- -
- 100%
- +
Беседа с ним не заладилась. Словесные угрозы дюжий паровозник игнорировал. Заявил, что кулака Порфирьичева не боится.
В стойле [51] громыхали железом хмурые работяги в грязных брезентовых робах. Раздувать кадило в чужой епархии было чревато.
Посему Адуев подобрал к фигуранту деликатный ключик:
– Егорушка, ты ведь приказ злостно саботируешь. Какой? Ты знаешь какой. Все машинисты на строжайшем учёте состоят. Спрос на фронте на вашу братию велик. А ты прикинулся башмачником. Или чем ты тут промышляешь? Костыли забиваешь? Сладко тебе под бабьей юбкой? Так я могу сию минуту коменданта известить. Что будешь делать? В бега ударишься? С намо́ленного‐то места?
– Спрашивайте, – парняга хрустко поскрёб косматый затылок. – Вспомнить бы только. Вы б ещё, господа хорошие, через год заявились.
Совместными усилиями они оживили тот хмурый декабрьский день, когда бригада перегнала «сормовцев» [52] из Севастополя в Феодосию. Сопровождал состав адъютант генерала Май-Маевского. На станции товарный вагон опорожнили и перецепили к другому эшелону. Паровозы с машинистами поступили в распоряжение коменданта станции. Разгрузкой вагона заведовал здешний чиновник.
– Как найти его? – Адуев, волк в овечьей шкуре, предпринимал титанические усилия, чтобы клыки из-под верхней губы не вылезли.
– Чего его искать‐то? Тут он.
– Имя-фамилию назови.
– Сперва пообещайте, что меня не выдадите. Ну и, что отстанете.
– Продолжишь нам помогать, будем дружить. По рукам?
– По рукам, – простая душа Егор протянул чумазую лапу.
Адуев с улыбочкой указал на неё глазами Порфирьичу:
– Удостоверь нашу сделку, милейший.
После того, как вербальный договор скрепило рукопожатие, машинист сообщил:
– Звать Леонтий Модестыч. Сидит в конторке. Которая в па́ке.
– Пака это?
– Я знаю. Тьфу, – Порфирьич харкнул на ладонь и принялся рьяно тереть её платком. – Пойдёмте.
На улице он понюхал пятерню и гадливо перекривился:
– Теперича от мазуты евонной хрен отмоешься!
Приземистое здание пакгауза растянулось вдоль запа́сного пути. Вход в контору был с торца. Внутри за стойкой сортировал бумаги длинноволосый долгоносый человечек невнятного возраста. Облачён он был в тёмно-зелёную форменную тужурку. На чёрном бархате околыша фуражки скрестились бронзовые топорик и якорёк, эмблема казённых железных дорог.
Человечек побледнел, как известь, узнав, откуда гости. Вытянулся, руки к бокам припечатал, отрекомендовался официально:
– Агент по экспедиции багажа и товаров Разум.
Несмотря на свою мизерабельную[53] наружность, служащий выказал характер. Отказался подчиняться без ведома начальника станции.
Засопел, привычно засучивая рукава, Порфирьич. Адуев его остудил. Устрашить просто. Можно напугать так, что человек имя собственное забудет. А этот божий одуванчик нужен в здравом уме и твёрдой памяти.
– Тогда пройдёмте к начальству, – контрразведчик изрёк тоном, не терпящим возражений.
С начальником станции они уже были знакомы. По требованию Адуева тот искал (и не нашёл), куда в первых числах декабря отправились паровозы из генеральского поезда, а с ними – обслуга.
«В распоряжение отдела военных сообщений Добровольческого корпуса», – полученная отписка завела в тупик, тогда как ларчик, как сейчас выяснилось, открывался просто.
– Почему вы скрыли от меня существование господина Разума? – выкатывая слова-булыжники, контрразведчик делал зловещие паузы.
Цвет растерянной физиономии железнодорожника по красноте сравнялся с колером тульи его нарядной фуражки.
– Вы меня спрашивали об ином, – залепетал усач в своё оправдание, – Я правдиво ответил на все ваши вопросы. Содействовал как мог.
– Надо мыслить шире. Не держаться за стенку, аки слепец. Надеюсь, вы затруднили нашу работу по скудоумию, а не в целях пособничества врагу. Дайте указание подчинённому!
– Господи, какое пособничество? Как вы могли подумать? Леонтий Модестович, незамедлительно дайте господам всё, что только им потребуется.
