Институты и этногенез. Институциональное воспроизводство этнической идентичности в локальных сообществах

Методологические различия между примордиализмом и конструктивизмом невозможно приравнять к компаративным различиям между объективной и субъективной трактовками этногенеза. Анализом «объективных» элементов в этногенезе могут заниматься и примордиалистские, и конструктивистские теории. Убежденность конструктивистов в «воображаемом» характере происхождения этноса не означает, что этногруппа является таким же воображаемым объектом и по своим социальным действиям. Таблица умножения тоже носит воображаемый характер искусственной конструкции, в природе аналога ей не существует. Тем не менее, она объективна, это не проблема языка, стереотипов, психологических иллюзий или внутренней интерпретации. Нельзя сказать, что созданная для удобства и облегчения экономических взаиморасчетов, она не связана с окружающей реальностью, поскольку в определенной степени она направляет и определяет поведение человека. В самой таблице умножения как совокупности алгебраических закономерностей нет ничего такого, что указывало бы на возможность ее социального использования. Тем не менее, ей присуща определенная «социальная нагрузка», поскольку ее знание облегчает интерперсональные коммуникации в некоторых случаях. Или другой сконструированный пример: «святая вода — качество святости придано воде человеком, и оно может быть воспринято только человеком»69.

Хотя примордиальные положения часто применяются этнонационалистами в субъективизации политических прав отдельных этносов, сложность использования собственных идеальных образов в конкретной политической деятельности обычно вынуждает примордиалистов опираться на исследование вопросов перцепции этнических идентичностей. То есть на исследование вопроса о том, разделяет или не разделяет человек некие этнические нормы и ценности, что в целом выступает предметом исследования как примордиализма, так и конструктивизма.

Но есть и различия. Во-первых, различия в методологическом понимании, т.е. в осознании невозможности идеально определить объясняющие модели с помощью любого отобранного набора данных. Конструктивистская концепция основывается на понятийном аппарате позитивистской социологии или, точнее, на понятиях и методах, заимствованных из естественных и технических наук. С позиций позитивистской методологии идентичность изначально представляет собой искусственную конструкцию.

Современное конструктивистское понимание этногенеза основано как на представлениях о внешней среде — целенаправленном факторе эволюции и вере в человеческую способность осознанно контролировать общественную жизнь и природную среду, так и на постмодернистской изменчивости и неопределенности.

Подчеркивая важность субъективного восприятия анализируемой реальности, пересматривая традиционный социологический предмет и используемые методы его анализа в соответствии с постмодернистским изменением задач и роли социологии как науки, постмодернисты отрицают наличие любых «объективных» социологических категорий, будь то классы, социальные группы или этносы. Как говорил Э. П. Томпсон: «Классы не существует, а делаются в повседневной практике». Еще радикальнее эту мысль высказывал Пьер Бурдье: «Социальные группы возникают, когда их существование проговаривается вслух». Иными словами, даже разговор об этничности влияет на протекание этнических процессов, из чего, по мнению французского социолога, следует, «что человеческие действия — это скорее конструирование, чем реакция (или механический отклик), и строится оно, как правило, в сложном взаимодействии». Двойственный характер конструктивизма хорошо показан в следующем высказывании П. Бурдье: «этнические группы, как и всякие социальные группы, существуют в двух планах одновременно: „на бумаге“ (как теоретический конструкт) и „на деле“ (как часть социальной практики). Они реальны благодаря воспроизводству веры людей в их реальность и институтам, ответственным за воспроизводство этой веры»70.

Конструктивизм рассматривает этнос как искусственно созданную теоретическую и интерпретационную конструкцию, а этногенез — как порождение внешних ситуационных вызовов и механизмов одновременного включения и исключения, создающих сознательный и стратегический доступ к наградам и позитивным благам для одной группы и отрицающий их для другой или других. Если изменяется внешняя ситуация, то трансформируется и поведение, и идентичность человека. Тем не менее, возможности этнического конструирования не беспредельны. «Ни теоретик, ни практический политик не может сконструировать «что угодно» и «неважно каким способом»71.

