- -
- 100%
- +
Дельные мысли главком подчёркивал синим карандашом. Соглашаясь или, наоборот, дискутируя с докладчиком, делал пометки на полях. Ремарки были под стать динамическому характеру барона. Многие «взрывались» знаками восклицания.
Генштабисты уровня Махрова – на вес золота высшей пробы. Деловые качества генерала известны Врангелю не-понаслышке. Тот служил под его командой в Кавказской армии начальником военных сообщений. Широко образован, владеет тремя иностранными языками. Обладает серьёзным военно-административным опытом. Ума гибкого и быстрого, весьма живой. И всё‐таки придётся с ним расстаться. Пётр Семёнович заигрался в «демократизм». Взглядами своими бравирует и помощников себе подобрал такого же левацкого толка. Чуть ли не эсеровский кружок учредил в Ставке.
Привыкший по-кавалерийски скоро принимать решения, Врангель готов был в первый же день заменить Махрова на Шатилова.
Спору нет, Павлуша не такой гениальный штабист, и в академии он, помнится, учился с прохладцей. Зато они знакомы с японской войны, когда служили в отдельном дивизионе разведчиков. Оттуда и повелось – Павлуша и Петруша. Правда, сейчас Шатилов из уважения к высшей должности старинного друга даже в неофициальной обстановке обращается исключительно по имени-отчеству. Субординация обязывает. Итак, Шатилов не штабная косточка, но он потрясающе работоспособен, задачи любой трудности способен решать с минимальной затратой времени. И он стократно проверен боями и походами. Крайне важно, что ему можно доверять, как себе.
Помимо того, Павел Николаевич – мастер в принятии взвешенных решений. Именно он порекомендовал воздержаться от увольнения генерала Махрова. Не то у штабных офицеров, назначенных при Деникине, опустятся руки, а полезных среди них немало. Врангель согласился, а для Шатилова учредил должность помощника, правомочного заменять главкома во всех областях.
На десятой странице барон добрался до краеугольного камня внутренней политики. По земельному вопросу референт выдвинул смелые предложения: «Крестьяне должны быть наделены землею; крупное землевладелие должно прекратить своё существование. Для сего нужны следующие конкретные меры: Объявить в декларации максимум земельной единоличной собственности, обратив теперь же всё остальное в государственный земельный фонд».
– Слишком радикально, Пётр Семёнович! – Врангель схватился за карандаш и быстро написал на полях: «Это верно, но сейчас невозможно, ибо отчуждение связано с расценкой, каковую фактически сделать нельзя».
Есть, определённо есть польза от вольнодумства Махрова. Он мыслит творчески, тогда как генерал Романовский, прежний бессменный начальник штаба главкома, был за-шорен чисто военными аспектами.
Вот ещё одно толковое соображение: «Надо победить большевиков не силой оружия, надо победить их идейно». Его барон одобрил ремаркой: «Глубоко правильно».
Встречались и заблуждения. Высоколобый штабист, привыкший делать академические выкладки в тиши кабинета, не понимал психологии казачества. Он бодро констатировал: «На Северном Кавказе у нас в настоящее время имеется боеспособная Сочинская группа ген. Улагая».
На самом деле боеспособность пресловутой группы устремилась к нулю. Остатки Кубанской армии разлагались во весь опор. Будущего у неё нет. Хорошо, если удастся морем вывезти в Крым офицерский состав.
А вот идея переименовать Добровольческую армию вполне здравая. Системе пополнений по мобилизации название давно противоречит, чем даёт пропаганде противника лишний повод для насмешек. Крымская Русская армия – такое предложение выдвинул генерал Махров.
Барон произнёс альтернативный вариант вслух. Первое слово показалось лишним. Оно придавало местнический оттенок. Зачем самим втискиваться в прокрустово ложе полуострова? Надо мыслить масштабно, глядеть в перспективу. Пусть будет – Русская армия. Красиво и лаконично.
Да, названия именных дивизий следует унифицировать. Зачем в Марковской и Дроздовской упоминание, что они якобы офицерские? Козырять кастовостью, противопоставлять себя народу губительно для дела. Просто – стрелковая Дроздовская и пехотная Марковская.
Бумаги легли в сторону. Непозволительная роскошь для человека, замыслившего свернуть горы, зацикливаться на одном вопросе. Звонком Врангель вызвал адъютанта.