Провожая до двери, начальник станции квохтал:
– Всё будет в наилучшем виде! У Леонтия Модестовича каждый ордерок в своём гнёздышке.
По возвращении в пакгауз чиновник с пристальным вниманием выслушал Адуева. Одобрительно кивнул, реагируя на даты. Конкретика существенно облегчала поиск.
Медленно, вдумчиво кладовщик листал амбарную книгу. Ползал указательным пальцем по строчкам, сверху вниз и обратно. Не прошло и десяти минут, как он вскинул голову, победно встряхнул жирными волосами. За круглыми стёклышками очков горело ликование.
– Нашёл-с!
– Молодца́. Дальнейшие действия?
Адуев боялся, что бумагомарака разведёт руками. Увы-с! Без малого четыре месяца минуло…
Но Леонтий Модестович целеустремлённо повёл на склад. Когда вошли, закрыл ворота и заложил их изнутри тяжёлым засовом.
В лабиринте стеллажей и штабелей разнородного имущества он ориентировался наизусть. Прокладывая путь, поднял облако пыли. Выглянул из-за пирамиды ящиков. Теперь он был похож на сказочного гнома, хранителя несметных богатств.
– Здесь! – указал на полутёмный угол, доверху заложенный объёмистыми связками бумаг.
Вперёд шагнул Порфирьич, его сольный выход. Кряхтя, начал разбирать завал. Ножом располосовал шпагат на выбранной наугад пачуѓ е. Освобождённые от пут бумаги рассыпались с испуганным шелестом.
Стопку листов Порфирьич вручил для проверки Адуеву. Тот мельком просмотрел. Что тут у нас? Копии приказов по штабу армии. Служебная переписка аж за май девятнадцатого. В общем, канцелярщина, утратившая какую‐либо ценность.
– Можно поаккуратней? – пискнул «гном».
Адуев швырнул бумаги на пол.
– Ориентируйся по весу.
Порфирьич задачу понял. Стал одну за другой перекидывать вязки в сторону. Пылища взвилась до самого потолка, заставив Адуева расчихаться. Он попятился к дверям за глотком свежего воздуха.
– Господин полковник! Тут эта…
Адуев остановился. Глаза слезились. В носу свербело нестерпимо. Заломило в затылке, в висках. Проклятая аллергия!
Пять пачек оказались гораздо тяжелее остальных. Каждая тянула фунтов на семь [54]. Чуть меньше весил один золотой слиток из числа разыскиваемых.
– Проверь.
Отгородившись спиной, будто ширмой, Порфирьич склонился над вызвавшей подозрение связкой. Затрещал разрываемый шпагат, захрустела бумага. Воровато оглянувшись, унтер проверил, где соглядатай. Адуев успокоил жестом – не видит.
Порфирьич молча выпрямился. В руках он держал брусок жирно-жёлтого цвета с вдавленным клеймом на боку.
У Адуева воробьём затрепетало сердце. Неуж?! Усилие понадобилось, чтобы радость не вырвалась из клетки.
– Верни обратно.
В сердцевине бумаг зияла ниша, вырезанная под нужный размер. Примитивность и ненадёжность тайника говорили о том, что сработавший его находился в условиях цейтнота.
Другие тяжёлые вязки потрошить не стали. Иного объяснения их аномальному весу быть не могло. Вдвоём с максимальным усердием, толкаясь локтями, перебрали пирамиду до основания. Остальные пачки летали, как пёрышки. Количество связок с драгоценной начинкой осталось прежним. Пять.
– Вот эти…кх… документы я изымаю, – Адуев пытался говорить равнодушно.
– Расписочку извольте, – кажется, чиновник ничего не заподозрил.
Удостоверяя свои полномочия, контрразведчик воспользовался резервным документом. Того, кто может пойти по их следам, этот финт ненадолго уведёт в сторону.
Добычу вынесли на пандус, охранять её был оставлен Порфирьич. «Гном» с Адуевым переместились в конторку.
– В том вагоне было ещё имущество. Где оно?
– Ящики. Восемь штук. Но их получили-с, – хрупкий палец с чёрной каёмкой под ногтем поехал по графам. – Двадцать пятого января-с. Капитан Листовский Вэ Фэ. За получение они расписались. Вот-с.
Адуев отвернулся, пряча реакцию. Для верности пришлось задействовать носовой платок.