Еще одно различие заключается в представлениях об устойчивости этногенеза. Для примордиалистов поменять этничность очень сложно, с практической точки зрения даже невозможно, поскольку этногенез, создающий иллюзию «контролируемой устойчивости» и воплощающий стремление человека контролировать привычную среду, является комплексным биосоциальным процессом, для реализации которого требуется много времени.

Подчеркивая важность политического манипулирования в формировании этноса, конструктивисты, исследуя социальный контекст, на фоне которого происходит этническая идентификация, напротив, считают, что хотя этноидентичности «кристаллизуются» в обществе, индивиды могут легко изменить этнопринадлежность. Как говорил Дж. Джиллис: «… идентичность не является фиксированным предметом, а скорее репрезентацией или конструированием реальности, субъективным, а не объективным феноменом»72.

В этой связи Р. Дженкин вводит различия между «номинальной» или «виртуальной» и «фактической» или «реальной» идентичностями73, а Б. Бонка предлагает использовать понятие «амбивалентная этничность»74, с учетом которого этногенез рассматривается как «двуликий Янус» с примордиальными и конструктивистскими элементами.

По мнению французских социологов, существует определенная «социальная сущность», которая в некоторых ситуациях выражается в виде социальной группы или политической партии, а иногда — в виде этноса, причем одним из главных факторов подобного «выражения» является стратификационная природа конкретного государства: «В некоторых из этих государств имелись „сословия“ — т.е. категории лиц, обладавшие наследным социальным статусом „благородные“, „простолюдины“, „ремесленники“, „рабы“, в других были „этнические группы“, т.е. категории населения, различия в наименовании которых указывали на предполагаемое различие в происхождении»75. Кроме того, во многих государствах признавалась особая этническая категория «неграждан», т.е. «иностранцев»76.

Конструктивисты подчеркивают «искусственный» характер этничности как некой социальной сущности, в которой раньше не было потребности, а потом под влиянием изменения политической ситуации эта социальная потребность появилась. Эту мысль удачно выражает Элизабет Колсонс: «Многие молодые люди открыли свою принадлежность к этнической группе, когда посвятили себя делу африканской независимости… в Африке это был школьный учитель, интеллектуал. Именно он горел идеей продвижения своего собственного языка и культуры и чувствовал себя уязвленным любым успехом языка и культуры других групп внутри страны»77.

Эмпирические подтверждения манифестации этничности можно найти в исследованиях американских социологов, которые наблюдали за идентификационным поведением иностранцев в иноязычном окружении и нашли, что вначале они пытаются покинуть свои низкостатусные группы. Но затем иностранцы предпринимают индивидуальные попытки повысить статус этих групп, пытаясь сделать то, чем можно гордиться в глазах доминирующего этнобольшинства78.

В России переход на конструктивизм в 1990-е гг. в значительной мере был основан на идеологических и ценностных предпосылках. Конструктивистское восприятие этносоциального пространства, как пассивного объекта для политических манипуляций этноэлит, соответствовало методологической почве общественных наук, длительное время развивавшихся на концептуальной базе марксизма, в особенности представлений об активной преобразующей роли общественных субъектов, — несмотря на то, что сторонники конструктивизма в политических отношениях придерживаются либеральных ценностей.

В ценностном отношении конструктивисты полагали, что перефразируя Платона, хорошие люди не только поступают хорошо, но и думают хорошо. Но как определить, какие мысли являются хорошими, а какие нет? Нужно четко их классифицировать и запретить (либо, по крайней мере, ограничить циркуляцию и обсуждение как «аморальных» и «ненаучных») тех идей, которые не удовлетворяют критериям социального заказа.

Конструктивисты в России играют роль идеологических и эстетических «сторожей», которые заведомо уверены, что:

— В человеке больше социального.

— Биологическое в человеке либо плохо известно, либо сложно изучаемо — в любом случае, не имеет большого значения.