– Напомните сегодняшний распорядок.
– С десяти ноль-ноль приём депутаций. Затем – епископ Вениамин. В пятнадцать тридцать – представители союзнических военных миссий. Ваше превосходительство, также вы велели вызвать коменданта главной квартиры [61]. Не знаю, куда его вклинить. Очень плотный график.
– Коменда-ант, – секунда понадобилась, чтобы вспомнить причину. – Возьмите его на себя. Пусть распорядится, чтобы против памятника адмиралу Нахимову утром был сооружён подиум для аналоя [62].
– Слушаюсь.
На завтра назначен торжественный молебен и парад войскам. Затем – обедня в Морском соборе и крестный ход во главе с епископом Севастопольским Вениамином. Пышной церемонии благоприятствовал праздник Благовещения.
Епископ Вениамин импонировал энергией и смелостью. В нём чувствовалась искренняя вера. Он обладал редкостным даром слова, паства буквально боготворила его. Идеальный кандидат на пост главы военного и морского духовенства.
Жаль, что владыка не глянулся Шатилову.
– Скажу, что думаю, Пётр Николаевич. Излишне экзальтированные люди меня настораживают. От таких всё время ждёшь подвоха.
– Присмотрись получше, Павлуша, – настоятельно порекомендовал помощнику главком. Первое впечатление часто обманывает, ты знаешь. Я уверен, что Вениамин – именно тот человек, который поможет нам поднять христианскую мораль в войсках!
Вновь отворилась дверь. В проёме застыл адъютант. Появление без вызова означало экстраординарное. Отнюдь не доклад об исполнении рядового поручения.
Худощавое симпатичное лицо офицера было растерянным. В руке, поднятой на уровень груди, он комкал обрывок телеграфной ленты.
– «Молния» из Константинополя, ваше превосходительство, – голос предательски дрогнул. – Убит генерал Романовский…
12
25 марта 1920 года
Феодосия
– Собаке – собачья смерть! – с пафосом воскликнул поручик Цыганский, когда Маштаков, развернув «Голос Юга», зачитал новость о гибели бывшего начштаба ВСЮР.
– Анатоль, в тебе гибнет великий актёр, – пулемётчик в ответ подпустил шпильку. – Трагик!
Выяснять, чем конкретно убиенный генерал Романовский насолил поручику, он не стал. Тема была изъезжена вдоль и поперёк. Все претензии Цыганского носили умозрительный характер.
– Из категории «Ты виноват лишь в том, что хочется мне кушать» [63].
– Да, Михаил Николаевич, жрать охота люто! На ту сотню, что вы истратили на бульварную газетку, можно было полтора фунта ситного [64] купить.
Здесь Маштакову возразить нечего. Крымская дороговизна ужасала. Цены скакали, как блохи, причём исключительно вверх. Фунт любого съестно́го регулярно дорожал на пятьдесят рублей, а то и на круглую сотню. Взлетев, цены держались пару дней, затем следовал новый виток.
Фунт картофеля уже стоил полтораста целковых, мяса – пятьсот, фунт подсолнечного масла – девятьсот, сахар достиг тысячи. На такие деликатесы, как сахар, обитатели госпиталя Красного Креста не претендовали. Дули жидкий чаёк вприглядку.
– Скорей бы в полк! – Цыганский поправил повязку на глазу. – Получим жалованье за январь и февраль. А может, сразу и за март. Там не пишут, кто Иван Палыча шлёпнул?
– Неизвестному злоумышленнику удалось скрыться.
– Моло́д́чик!
Комментария от Маштакова вновь не последовало. Он своими проблемами был озабочен.
Случайно встретив на базаре баженовскую прислугу, штабс-капитан загорелся желанием увидеть саму Светлану Петровну. Чуть не рванул сломя голову, толком не представляя маршрута. Хорошо вовремя опомнился. Куда он такой? Вшивый, грязный, дурнопахнущий. Да и не доковылять пешком, слаб. Со слов Антонины Васильевны, дача инженера Чалаева находилась далече. За мостом, за урочищем Ташлык. А на извозчика нет денег.
Сперва надлежало привести себя в более-менее потребный вид. Постираться в обязательном порядке. Но не было сменки. Не форсить же голым, пока сохнет постиранное?
