- -
- 100%
- +
– Что с вами, ухорезами, поделать? Приглашай, Константин Львович.
Гуськом вошли плечистый удалец Гордеенко, болезненно худой Пашкевич и аналогичной бесплотной комплекции Щеглов, подстриженный «под ноль».
Следом адъютант Копецкий, прихрамывая, провёл в комнату ординарца с подносом, на котором высилась бутылка шампанского.
Капнин дождался, пока нижний чин сервирует стол, разольёт по бокалам и покинет помещение.
– Ваше превосходительство, позвольте ближайшему кругу соратников поздравить вас с производством! – лобастая голова штабиста склонилась в учтивом полупоклоне.
Затем слово получили командиры полков. Витийствовать окопники были не мастера. Каждый ограничился паройтройкой незатейливых фраз. Символический «вспрыск» уложился в четверть часа. Ужин планировался куда более основательным. Званы были также помощники командиров полков, наиболее заслуженные батальонные и старшие артиллеристы.
– Надежду Васильевну не забудьте, – напомнил Скоблин Пашкевичу. – Давно не радовала нас песней.
– Слушаюсь, ваше превосходительство, – интонация взявшего под козырёк полковника прозвучала тускло.
Повод для меланхолии давала растущая симпатия начдива к знаменитой певице. Оказываемые им знаки внимания (достаточно смелые) Плевицкая поощряла. Не заметить взаимной игры было невозможно. В то же время с каждым днём остывали романтические отношения Надежды Васильевны и Пашкевича. Похоже, Курский соловей сто раз пожалела, что при переходе в стан белых поторопилась с выбором покровителя.
Новоиспечённый генерал не был силён по части выпивки. Энергию черпал из перманентной игры со смертью, на шестом году войны ставшей смыслом бытия. Бокала шампанского хватило, чтобы голова наводнилась игривыми мыслями. Неделя в тылу – и отдохнувший молодой организм потребовал женщину. Ночами обуревали похотливые сновидения. Неудовлетворённость отвлекала от службы. Половому вопросу требовалось найти решение. Но не крутить же начальнику дивизии шашни с сёстрами милосердия? Положение обязывало заиметь достойную спутницу жизни. Таковой виделась Плевицкая. Но как без скандала и обид умыкнуть её от Эмблемы? От ближайшего соратника…
На пороге возник адъютант:
– К вам делегация, ваше пгевосходительство, – штаб-ротмистр приятно, по-домашнему грассировал.
– Кто? – сильной затяжкой добив папиросу, Скоблин отправил окурок в пепельницу.
– Пгедставители земства.
Начдив поморщился, на что Копецкий сочувственно развёл руками. Дать визитёрам от ворот поворот было нельзя. Главком наобещал прессе руководствоваться демократическими принципами и широко раскрыть двери общественности.
– Просите.
Вошли трое. Респектабельный чиновник в мундире почтово-телеграфного ведомства предводительствовал. На полшага от него отставали бородач купеческого обличия и остроносенькая дама, судя по короткой стрижке и свободному крою одежды, эмансипе.
– Добрый день, господин… э-э-э, – заминка в приветствии надворного советника [67] объяснялась неожиданной деталью форменного обмундирования хозяина кабинета, – ваше превосходительство…
Новость о повышении в чине старшего корниловца просочиться в печать не успела. Посему вышел сюрприз.
– Здравствуйте, господа. Здравствуйте, мадам. Присаживайтесь. Внимательно вас слушаю.
– Благодарю, – ловко откинув фалды сюртука, чиновник опустился на стул, скрипнувший под его массой. – Мы уполномочены горожанами заявить ходатайство о возвращении населению Симферополя возможности посылать своих детей в школы. Право на образование является…
– Какие к тому препятствия? – пресекая пустословие, Скоблин перебил докладчика.
– Повешенные на фонарях и трамвайных столбах, – умудрённый службист принял телеграфный стиль общения.
– Повешены дебоширы и грабители. Для вашего же спокойствия.
– Всё это так. Однако дети боятся. Один…э-э-э… наказанный, в брюках, обшитых снизу жёлтой кожей, такой, знаете, очень корпулен́ тный [68] мужчина, упал. Под тяжестью тела оборвалась верёвка. В итоге картина получилась ужасная…
– На мостовую выплеснулся мозг! – истерично воскликнула дама.
Треугольник её личика залила меловая бледность. До обморока хрупкого создания оставался крохотный шажок.
