Приедут на могилу, как только смогут.
– Что с розыском убийцы?
– Англичане назначили по делу следователя и потребовали от Агапеева полного содействия в расследовании. При этом поставили условие – если стрелок не будет найден, они вышлют в Крым всех русских офицеров, проживающих в Константинополе и окрест [70].
– В таком случае они окажут нам услугу, – впервые с начала разговора худое лицо Врангеля посетила улыбка. – Ряды нашей армии сразу удвоятся. Но это пустая угроза. Реализовать её у англичан, несмотря на всю их фанаберию, нет ни сил, ни средств.
– Кроме того, английский следователь предложил генералу Агапееву сделать объявление. Тому, кто укажет на убийцу, англичане ассигнуют тысячу фунтов.
– И что наш Агапеев?
– Счёл такой метод недостойным для русской власти. Порекомендовал следователю делать подобные ангажементы от своего имени.
– Правильно. Что ещё по этому вопросу?
– Генерал Глобачёв просит командировать к нему в Константинополь несколько квалифицированных сотрудников. Намеревается утереть англичанам нос и сыскать террориста самостоятельно.
– Пусть подготовят распоряжение, я подпишу. Обязательное условие – действовать крайне деликатно, без жандармской кондовости. Чужая страна, чужие законы.
Врангель дотянулся до звонка на краю стола. На пороге вырос адъютант.
– Чем‐нибудь угостите нас, ротмистр? – главком вдруг почувствовал, как обессилел. – Павел Николаевич с дороги, а я его пришпориваю.
– Чай и бутерброды, ваше превосходительство, подадут в течение пары минут. Но лучше поужинать. В столовой накрыто на два куверта [71].
– Павел Николаевич, ты как?
Шатилов взглянул на часы:
– Поздновато чревоугодничать. Я обошёлся бы чаем.
Барон кивком одобрил слова помощника.
* * *Горячий крепкий чай, да ещё с лимоном оказался кстати. Генералы взбодрились. Основную цель миссии Шатилова – переговоры вокруг отказа англичан от оказания помощи ВСЮР – препарировали с искрой.
Шатилов был принят верховным комиссаром адмиралом де Робеком на борту броненосца «Император Индии». Обстановка встречи выглядела дружественной. Темы убийства генерала Романовского адмирал не коснулся. Расследование находилось за пределами его компетенции.
Посланник сразу перешёл к сути. Первый вопрос – как англичанами принята нота Врангеля на их ультиматум, второй – может ли Белая армия рассчитывать хотя бы на временное снабжение.
Де Робек от прямых ответов уклонился, сказав, что ждёт распоряжений из Лондона.
Содержание письма Врангеля он знал, в связи с чем поинтересовался:
– На какую помощь вы рассчитываете, если предложения нашего правительства вами отвергнуты?
Шатилову понадобилось всё его красноречие, чтобы изложить дело иначе.
– Я сказал, что рекомендации Лондона нами в целом приняты, но мы исходим из того, что из переговоров с Совдепией у англичан ничего не выйдет. Поэтому мы должны быть готовы к атаке на Крым и собираемся защищать его, пока не будет окончательно выяснена судьба армии.
Де Робек обмолвился, что белогвардейцам лучше на снабжение из-за границы не рассчитывать. Затем спросил, как им видится обеспечение нейтралитета Крыма в период переговоров с Москвой.
– Я ответил, – Шатилов лукаво улыбнулся, – что оптимальным обеспечением безопасности будет посылка англичанами энного числа батальонов, которые займут выходы с полуострова. Атаковать их большевики не отважатся.
– Могу представить реакцию адмирала, – смелая импровизация Врангелю пришлась по душе. – Дар речи он часом не потерял?
– Зришь в корень, Пётр Николаевич. Де Робек в настоящий ужас пришёл и попросил даже не думать о такой возможности. Таким образом, наши переговоры можно аттестовать, как формальные, если бы не моя встреча с английским генералом… – Шатилов прикрыл глаза и легонько постукал себя пальцем по виску. – Фамилия из головы вылетела. Вспомню, озвучу… Так вот, я получил от него заверение, что, несмотря на туманность распоряжений правительства, он примет меры, дабы уже прибывшие пароходы с запасами для нашей армии будут нам отправлены. И своё слово он сдержал: два парохода ушли в Феодосию. Мне показалось, что де Робек об этом щедром жесте был осведомлён.
– Ни капли сомнений! Без ведома адмирала муха не пролетит. Павлуша, я оцениваю результат твоей поездки как отменный. С нами разговаривают, нам не объявили бойкот. Мы выигрываем время. Благодарю за службу!
– Рад стараться, ваше превосходительство. С твоего разрешения, Пётр Николаевич, я пойду отдыхать? Боюсь заснуть сидя…
* * *При новом главкоме Ставка просыпалась рано. В восемь утра начинались оперативные совещания. Сегодняшнее было посвящено укреплению северных выходов из Крыма.