Кряхтя, Маштаков уселся под каштаном, раскрыл перочинный ножичек и принялся лезвием скрести брюки. Грязь была липкой, как смола, чёрной, как деготь, а воняла, как… Чего прибедняться? Как дерьмо воняла.
После механической чистки штаны сделались подозрительно полосатыми. То ли заношенная пижама, то ли роба арестантская. Не суть. Главное, что изменений в лучшую сторону предмет гардероба не претерпел.
Да и без исподнего неприемлемо являться к женщине, с которой был когда‐то близок. Не любовное свидание планируется, визит вежливости, но всё равно надо блюсти приличия.
На месте не сиделось, и штабс-капитан снова отправился на базар. В наивном расчёте прикупить что‐то по дешёвке. Те же подштанники.
С изумлением обнаружил – обмундирование на барахолке в широком ассортименте. Причём новёхонькое. Шерстяные одеяла, английские френчи, шаровары, кожаные жилетки, шнурованные ботинки, обмотки, носки, сухарные сумки и даже носовые платки.
Коробейничал свой брат, военный. Пребывал здоровенный белобрысый «братишка» в непонятном чине-звании (погоны прикрыты башлыком). Цены он ломил бешеные.
– Откуда? – Маштаков любовно огладил ладонью замечательные трикотажные кальсоны цвета беж.
– От короля Георга! – праздных зевак блондин раскусывал с одного взгляда. – Неча тут клешнями засусоленными товар щупать! Есть деньжата, – вскинув прозрачные глаза, он узрел звёздочки на погонах и соизволил перейти на «вы», – берите.
Его напарник оказался менее деликатен. Без слов оттёр Маштакова в сторону и пихнул плечом. Совсем несильно, но пулемётчик замахал руками, как ветряная мельница крыльями. Еле удержался на ватных ногах. Жидкий после тифа, сил на то, чтобы разозлиться он не имел. Не мог в ответ рявкнуть, а ещё лучше – браунингом пригрозить. Подумал: «Отнимут». Осознание собственной ничтожности ввергло штабс-капитана в плаксивое настроение. Хлюпая носом, побрёл он обратно.
Об унижении рассказал Цыганскому. Так расстроен был, что игнорировал присутствие на «завалинке» своего давнего недруга Загибалова-Лося.
Начальник нестроевой команды, видимо, испытывал дефицит общения. Просочиться в избранное общество артиллеристов ему не удалось, поэтому он взял в привычку часами просиживать в больничном саду возле сушильни.
– Много кого новороссийская катастрофа разорила, но кое-кто на ней нагрелся, – поведал Загибалов-Лось, ероша ухоженный газон бакенбардов. – Эти «кое-кто» умудрились не только личное добро вывезти, но и английские склады раздербанить. Вот они сейчас и устроили ярмарку. А попутно в казну лапу запустили. Казёнными суммами распоряжаются без малейшего зазрения совести. Ежели их призовут к ответу, оправдание перед прокурором наготове: «Всё осталось в Новороссийске! Не успели погрузить». Полковую приходно-расходную книгу за борт швырнул, и поди уличи такого во враках!
Речь, начавшаяся, как обвинительная, завершилась ревнивым вздохом.
В первом Корниловском полку подобные аферы исключались. По крайней мере, без благословения прямого начальства.
Цыганский вдруг подскочил, как ужаленный, и молча ушёл. Пяти минут не прошло, объявился.
– Господин ротмистр, – со смиренным почтением взял под козырёк, – вас полковник Роппонет вызывают.
– Зачем? – тыловик встревожился, интерес председателя суда чести артбригады не мог носить праздного характера.
– Не могу знать. Велено прибыть самым быстрым аллюром.
Загибалов-Лось вернулся насупленный. Протянул Маштакову пару нижнего белья.
– Можно было не ябедничать, а обратиться в установленном порядке.
Дают – бери. Маштаков протянул руку за гостинцем.
– Э! – ротмистр спрятал свёрток за спину. – Сперва расписаться в получении. Знаю вас!
Ближе к ужину случилось ещё одно событие. В барак пожаловал фельдфебель-артиллерист – медноусый дядя, поперёк себя шире, ноги гну́ты колесом.
Объявил с важным видом:
– Так что: завтра дивизион убывает в Симферополь. Всем выздоровевшим следовать с дивизионом. Годность к службе подтвердить врачебным свидетельством.