– Приговоры исполнены по приказу командующего корпусом. Вам надлежит обратиться к нему.
– Так мы к вам прямиком из «Европейской». В штабе корпуса нам сообщили, что генерал Кутепов убыл в Севастополь. В данное время вы… э-э-э… главный воинский начальник в городе, ваше превосходительство.
Скоблин на минуту задумался. Для наведения порядка Александр Павлович прибегнул к своему излюбленному методу. Жестокому, средневековому, но эффективному до чёртиков. Причём результат обеспечивался именно наглядностью казни.
«Разгул, хулиганство и бесчинства, наблюдавшиеся в первые дни по прибытии армии в Крым, мною пресечены!» – с гордостью доложил Кутепов главкому.
Бо́льшая часть смертных приговоров была вынесена за малозначительные прегрешения. Стекло разбил в ресторане – отправляйся на фонарь! Пулемётчика-виртуоза Обуха вздёрнули за то, что начудил в церкви пьяный. Первопоходника! Безобидная в принципе была с его стороны шалость. Но комкор исполняет прямой приказ Врангеля.
А тот сказал в интервью: армия обязана заслужить доверие населения. Дисциплина должна вновь стать железной.
С другой стороны, негоже висельникам сутками раскачиваться на улицах. Гниют на солнышке. Смердят. Заразу распространяют.
– Хорошо. Я отдам приказ. От земства – гужевой транспорт и рабочие руки, – начдив резко поднялся, давая понять, что беседа окончена.
Сколько можно военным подменять гражданскую власть? Надоело! Врангель проблему понимает и обещает освободить армию от несвойственных функций. Уже предприняты конкретные шаги. Из Франции вызван именитый государственный деятель Кривошеин, бывший царский министр. Какое именно министерство он возглавлял, Скоблин не помнил – что‐то, связанное с аграрной реформой. На этого Кривошеина главком возлагает большие надежды. Планирует назначить председателем правительства. Посмотрим, что из этого выйдет. Скоблин особенных надежд на штатских не возлагал. Все затеи шпаков ограничивались, как правило, сотрясением воздуха!
Вновь заглянул Копецкий:
– Ваше пгевосходительство, газгешите?
Адъютант вошёл и тщательно прикрыл за собой дверь. Смущённое выражение смуглого лица выдавало – известие принёс неприятное.
– Не тяните, Платон Васильевич.
– Ваше пгевосходительство, в пгиёмной вдова есаула Милеева. Пгосит об аудиенции.
– Зачем её пустили в штаб?! – генерал нахмурил смоляные брови.
Гнев начальства Копецкого не смутил. Выпускник Харьковской духовной семинарии, Варшавского университета и Елисаветградского кавалерийского училища умел аргументировать свою позицию:
– Она – офицегская вдова в тгауге. Часовой её пгопустил. Возможно, на посту стоял тот, кто помнит есаула с пегвого похода. Как командига пулемётной готы, как…
– Прекратите, штаб-ротмистр. Я знаю, кто такой Милеев. И жену его помню. Нина Александровна, кажется? Скандальная дама. Что ей угодно?
– Ходатайствует о денежном вспоможении в связи с утгатой когмильца.
– О чём этот кормилец думал, когда стрелялся? Не офицеры, а барышни кисейные! Ладно, Кромов – студент, неврастеник, Достоевского начитался, но Коля‐то Милеев – кадровый. Казак к тому же!
До октября прошлого года есаул Милеев командовал третьим Корниловским полком. В бою он проявлял исключительную храбрость. Подчинённые любили есаула за справедливость и заботу, при том что он держал их в ежовых рукавицах, пресекая любые факты самоснабжения.
Всё бы хорошо, но у Милеева не сложились отношения с начдивом. Будучи на целых семь лет старше Скоблина по возрасту и производству, есаул считал его выскочкой. Столкнулись лбами два крутых но́рова. В Милееве взыграл темперамент степняка-оренбуржца, в начальнике дивизии забурлила черкесская кровь матери. Последнее слово, разумеется, осталось за офицером, наделённым бо́льшей властью.
Повод снятия Милеева с должности нашёлся быстро. Есаул был любителем «заложить за воротник». Неудачи, понесённые третьим Корниловским в боях с Эстонской дивизией, Скоблин приписал пьянству командира. Действительная причина крылась в том, что недавно сформированный полк был слаб числом. Отстранение «в связи с неумением поднять боеспособность части на должную высоту» исключало работу Милеева на других командных постах.