«Ах, наглец адъютантишка! Моими данными назвался. Персональное адью[55] ручкой сделал! Отчество не знал или забыл, потому «Фэ». Каков прохвост! И не трус, отдаю должное. После побега рискнул заявиться сюда и основную часть груза выцарапать. Копаться в архивных залежах не стал, времени не имел на раскопки».
– Как выглядел этот Листовский? – отсморкавшись, промокнув слёзы, Адуев возобновил расспросы.
– Виноват, не помню-с. Ящики хорошо помню. Были выкрашены зелёной краской. Небольшие, но весьма тяжёлые. Каждый опечатан сургучной печатью. Содержимое в реестре не указано.
Ещё пару минут потеребил контрразведчик Леонтия Модестовича. Ни одной детальки более не вытряс. Годами службы чиновник был натаскан на документы и вещи. Люди были для него на одно лицо.
«Пусть и меня не запомнит», – резюмировал Адуев, прощаясь.
Подчинённого он обнаружил с незнакомым выражением на губастой «вывеске». С философски задумчивым. Причина рефлексии лежала на поверхности. Госпожа алчность! «Мыслитель» нуждался в курсе интенсивной терапии.
– В одиночку тут не справиться. Ни мне, ни тебе, Порфирьич. Без меня тебе не уйти за кордон. А без тебя у меня спина открыта. Давай и дальше жить в мире и согласии. Один слиток – твой. Получишь, когда на пароход взойдём. Чтоб тебе не думалось о плохом. Условия принимаются?
Унтер не стал оправдываться, дескать, он и в мыслях дурного не держал. Энергично тряхнул мясными подбородками, соглашаясь.
Для перевозки трофеев нужен был транспорт. Из кабинета начальника станции Адуев протелефонировал в местное отделение контрразведки. В распоряжении феодосийцев, помнится, имелся дряхленький «фордик».
– Окажите содействие, ротмистр. Мы с уловом. Изъяли шрифты для подпольной типографии.
– Поздравляю, господин подполковник. Объявились вы кстати. Для вас «молния». Прочесть?
– Читайте. Раз вы приняли, какие теперь секреты.
– Срочно отзываетесь Севастополь. Тэчэка. Начальник КРО полковник Будогоский. Тэчэка, – офицер на другом конце провода сделал паузу, после которой добавил. – Похоже, генерал Климович заполнил руководящую вакансию.
– Кхм, – ответа впопад не нашлось.
– Так, может, шрифты нам оставите? Какой резон вам теперь усердствовать?
– Пришлите поскорее авто, ротмистр. С ног валимся от усталости.
Вступать в переговоры по телефону, да ещё при посторонних, Адуев не собирался. Собирался как можно оперативнее решить два вопроса. Где надёжно спрятать золото? И какую уважительную причину придумать для того, чтобы отвертеться от возвращения в Севастополь?
11
22–24 марта 1920 года
Севастополь
Первым шагом Врангеля на посту главнокомандующего ВСЮР стал ответ на ультиматум англичан.
Признавая, что без помощи извне борьба его войск становится невозможной, от прямых переговоров с противником барон отказывался наотрез.
Судьбу армии, флота, а также населения Крыма он отдавал на справедливое решение правительства Великобритании. При этом высказал убеждение, что англичане обязаны принять меры для обеспечения неприкосновенности антисоветских сил, учитывая их преданность общему делу стран Антанты.
Сделанное персонально ему предложение о приюте вне России Врангель полагал необходимым распространить на всех, кто предпочтёт оставление Родины принятию пощады от врага.
Срок для передачи Крыма большевикам, по мнению главкома, должен составить не менее двух месяцев. В течение этого времени союзники должны продолжать снабжать армию и население всем необходимым.
По своей сути послание носило характер мольбы о помощи. Отказ обрекал на скорую и верную гибель десятки тысяч человек. Однако по интонации это была нота, в которой адресату в повелительной форме указывалось, что он обязан и должен сделать.
Радиотелеграмма улетела в Константинополь в день вступления барона в должность. Получателем значился британский адмирал Джон де Робек.
Реакция на обращение последовала в целом нейтральная. Корректный ответ джентльмена. Так или иначе содержавшаяся в нём фраза о том, что верховный комиссар Великобритании разделяет озабоченность русских союзников, была расценена обнадёживающе.
Для развития успеха Врангель откомандировал в Константинополь генерала Шатилова, свою «правую руку».