– Побежали к Иллариону Аристарховичу за свидетельством, – Цыганский тотчас бросил портняжничать и полез головой в ворот гимнастёрки. – Пока очередь к нему не выстроилась.
Маштакову дважды повторять не пришлось. Удерживая рукой выпрыгивающее наружу сердце, он пытался не отстать от резвого поручика. Рассеяно думал: «Не судьба, значит, увидеть Светлану. Не судьба… Выдастся ли ещё такой случай?»
О том, что в его распоряжении целый вечер, штабскапитан забыл. Зато он знал наверняка – ночь предстоит бессонная, наполненная изощрённым самоедством.
* * *Адуев-Листовский напрасно прождал Маштакова на даче инженера Чалаева. Не сбылись ожидания заполучить подсказку, которая, как представлялось, кратчайшим путём приведёт к основной части золота.
Впрочем, и самому Адуеву пришлось в тот же день покинуть Феодосию.
Начальник севастопольского КРО топал ногами. Прилетела ещё одна гневная депеша, в ней Будогоский требовал вернуться уже именем генерала Климовича. Незамедлительно!
Реформы, начатые Врангелем в первые дни правления, контрразведку не миновали. Бесконтрольности и злоупотреблениям в её рядах главком объявил беспощадную войну. Специальная комиссия во главе с сенатором Кальпицким начала сплошную ревизию контрразведывательных органов Крыма. Моральному облику сотрудников уделялось особое внимание. Потому причина ярости полковника Будогского была вполне понятна. Вторая его телеграмма не изгнанием из отделения грозила, а военно-полевым судом за дезертирство.
С новым начальством Адуева объединяло жандармское прошлое, но лично знакомы они не были. Дремучий провинциал Будогоский до революции служил в Сарапуле, где вроде бы отличился борьбой с татарскими просветителями. Молва также приписывала ему тайную организацию еврейских погромов.
– Возвращаемся в Севастополь, Порфирьич, – Адуев измельчил послание до крошечных обрывков. – Надо потянуть время. Как видишь, ситуация с иностранными паспортами и визами подвисла.
Долгожданное явление полковника-генштабиста случилось накануне. Сперва оно обнадёжило, а потом разочаровало. Полковник валился с ног от усталости и трясся от голода. Дар речи вернулся к нему лишь после двух глубоких тарелок ухи из рыбной мелочи. Отяжелев, размякнув, он похвалился, как ловко улизнул от мобилизовавших его корниловцев. Выпросил отпуск в город и был таков.
Из кармана генштабист выдернул мятую бумаженцию. Оседлал переносицу пенсне в черепаховой оправе и прочёл, нервически посмеиваясь:
– Увольнительная записка выдана…хе-хе…рядовому офицерской роты первого Корниловского ударного полка… Как вам венец моей карьеры, господа? Нет, ты полюбуйся, Абрек, полюбуйся, – величая приятеля прозвищем, приставшим в кадетском корпусе, сунул листочек лейб-гренадёру.
Действующий статус генштабиста оказался туманным. Управление, где он служил, расформированию не подверглось, но деятельность свою после эвакуации не возобновило. Сотрудники обречённо ждали у моря погоды. Особых надежд на восстановление прежних полномочий они не питали.
И всё равно Адуев дал господам полковникам задание предприимчиво готовить отъезд за границу.
– С меня – валюта. С вас – турецкие визы и паспорта без отметок «на случай эвакуации».
Курганову велено было всемерно помогать офицерам. Рвения порученцы не выказали.
– На всё воля Божья, – философски вздохнул генштабист, из последних сил борясь со сном.
Найденные в пакгаузе слитки Порфирьич туго замотал в тряпьё и уложил в кофр, дно которого предварительно укрепил при помощи дощечек. Обязанности носильщика унтер взял на себя. Золото решено было увезти с собой.
– М-да, не пушинка, – Адуев рукой взвесил поклажу. – Таскать с собой накладно, да и подозрительно. Но и здесь прикопать не выход. Себе мы не принадлежим. А ну опять идиоты-начальники загонят в горы «зелёных» ловить?
О свежей идее, как выскользнуть с добычей из «крымской бутылки», контрразведчик благоразумно помалкивал.