Есаул отправился в тыл, где болтался неприкаянный. В итоге прибился к кубанской конной части. А какая там дисциплина? Милеев слетел с нареза вконец. Пил беспробудно. Новороссийская катастрофа его доконала. Застрелился есаул из трёхлинейки. Наган он или пропил, или побоялся осечки. Разулся, лёг на землю, вложил ствол винтовки в рот и нажал на спусковой крючок большим пальцем правой ноги.
– Проявите смекалку, ротмистр. Оградите меня от скорбящей вдовы. Помощь? Окажем в размере пяти тысяч «колокольчиками». Выражать сочувствие мне некогда.
– Понимаю, такой день.
– Причём тут день? Скажите – генерал не имеет возможности принять. Занят.
Копецкий покинул кабинет, а Скоблин присел за стол и подвинул к себе кипу документов, дожидавшихся подписания. Не удержался, быстро привстал и глянул в зеркало. Белые зигзаги на погонах были на месте.
14
26–27 марта 1920 года
Феодосия – Джанкой – Симферополь
Погрузка затягивалась. Артиллеристы по не имеющей оправдания причине не запасли деревянных колодок, которыми пушки крепятся на платформах. Стальные тросы для растяжек в наличии, а колодок нет. На охоту идти – собак кормить, и возле рельсов наперебой застучали топоры. Двое солдат тороп́ ко обтёсывали поленья – изгибистые и суковатые (строевого леса в нищем ресурсами Крыму не сыскать).
Соответственно нервничал комендант. Застрявший на втором пути воинский состав ломал через коленку график движения. Пропускная способность тупиковой станции и без того оставляла желать лучшего.
Зато сохранял ледяную невозмутимость комбриг Ерогин. Понимал – подгонять бесполезно, люди и без того лезут из кожи вон. Согнать им в помощь толпу народа – затея пустая. В орудийных расчётах преобладали обер-офицеры и вольнопёры, плотницкому делу они не обучены.
Разговор на перроне под часами вёлся на отвлечённую тему.
Ерогин озадаченно принюхивался, тонкие ноздри носа – хрящеватого, с острой горбинкой – трепетали:
– Не пойму, господа, это акация благоухает? Неужели расцвела?
Полковник Роппонет, внешне также показательно спокойный, отвечал невпопад:
– В большую войну для перевозки артбригады девять эшелонов требовали, сейчас одного хватило.
– Так всего четыре орудия имеем, Юрий Николаевич, – кротко вздохнул Ерогин, и в следующий секунду, словно подрессоренный, вскинулся на носках. – Всё, Фильченко?! Наконец‐то. Крепите пушки.
– По ваго-она-ам! – в раструб ладоней зычно скомандовал Роппонет.
Единственный зелёный вагон по субординации достался офицерам. К третьему классу теперь у господ уважительное отношение. Сюда же определили выздоровевших.
Маштаков уселся у окна. За лучшее место – узкую багажную полку на третьем ярусе, где можно нежиться в одиночестве, – по причине физической слабости конкурировать не стал. Вторая полка столь комфортных условий в переполненном вагоне не предоставит. Она, как и нижняя, будет с «подселением».
А вот крючок на стене пулемётчик поторопился занять. Повесил кожанку и тощий «сидор». С облегчением шевельнул ноющими плечами. Скарба – малость, но пока шагали до станции, котомка успела натрудить спину.
Сел в вагон – и вроде бы полдела сделано. Та половина, что во власти пассажира. Можно на законном основании праздно глазеть в окошко, курортные интересности рассматривать.
Одноэтажное здание вокзала – беленькое и нарядненькое, будто с открытки, – растянулось вдоль перрона. С противоположной стороны у него посредине выступал портик. Этой выпуклой архитектурной деталью штабс-капитан заинтересовался, когда пересекали мощённую булыжником площадь. Полукруглая ротонда опиралась на четыре массивные колонны. Цвет их – бежевый, тепловатый – удачно гармонировал с тёмными гранитными ступенями.
Феодосийский железнодорожный вокзал расположен оригинально, на морской набережной.
– Давно построен? – Маштаков обернулся к Цыганскому.
– Чёрт его знает, – поручик равнодушно пожал плечами. – Спрос́ ите у друга своего Обуха. Пока вдоль побережья плыли, он лекции про здешние достопримечательности читал. Вся палуба заслушалась!
Цыганский ловко вскарабкался на вторую полку и растянулся там, блаженствуя.