Докладчиком выступал начальник штаба. Генерал Махров подготовился на ять, излагал тезисы так громко и чётко, будто стоял на кафедре перед переполненной аудиторией. Показное рвение Петра Семёновича свидетельствовало о том, что слух о зашатавшемся под ним кресле, невзирая на режим конфиденциальности, до генерала всё‐таки дошёл.
– Необходимо, не жалея средств, привести оборонительную линию в сильную укреплённую позицию! Для этого надо деятельно продолжать сооружение проволочной сети, закладку мин и фугасов, постройку батарей и блокгаузов [72]! Скорейшее окончание железной дороги Джанкой – Юшунь имеет первостепенное значение! – к помощи лежавшей перед ним справки штабист не прибегал. – Необходим материал, а также рабочие и транспортные средства. Проволоки имеется на месяц работы. Соответственно необходимо прямо сейчас просить у союзников сто тысяч пудов колючей проволоки. Не менее! Доставить её предстоит из Салоник. Колья добываются из местных лесных разработок. Желательно усилить их рубку и доставку на фронт. В Севастополе есть много различных металлических башен, стальных плит, мин, орудий и прочего. Руководство работами организовано, имеется большой кадр инженеров. Самый острый вопрос – с рабочими и транспортом. Разрешение данной проблемы вижу в привлечении общественности…
Главком вежливым жестом остановил выступающего:
– Благодарю, Пётр Семёнович. Аналитика глубокая. Расчёты произведены детальные.
Начштаба склонил голову в учтивом полупоклоне. Благосклонный настрой Врангеля он расценил оптимистически. Ещё бы осушить липкую испарину, пробившую сократовский лоб. Махров комкал в ладони платок. Сдержался, выказывать волнение было не комильфо.
– Теперь наши грандиозные замыслы надлежит реализовать, – барон резюмировал услышанное. – Упования на общество, на современных Мининых, увы, из области фантазий. Воплощать задачу предстоит генералу Юзефовичу. Поручаю ему организацию и руководство работами. Яков Давидович в представлении не нуждается, – главком повёл длинной рукой в сторону хмурого генерала, сидевшего в углу кабинета.
– Вопросы к докладчику возникли, Яков Давидович?
– Нет, – не разжимая губ, отозвался Юзефович, лаконизмом подтверждая прозвище Великий Молчальник, приставшее к нему в далёкие годы юнкерства.
Красноречием, равно как и живостью характера, он не отличался и тогда. Всегда был сдержан и неулыбчив. Причина, возможно, крылась в происхождении. Юзефович вышел из дворянской семьи литовских татар. Был магометанином по вероисповеданию.
Азиатское отчётливо проступало в разрезе его глаз. И без того узкие с возрастом они превратились в щёлки за счёт набрякших коричневых подглазин. Голову генерал взял в обычай брить наголо, причёска ежом осталась в прошлом. Крылатые брови и густые усы были одной масти – вороной.
Потомственный военный Юзефович имел фундаментальное образование. За плечами, украшенными генераллейтенантскими погонами, – Полоцкий кадетский корпус, Михайловское артиллерийское училище и Николаевская академия Генштаба. Перечисленные учебные заведения окончены Великим Молчальником с отличием.
Великую войну он проделал на ответственных штабных и строевых постах. Из экзотики – служба в знаменитой Дикой дивизии. Вершина карьеры – командующий двенадцатой армией.
Врангель познакомился с ним в январе 1919 года, принимая Кавказскую Добровольческую армию. Юзефович был назначен к нему начальником штаба.
Барон очень скоро понял, что угрюмая маска ближайшего подчинённого скрывает глубокую эрудицию и бесценный боевой опыт. Формулировки штабиста были сжатыми и всегда точными. Его трудоспособность поражала.
Когда барон свалился в тифу, генерал Юзефович с успехом замещал его.
На этапе реорганизации ВСЮР он был одним из претендентов на должность командармдобра. Деникин, однако, сделал выбор в пользу Май-Маевского.
Врангель пытался отстоять кандидатуру Якова Давидовича, на что услышал: с командованием армией Юзефович не справится, он – генерал весьма средних способностей. Время показало, какую фатальную кадровую ошибку допустил экс-главком.
– Без дела ваш протеже не останется. Он возглавит формирующийся пятый кавалерийский корпус! – закругляя памятный разговор, Деникин подсластил пилюлю.
Новая должность Юзефовича с учётом качества вверенного ему соединения была очевидным понижением. Скроенный на живую нитку малочисленный корпус растянулся на фронте в пятьдесят вёрст. В боях с превосходящим противником он быстро истаял и был сведён в бригаду.
Переживая допущенную в отношении него предвзятость, Юзефович стал ещё более бирюковатым. Прежнего усердия в нём не наблюдалось. Тем не менее Врангель был уверен, что сумеет растормошить старого солдата. По крайней мере, его порядочность не вызывала сомнений. К рукам Якова Давидовича не пристанет ни копейки, при том что на строительство оборонительных сооружений будут отпущены миллионы.