Убийство генерала Романовского давало удачный повод для командировки в Константинополь. Надлежало обосновать свою полезность в поисках злоумышленника. Покамест сколь‐либо убедительных аргументов на ум не приходило, однако виднелась ниточка, за кончик которой можно уцепиться.
Контрразведку при канцелярии представителя ВСЮР в Константинополе, из дипломатических соображений деликатно именуемую «паспортной частью», возглавлял генерал-майор Глобачёв. Под его патронажем Адуев три года назад выполнил в Петрограде одно поручение, щекотливое настолько, что обязано запомниться доверителю навек. Ниточка была тонюсенькой, тянуть за неё следовало крайне деликатно. Но шустро.
13
23–26 марта 1920 года
Симферополь
Прославленному полководцу Суворову приписана пафосная фраза: «Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!» Упомянутые мечты Скоблина при выборе карьеры не посещали. Генеральство казалось юноше таким же недостижимым, как Полярная звезда. Вот до полного полковника дорасти он втайне надеялся. Когда‐нибудь в далёком будущем. Через обязательные четверть века беспорочной службы, в канун выхода в отставку.
Однако судьба-индейка преподнесла ему генералмайорский чин. И не на закате жизни, а в цветущем возрасте. В двадцать шесть лет! За особые отличия.
Первым героя дня поздравил Капнин. Ближайший соратник вкрапил в здравицу энциклопедический пассаж, до которых генштабисты ох как охочи:
– Николай Владимирович, ты войдёшь в историю, как самый молодой русский генерал после Александра Кутайсова [65]. Правда, у графа были колоссальные наследственные ресурсы. А ты всего добился сам!
Озвученная фамилия ничего не сказала начдиву, но он со знанием дела кивнул.
Оставшись один, Скоблин встал перед зеркалом. Выпрямился, согнал под ремнём за спину складки гимнастёрки, расправил плечи. Белые зигзаги, змеившиеся на беспросветных красно-чёрных погонах, магнитом притянули взор.
Окончивший ускоренный курс Чугуевского военного училища немногим более пяти лет назад, сейчас он должен был ходить в поручиках. Но это в обычное время, а ему выпало жить в особенное.
Когда спасовал́ и убелённые сединами генералы с академическим образованием, на авансцену гражданской войны вышли дерзкие самородки в обер-офицерских чинах, одним из которых был Скоблин. В боевой работе, помимо исключительной личной доблести, он обнаружил умение стремительно принимать верные, зачастую нетрафаретные тактические решения. Последовательно пройдя ступени командира роты, батальона, полка и бригады, доказал, что способен на большее. Поставленный (не без сомнений!) во главе дивизии оказанное доверие оправдал. Маститые полководцы Добрармии вынуждены были признать, что молодой офицер наделён оперативно-стратегическим даром.
Столь резвому карьерному росту недоброжелатели, которых хватало, находили иные объяснения. По их мнению, главные таланты старшего корниловца заключались в способности изощрённо интриговать и шагать по головам сослуживцев. Хула́ до ушей Скоблина доходила, он, разумеется, злился. Оправдывался перед собой: «В том, что я не даю затереть себя в угол и грамотно преподношу свои заслуги, ничего нет от лукавого!»
Новоиспечённый генерал озорно подмигнул отражению в зеркале. Мог ли кто вообразить, что он – сорвиголова, голубятник и второгодник из уездного малороссийского городка – станет знаменитым военачальником?
Тем же приказом был произведён в полковники капитан Капнин. К повышению в чине начштаба Корниловской дивизии представлялся ещё полгода назад. Покойный генерал Тимановский подписал представление вскоре после взятия Курска. Бумаге не дал ход генерал-квартирмейстер ПлющикПлющевский, точивший зуб на Капнина за его ершистый характер.
Своим первым кадровым распоряжением новый главком дал понять, что не намерен уподобляться предшественнику и чахнуть над генеральскими погонами на манер царя Кащея. Самоотверженные, стойкие борцы с большевизмом будут награждаться сообразно заслугам! В связи с тем что выбор стимулов ограничен, чинопроизводство остаётся самым действенным из них.
Критиканы расценили поощрение ударников как гонорар за их роль в смещении с должности генерала Деникина. Слухи приписывали корниловцам попытку переворота. Якобы в Новороссийске они не только вынашивали замысел убить генерала Романовского, но и пытались обманом заступить в караул вместо англичан, охранявших главнокомандующего ВСЮР, для ареста последнего.