– Напрасно, господин штабс-капитан, – осудил он Маштакова за выбор места. – Путь предстоит неблизкий.
В кубрик набилось одиннадцать человек.
– Комплект-с! – констатировал тощий подпоручик с сапёрными эмблемами на погонах.
Для своего скромного чина он выглядел перестарком, изрядно за сорок. Верных десять лет добавил сыпняк, кожу лица иссушив, измяв в жёлтый пергамент. Однако держался сапёр бодро. С весёлой наглинкой поблёскивал водянистыми глазами. Не иначе, забытое ощущение себя здоровым напитывало энергией.
Он добровольно принял роль «банкомёта»:
– Итак, господа. По одному пассажиру – на багажных. Моя, чур, вон та! По паре комбатантов – внизу и на вторых полках. И один на полу в проходе ляжет. Более никого не пустим. Комплект-с!
Паровоз свистнул, состав резко дёрнулся, подпоручик едва удержался на ногах. Свалившийся сверху вещмешок сбил с его головы фуражку. Обнажился бугристый череп, практически голый, если не считать клочков волос на висках и темени – желтоватых и пушистых.
– Поехали! – радостно объявил кандидат на прозвище «Цыплёнок». – Следующая станция – Джанкой.
– Поехали с орехами, поскакали с калачами, – пробормотал под нос Маштаков.
Сапёр цапнул ручку окна, натужился и с треском рванул фрамугу вверх. В вагон потекла свежесть, амбре цветущих акаций мешалось в ней с терпким душком йода, исторгнутым полусонным утренним морем.
Поезд тащился самым малым, черепашьим ходом. Железнодорожная насыпь пролегала вдоль берега. По левую сторону уползали назад дачи, соперничающие друг с другом в дворцовой роскоши. Древнегреческий стиль с кариатидами и статуями античных героев сменялся испано-мавританским с ажурными куполами и изящными башенками-минаретами.
Нежная зелень садов обильно подкрашена розовым, то буйствовал цветущий миндаль. Эпизодично мелькали белые очажки́ распускающейся черешни.
Голова состава нырнула под каменный мост с чугунным парапетом. Маштаков успел рассмотреть цифры «1892», выбитые над аркой центрального пролёта. Они означали год постройки.
Ехали очень недолго. В предместье Сарыголь случилась остановка. Здесь паровоз дозаправился водой.
Дальше покатили бойчее. Мерный стук колёс породил у путешественников в погонах иллюзию свободы. Как будто всё дурное осталось позади. Поездка выписала краткосрочную вольную от кабалы воинской службы. Хочешь – отсыпайся впрок, а хочешь – просто валяйся, мечтай о мире и доме. Или бездумно смотри в окно, кулаком подперев колючий подбородок. Грызи кислый ржаной сухарь. А коли повезёт кипяточком разжиться, благодари Бога за дарованные минуты счастья!
Обосновались, обжились пассажиры, перезнакомились. Потекли разговоры, в долгой дороге без них никак.
Тема номер один – ситуация на фронте. Сегодняшнее положение обнадёживало. Слащов в очередной раз отразил набег большевиков на Перекоп. Ворота в Крым Генерал Яша держал запертыми на крепкий засов.
– Талантов у него, оказывается, поболе, чем у наших полководцев! – критиканское настроение Цыганского не отпускало.
– Красным в Таврии сильно мешает Махно, – авторитетно заявил долговязый прапорщик, указательным пальцем возвращая к переносице очки, сползшие на кончик носа. – Батька вовсю гуляет по их тылам. Вдобавок на Украине активизировался Петлюра.
– С атаманами мы заключим союз. К ним уже отправлены эмиссары – в любой компании найдётся тот, кто осведомлён лучше остальных.
Таковым оказался сапёр, при знакомстве церемонно представившийся Евгением Евгеньевичем.
– Командование планирует высадить ряд десантов, – вещал он, таинственно понижая голос. – Один точно будет в Одессе. Высадка приурочена к польскому наступлению. Генерал Брусилов обещает открыть полякам фронт. Большевики в панике побегут. А тут – мы! Прямиком из моря, в чешуе, как жар горя!
На вопрос, откуда дровишки, Евгений ответил загадочной улыбкой. Его широкий рот напоминал лягушачий. В уголках бескровных губ шелушились трещинки-заеды.
Так и подмывало Маштакова справиться, когда же господин подпоручик был причислен к Генеральному штабу. Сдержался. Без него полемисты нашлись. Цыганский был в числе самых язвительных.