– Прояви лучшие дипломатические качества, Павлуша, – наедине главком обращался к помощнику по-дружески. – Блесни красноречием! Твоя задача – не позволить англичанам выйти из игры. Пусть втянутся в переговоры с «товарищами», увязнут в них. Нам с тобой нужно выиграть время. Надо привести армию и тыл в порядок, а корабли обеспечить углём на случай эвакуации.
Съехав с крейсера «Генерал Корнилов», Врангель обосновался в одноэтажном особняке с маленьким садом. Когда‐то здесь была резиденция великого князя Алексея Александровича [56], последнего генерал-адмирала Российской империи. После его скандальной отставки, вызванной разгромом русской эскадры в Цусимском сражении, дом сменил несколько хозяев. Среди моряков особняк был известен как «Малый дворец». Располагался он удобно, на возвышенности напротив Владимирского собора – усыпальницы адмиралов.
Для поиска выхода из кризиса следовало осознать его масштабы.
Существенным подспорьем служил доклад, подготовленный генералом Махровым. За недолгое время нахождения на посту главного штабиста Пётр Семёнович проделал колоссальную аналитическую работу. Документ содержал множество толковых соображений. Состоянию вооружённых сил в нём давалась негативная оценка.
В Крым удалось перебросить около двадцати пяти тысяч добровольцев и десять тысяч донцов.
Казаки представляли собой деморализованные, безоружные и вдобавок безлошадные толпы. Станичников разместили в окрестностях Евпатории.
Добровольческие полки, сохранив винтовки и пулемёты, тяжёлое вооружение утратили. Артиллерия и обозы остались в Новороссийске. Люди были потрясены морально. Правда, начальники обещали привести их в чувство в кратчайший срок. Заверяли – вовсю кипит работа по реорганизации, укомплектованию и снабжению именных соединений.
Врангель проверил объективность докладов путём выборочных смотров дивизий. Изменения в лучшую сторону действительно наблюдались, особенно хорошо показали себя корниловцы.
Фронт удерживался корпусом генерала Слащова, состоявшим из огромного количества мелких войсковых частей. Всего их насчитывалось до полусотни, цифра была приблизительной. Корпус имел в активе три с половиной тысячи штыков и две тысячи сабель. Слащов заявлял, что сил для обороны перешейков у него достаточно. То, что противостоящая ему тринадцатая советская армия числом превосходила его корпус вдвое, «Спасителя Крыма» не смущало.
Как военачальник Слащов устраивал главкома. Вызывали тревогу его моральные качества, усугублявшиеся пристрастием к вину. Злые языки утверждали, что вином дело не ограничивалось.
На довольствии в армии числилось более ста пятидесяти тысяч человек. Боевой элемент не превышал одной шестой части. Остальные были сугубые «рты» – раненые, больные, инвалиды, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, чины резерва и тыловых учреждений.
Миниатюрному в российских масштабах Крыму предстояло кормить всю эту громаду. Служивым людям надлежало регулярно выплачивать жалованье. Где взять финансы? Казна была пуста. Единственная экспедиция заготовления государственных бумаг не успевала печатать деньги, которые стремительно обесценивались.
Хлеба в городах уже не хватало. Цены на него беспрерывно росли. Не было угля, «голодал» не только флот, но и железнодорожный транспорт.
Богатейшие запасы обмундирования и снаряжения были брошены на материке. Огнеприпасов, в особенности артиллерийских снарядов, имелось ничтожно мало.
Уцелевшие орудия нечем было запрячь. Осталась без лошадей и кавалерия. Единственная конная часть – дивизия генерала Морозова – входила в корпус Слащова. Дефицит конского состава пополнить в Крыму не представлялось возможным. Тем более, что начались весенние полевые работы.
Дисциплина в войсках развинтилась. Пьянство и грабежи стали обычным явлением.
Дурной пример показывали представители генералитета, ударившиеся в политиканство. Больше всех доставляли проблем бывшие командармы Покровский и Боровский. В орбиту их интриг втягивались проходимцы разных мастей.
Смутьянов надлежало срочно выдворить за пределы Крыма.
* * *Вспомнишь чёрта – и он появится.
– Ваше превосходительство, – штудирование документа прервал адъютант, – прибыл генерал Покровский. Просит принять. Говорит, имел с вами договорённость.