На историческом совещании в Большом дворце Скоблин и его командиры полков вели себя индифферентно. В преданности Деникину, как дроздовцы, не клялись. Троекратное «ура» в его честь не кричали. Их холодность сказала не меньше, чем эмоциональный призыв моряков о передаче власти барону Врангелю.
Однако назвать приказ несправедливым язык не поворачивался даже у хулителей. Корниловцы – старейшая добровольческая часть. Кого ставить во главу наградного списка, как не их? Во время эвакуации Новороссийска дивизия Скоблина шла с боями в арьергарде. Защищала подступы к порту, несла потери, когда все остальные, охваченные кто сумятицей, а большинство – животной паникой, спешно грузились на суда.
До подписания приказа о производстве главком наведался в Симферополь, где провёл смотр ударному соединению. Увиденным остался доволен. Экипировка, вооружение, выправка и строевая дисциплина корниловцев были на высоте. Они даже умудрились перевезти морем два орудия с запряжками [66].
Полки прошли торжественным маршем, и Врангель выступил перед ними с речью, в которой взял на себя обязательство:
– Я с честью выведу вас из создавшегося положения!
Он сказал те же слова, что и Деникин, но поданы они были иначе.
Барон выглядел чрезвычайно эффектно. На голову выше всех, стройный, как кипарис, он был затянут в чёрную черкеску с мягкими серебряными погонами и изящным кинжалом на поясе. Низкая смуш́ ковая папаха, тоже чёрная, была надета бодро, той особой манерой, что в гвардейской среде именовалась «строгой щеголеватостью». Разница в возрасте у главкомов составляла шесть лет, однако могло показаться, будто седобородый тучный Деникин годится своему преемнику в отцы.
Громовой голос Врангеля летал над замершим плацем. Барон говорил с войсками кратко и ясно. Этим он также отличался от Деникина, любившим выстраивать сложные вербальные конструкции.
Уверенный в себе, главнокомандующий сумел внушить надежду подчинённым. Его речь заметно взбодрила ударников, многим положение перестало казаться безнадёжным.
Десять дней пребывания в Крыму позволили Скоблину укрепить дивизию и в основном за счёт расформированных частей.
Наиболее крупным было пополнение из остатков Кавказского стрелкового полка. Полсотни бойцов во главе с полковником Бржезицким влилось во второй Корниловский полк. Бржезицкий был офицером из кадровых. Ставить такого на роту казалось неразумным, тогда как должности комбатов были укомплектованы. Пашкевич временно прикрепил Бржезицкого к штабу, учитывая его большой опыт организатора. Кроме того, полковник обладал каллиграфическим почерком.
– Поручаю вам, Александр Иосифович, ведение журнала боевых действий. Давно пора привести документацию в порядок, – Пашкевич облёк распоряжение в форму, необидную для вчерашнего командира полка.
Единичные пополнения поступали из разных мест. Корниловцам давно казалось, что с красными дерутся только они, да ещё марковцы, дроздовцы и алексеевцы, а тут объявилась целая орава других частей. Названия некоторых звучали экзотически. Сводный Туркестанский полк, Туземный конный полк, Виленский полк, пулемётные курсы при Британской миссии, семнадцатый инженерный отряд, комендатура города Ялты и прочая, и прочая.
Одни бойцы вливались в строй, другие его покидали. Возобновились факты дезертирства. Помимо новеньких, в горы бежали мобилизованные на материке и там же поставленные в строй пленные. Серьёзный урон продолжала наносить эпидемия тифа.
Части в итоге оставались небольшими по численности. В них вновь сделалась заметной офицерская прослойка. Сейчас она составляла до половины личного состава. Особенно много господ офицеров было в первом полку.
Затянувшееся до неприличия любование погонами прервал Капнин:
– Разрешите, ваше превосходительство?
– Слушаю! – Скоблин отвернулся от зеркала.
Поспешность, с которой он это сделал, вышла несолидной для обладателя генеральского чина.
– Командиры полков поздравить прибыли.
– До вечера не дотерпели?
На девятнадцать ноль-ноль был назначен праздничный ужин. Обстановка не благоволила шумным застольям, но повод выдался веский. Проигнорировать его было преступно.
Скоблин метнул взгляд на погоны начальника штаба. Порядок, успел поменять на полковничьи.