Умаявшись сидеть, штабс-капитан решил – пора принять горизонтальное положение. Начал с того, что со знанием дела уложил в изголовье свёрнутую куртку. Чтобы в тесноте избавиться от сапог, пришлось покряхтеть, покорячиться. Сопревшие ноги добавили в кислую атмосферу кубрика ещё одну порцию «ароматов». В их сложном букете доминировал едкий душок мокрой псины. Выручало открытое окно, приток свежего воздуха разбавлял избыточную концентрацию вони.
Спальное место Маштакова, уважая его чин, сапёр обременил самым миниатюрным сопостельником. Белгородскому добровольцу Ко́те семнадцать лет то ли на днях исполнилось, то ли должно исполниться вот-вот. На тифозной «диете» юноша истаял, как свеча. Ветхое обмундирование на нём болталось.
Котя ляжет головой к сквозному проходу, а пока он ютился на краешке полки. Штабс-капитан поджал ноги, давая скромнику побольше места.
Сон уволок в свои тенёта тихой сапой. Он перестал быть пыткой. И даже восстанавливал силы. В гомеопатических, правда, дозах. Кошмары мучить перестали, но видения оставались чрезмерно яркими. Сейчас вот Маштакову на-снилось, будто у него хлынула кровь из носа. Бежит алыми ручьями из обеих ноздрей и никак не останавливается. «Захлебнусь!» – испугался штабс-капитан. Очнулся, не понимая, где явь. Сердце трепетало, как у загнанного собаками зайчишки. С опаской ощупал лицо. Сухое. Уф-ф…
Сколько проспал – неизвестно. Наручные часы приказали долго жить. Проели их на пару с поручиком Цыганским, от больничной голодухи спасаясь.
Другого занятия нет, опять Маштаков уставился в окошко. «Фил́ ьму» там крутили скучную. Поля, поля, поля, бол́ ь-шей частью невспаханные. Редкие лесополосы меж ними. Степи без конца и края. Повторяющийся тускло-зелёный пейзаж навевал уныние. Мелькнувший полустанок разнообразия не внёс.
Посреди голой степи остановились. Как надолго – непонятно. Выждав пяток минут, люди гуськом потянулись наружу. Возможность оправиться, не выстаивая длинной очереди к единственной уборной, надлежало использовать. Не было также лишним размять затекшие без движения конечности.
Соскрёб себя с полки и Маштаков. Загромождённый скарбом проход выглядел полосой препятствий. Чтобы пробраться в тамбур, пришлось попыхтеть.
Вблизи степь оказалась испятнанной белыми и жёлтыми цветами. Весна!
Час спустя движение возобновилось. Разговоры утомили. Словесную баталию продолжали самые стойкие диспутанты – сапёр и Цыганский.
Скудные запасы харчей давно подъедены. Кишки свело, животы к спинам прилипли.
Сообразив, что выздоровевшие не стоят на котловом довольствии, артиллеристы, сами далеко не богатеи, поделились провизией. Гостинцы на время притупили чувство голода.
Поезд тащился вяло. Случилось ещё несколько остановок, встречные составы пропускали.
Маштаков вооружился карманным евангелием покойного Кипарисова. Слюдяные странички требовали крайне деликатного обращения. Бисерный шрифт разбирался с трудом. Штабс-капитан листал, не проникая в смысл. Споткнулся на строчке: «Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеётесь».
Трижды повторил заповедь, обнадёживаясь. «Хорошо бы так случилось», – с такой мыслью уснул. Пробудился уже во тьме. Монотонно постукивали колёса. Под потолком с тоскливым скрипом качался фонарь. Пламя за треснутым, копотью облизанным стеклом трепетало от сквозняка, как живое.
Маштаков лежал на полке один, подселенец по неведомой причине отсутствовал. Вагон был наполнен звуками ночной казармы. Глухой кашель забивал мучительные стоны и невнятное бормотанье.
Наверху бубнил охрипший басок Цыганского:
– Здесь я с вами, Евгений Евгеньич, соглашусь полностью. Деникин поступил подло. Удрал за границу, бросив армию на произвол. И теперь катается как сыр в масле! Молодую жену ублажает. С дочуркой нянчится. Говорят, англичане присвоили ему титул лорда. Поселили в роскошном особняке в центре Лондона на берегу Темзы…
Следующее пробуждение спровоцировал холод. Лязгая зубами, пулемётчик выдернул из-под головы куртку, торопливо накрылся ею.