Врангель скрипнул зубами. После совещания о передаче власти Покровский перехватил его на лестнице. При свидетелях язык не повернулся отказать в личной встрече сподвижнику, только что рьяно поддержавшему твою кандидатуру. Вдобавок обоих слишком многое связывало.
Что ж, если трудного разговора не избежать, пусть он случится скорее.
– Просите.
Покровский вошёл бесшумно и плавно, будто вплыл. Стук шагов по паркету скрали горские сапоги из мягкой кожи. Генерал был одет кубанцем, иного обмундирования он не признавал. Чёрная черкеска, чёрный бешмет с тесным воротником-стойкой. На широкой груди к левому кармашку для газырей приколот орден св. Георгия, заслуженный на Великой войне.
Газеты и журналы того периода изобиловали описаниями геройств русских воинов. Подвиг лётчика Покровского остался в памяти благодаря его экзотике. Преследуя на «фармане» [57] австрийский «Альбатрос», поручик искусным маневром и выстрелами из маузера понудил врага сесть на землю. Без раздумий снизился сам и пленил совершенно исправный аппарат вместе с экипажем на виду подбегавших неприятельских цепей. Репортёры склонны к гиперболам, однако, зная фантастическую смелость Виктора Покровского, в правдивость истории верилось.
Экс-авиатор бросил сжатую ладонь к виску:
– Ваше превосходительство, генерал-лейтенант Покровский прибыл по кадровому вопросу.
Барон требовательно осмотрел визитёра. Сегодня тот был не просто трезв, а свежохонек, будто только что снят с парниковой грядки. Выбрит до матового блеска, кончики усов лихо подкручены. Приятное амбре брокаровского [58] одеколона сопровождало щёголя. Подготовился к важной аудиенции он серьёзно. Значит, способен держать себя в узде, не в пример своему закадычному приятелю Боровскому, начинавшему день с большой рюмки водки.
– Располагайтесь, Виктор Леонидович, – Врангель решил обойтись без рукопожатия.
Обращение по имени-отчеству имело целью смягчить казённость приёма.
– Десять минут, – границы разговора были очерчены сразу.
– Ваше превосходительство, я получил распоряжение о передаче чинов формируемого мною полка. Конных – генералу Барбовичу, пеших – в Марковскую дивизию.
– Всё правильно. Выполняется мой приказ о переустройстве армии на регулярной основе. Время партизанских отрядов прошло.
– А что со мной, ваше превосходительство? Готов принять любую должность.
– Так уж и любую? Эскадронным же не пойдёте?
Покровский нервно сглотнул, маскируя обиду.
– Войск у нас теперь крайне мало, в особенности конных, – посетовал главком. – Свободного соединения для вас нет. Даже отдельной части не сыщется.
– Отправьте меня к генералу Улагаю. Я помогу ему навести порядок.
В тесной ловушке кавказского побережья в районе Туапсе и Сочи застряли Кубанская армия и примкнувший к ней четвёртый Донской корпус. Сорок тысяч отборных бойцов пятились к границе с Грузией под чахлым нажимом красных. Воевать казаки не желали, митинговали, мечтали о мире с большевиками.
– Исключено. После расправы над Радой вы для кубанцев персона нон грата.
Покровский зло сузил глаза. В них читалось: «Тогда в Екатеринодаре я действовал по твоему прямому указанию, Пётр Николаевич. Но теперь ты – главнокомандующий. А я – ноль без палочки».
– Готов выполнить любой приказ, ваше превосходительство. Вы же меня знаете. Столько вместе пройдено.
В том‐то и дело, что барон слишком хорошо знал Виктора Покровского. Отдавая дань его уму, энергии и силе воли, ведал, насколько генерал неразборчив в средствах и склонен к авантюре. Одна только попытка продать за границу запасы леса, подаренного армии царицынскими промышленниками и предназначенного для постройки укреплений, чего стоила! Ещё хлеще была затея учредить при своём корпусе валютный фонд.
В его частях борьба с большевизмом рассматривалась как способ наживы. Дурные инстинкты подчинённых Покровский не только не пресекал, он их поощрял. Его штаб напоминал стан разбойничьего атамана. Невежественная свита пьянствовала и творила произвол. Начальник штаба влияния на командующего не имел.
В период успехов, изрядно налимонившись, Покровский раздавал подручным хлебные должности: «Ты, Малеванов, назначаешься Московским генерал-губернатором! Ты, Сербин, – комендантом Москвы!» После дележа шкуры неубитого медведя Виктор Леонидович палил из револьвера в потолок, а казаки орали песни и качали своего «батьку» на руках.
Свидетелем подобных безобразий Врангель не был, о них информировали «доброжелатели». В общем контексте доклады звучали убедительно.
При этом войска, предводимые Покровским, одержали множество побед. Вчерашний лётчик успешно справлялся с командованием как корпусом, так и конными группами. Врангель ставил перед ним наиболее сложные задачи. Подчинённого ни разу не пришлось упрекнуть в неисполнительности или строптивости.
После того как в ноябре прошлого года барон по настоянию Деникина принял Добрармию, на посту командующего Кавказской армией его сменил не кто иной, как Покровский. В этой ипостаси он также показал себя достойно.
Так что основания обижаться у генерала имелись веские. Его, многажды проверенного рубаку, стоявшего у истоков Белого движения на юге России, горящего желанием продолжать борьбу, гонят прочь, как шелудивого пса.
Беседа тет-а-тет не поколебала решения, принятого главкомом. Начальникам, потворствующим грабежам и бессудным расправам, нет места в его армии!
Визитёр съёжился. Невысокий, визуально сделался ещё меньше. При этом глаза его остекленели. Генерал-изгой бурил взглядом высокопоставленного собеседника. Врангелю стало неуютно.
О патологической жестокости Покровского ходило много разговоров. Их бо́льшая часть, конечно, была мифами. Но если правдой оставалась хотя бы толи́ка…
К барону понимание психического нездоровья ретивого подчинённого пришло в канун Великокняжеской операции [59]. Он приехал в расположение корпуса Покровского. От командиров других соединений, от того же Шатилова, поступали тревожные сведения относительно бесчинств бандитских шаек в ближнем тылу.
У Покровского царили тишь да гладь. На станции стоял чистенький поезд – питательный пункт княгини Урусовой. Рабочие ходили по струнке. Издалека здоровались, сдёргивали с голов картузы, кланялись.
За обедом Врангель поинтересовался:
– Как вам удалось добиться порядка?
– В отношении большевиков надо применять террор, самый беспощадный террор, – Покровский охотно поделился опытом. – Только таким путём можно добиться положительных результатов.
– А наличии шахт не мешает? Мне говорили, что в них прячутся красноармейцы и по ночам они совершают вылазки.
– Я приказал залить шахты водой.
– Надеюсь, сперва проверили, не было ли там людей?
– Зачем? Кто не спрятался, я не виноват, – ответу сопутствовало наисерьезнейшее выражение лица.
Вероятно, это была шутка. Её хватило, чтобы у Врангеля пропал аппетит.
…Исчерпана тема разговора. Повисла пауза, тягостная для обоих. Одетые по-кубански, генералы не были казаками по происхождению. Покровский – уроженец Нижнего Новгорода, барон родился в Ковенской губернии [60]. Для Кубани оба – незваные пришельцы с далёкого холодного севера. Тем не менее два года кряду именно они вершили судьбы казачьего края. Покровский даже пытался избраться войсковым атаманом. Его амбициозную затею не поддержал Деникин: чересчур непредсказуемым был претендент на атаманскую булаву.
Врангель взглянул на часы. Покровский понял его без слов.
– Честь имею, ваше превосходительство! Если вдруг понадоблюсь, дайте знать. Прилечу стремглав.
– Благодарю за службу, Виктор Леонидович. Прощайте.
Оставшись один, главком расстегнул верхнюю пуговку на вороте бешмета, помял пальцами шею. Абсолютно корректный по форме разговор опустошил энергетически.
Дурнота не отступила. Пришлось идти к окну, бороться с перекосившейся створкой. Хлынувшая в кабинет прохлада была подслащена ароматом цветущей во дворике магнолии. Крупные бело-розовые и пурпурные цветы нарядно облепили ветви раскидистого дерева. Главком вдохнул полной грудью, со старанием вентилируя лёгкие. Горечь, оставленную визитом злонравного гостя, следовало изгнать из себя как можно быстрее.
* * *Вернуться в кондицию помог доклад Махрова. Аналитика затянула исподволь. Начальник штаба поднял широкий спектр вопросов, каждый разобрав по косточкам. Победа в гражданской войне одной стрельбой из пушек и конными атаками не обеспечивается. Отдельные главы были посвящены проблемам народоправства, административного управления, экономики, транспорта…