Вернуться в сон не смог. Стал подглядывать в щёлку. Обнаружил, что Котя материализовался и в данный момент усаживается на полке по-турецки. Стараясь действовать бесшумно, юноша закатал штанину на одной ноге. На хрупкой щиколотке открылась багровая мокнущая язва размером с ладонь. Трогательной дудочкой вытянув губы, Котя принялся дуть на неё. Слеза торила светлую дорожку по замурзанной щеке добровольца. Маштаков поспешил зашторить амбразуру. Не в его привычках было шпионить за чужими страданиями. От своих бед столы ломились.
«Где мы едем?» – немой вопрос адресовался оконному проёму.
Снаружи буйствовали краски. Там разлилось бескрайнее море тюльпанов – алых, золотистых, фиолетовых, розовых.
Штабс-капитан кулаками потёр глаза, тестируя сказочный пейзаж на предмет галлюцинации. Всё‐таки явь. Бывает же на свете такая красота.
Допыхтели до станции. На сей раз до большой, узловой. Тут тебе и паровозное депо, и мастерские. И вокзал посолиднее феодосийского.
– Джанкой, – оповестил всезнайка Евгений Евгеньевич.
Артиллерийские полковники деловито покинули вагон, остальным велено было оставаться на месте.
Умолк перестук колёс, и оказалось, что существуют другие звуки. Из того же, впрочем, репертуара. Гнусаво трубили рожки стрелочников, с натужным скрипом и позвякиванием прополз грузовой состав. От горечи угольного дыма запершило в горле.
И тут поверх деловитого путейского гомона пробубнила канонада. Глухая, однако явственная. Артиллеристы на слух привычно определили калибр и дистанцию.
– Гаубица четыре с половиной дюйма.
– Примерно десять вёрст.
Население вагона напряглось. В голове каждого воскресли отодвинутые на периферию мысли о войне. Враг так близко? Неужели прорван фронт?!
Состав дёрнулся, это отцепился и принялся рьяно маневрировать паровоз, присвистывая, как Соловей-разбойник. Вскоре «хвост» поезда сделался «головой».
Пассажиры перевели дух. Значит, обратно на юг двинем. Подальше от жуткого грома пушек. Станция назначения – Симферополь. Не сейчас ещё пойдём умирать. Ожив, люди вернулись к вопросам быта. Начали думать о простых вещах.
Как бы сообразить умыться да кипяточка раздобыть.
* * *Эшелон прибыл в Симферополь под вечер. Пока артиллеристы разгружались, спеша управиться до темноты, команда выздоровевших корниловцев, вооружением и лошадьми не обременённая, потопала в расположение дивизии.
Загибалов-Лось на правах старшего в чине выстроил ударников в колонну по трое. Преисполненный важности, словно он отборными гвардейцами верховодил, а не полу-инвалидами, рявкнул «шагом марш».
– Сейчас скомандует: «Песню запевай», – проворчал Цыганский.
– А я спою. Дуня с вёдрами идёт, комиссару не даёт! – шагавший с ним в одной шеренге худосочный сапёр не унывал.
Строй быстро растянулся. Кто послабее, начали сбиваться в задние ряды, а потом отваливаться. В их числе был Маштаков. Сначала он стоически пытался сократить отставание и даже переходил на одышливую трусцу, но надолго его не хватило. Сдался и поплёлся, правый бок рукой массируя. На случай претензий со стороны начальства припас наставление доктора Иллариона Аристарховича. Всех перенёсших тиф эскулап предупредил – физические нагрузки чреваты параличом сердца.
Другой уважительной причиной движения вне строя было шефство над белгородцем Котей. Тот расхромался окончательно.
Города оба не знали. На каждом перекрёстке Маштаков спрашивал у прохожих дорогу. Потом им указали надёжный ориентир – торчащий над крышами белый островерхий минарет. Казармы Крымского конного полка, занятые корниловцами, соседствовали с мечетью.
Поддерживая один другого, пулемётчик с добровольцем приковыляли в разгар фильтрационной процедуры.
За столом во дворе восседала комиссия, возглавляемая незнакомым дюжим полковником.
Медицину представлял сутуловатый зауряд-чиновник в английском френче с узкими серебряными погонами. Врач он был недоучившийся, о чём говорили поперечные золотые галуны на погонах. Время состарило серебро и золото, потемнев, они мало отличались по колеру.