— Приоритет биологического над социальным всегда носит характер скрытого расистского или этноцентристского подтекста (к примеру, в форме антисемитизма или кавказофобии).

Хотя большинство примордиалистов не дают никаких оснований для подозрений в недобрых намерениях, для конструктивистов «биологическое» обычно связывается с характером политических отношений. Примордиальные аргументы, по мнению конструктивистов, направлены либо на доказательство какого-либо превосходства одной этнической группы по отношению к другим, либо предъявляемых обвинений в испытываемом ею культурном, политическом или экономическом вреде со стороны других этносов, либо и в том, и в другом одновременно. В конструктивистском понимании примордиализму достается роль «лженаучного» направления, которая в советское время отводилась генетике и кибернетике. Но весьма немногие из критиков примордиализма затрудняют себя тщательным изучением современных примордиальных теорий.

Биологическое связывают с политическим с тем же упорством, с которым правоверные нападают на еретиков, стремясь их уничтожить или, как минимум, изгнать. Одним из главных аргументов является «плохая» история биологии. Существует опасность того, что «вопросы наследственности с готовностью используются в качестве оправданий, и что эти оправдания препятствуют изменениям»79.

Однако исследование примордиальных факторов в этногенезе (инструментальное использование которых вполне возможно в политической практике, но не является обязательным) не всегда приводит к радикальным социально-политическим выводам и рекомендациям по этнической и расовой чистке нации. Подозрение в том, что если признать некие сущностные отличия между людьми, то оно непременно будет использовано для достижения и/или оправдания политического господства одного этноса над другими в логическом отношении не основывается на каких-либо убедительных аргументах. Такие предпосылки сами служат выражениями определенной идеологии, в лучшем случае — идеализации реальных социальных отношений и идентичностей.

Стремление «гуманизировать» природу человека берет свое начало еще в Средневековье, когда из благостных побуждений католические священники ставили под сомнение теории Н. Коперника и Г. Галилея, указывая, что именно на Земле произошли события, упомянутые в Библии, и поэтому невозможно утверждать, что наш мир — лишь один из миллиардов других миров. В XIX веке, стремясь обеспечить место повыше в биологической эволюции, гуманисты ставили под сомнение теорию Чарльза Дарвина: по-человечески понятно, что выводить собственное происхождение гораздо приятнее от Бога, чем от обезьяны. На рубеже XIX — XX веков на схожих «эстетических» основаниях критиковали мальтузианство, «механистическую» теорию З. Фрейда, «борьбу за существование» Л. Гумпловича, а также бихевиоризм.

Практически любая теория, изучающая или подчеркивающая бессознательные и/или биологические элементы в развитии человеческой личности, критиковалась как «примитивная». Такие критики забывают о биологической природе человека и его зависимости от природной среды (иногда конструктивисты вспоминают об этом, когда им самим приходится обращаться к врачу — если только не настаивают на «воображаемом» характере болезней). Как заметил Конрад Лоренц, возможно, «наши достижения в области кишечной хирургии основываются в значительной степени на том факте, что деятельность этих органов не вызывает никакого восхищения»80, а значит от «цензуры эстетики» можно отказаться.

Дж. Комарофф предпринял попытку объединить примордиализм и конструктивизм в форме «неоконструктивизма», консенсуальность которого может послужить «синтетической теорией» этногенеза. Французский ученый утверждает, что конструктивизм — это «не теория, а некоторое описательное утверждение о том, что политическое и культурное самоосознание является результатом человеческой деятельности»81.

С такой трактовкой вряд ли бы согласился Тишков В. А., который, выступая в поддержку развития проекта единой «российской нации», неоднократно указывал на неизбежность «ухода» этничности из социальной и политической жизни России. Этногенез при конструктивистском понимании — это сконструированный этноэлитами и временный по своему воздействию на остальной социум социальный феномен, ограниченный, например, трансформационным периодом. Этногенез для конструктивистов носит идеологический и/или политический характер и поэтому часто используется правящими элитами для реализации мобилизационных целей (к примеру, достижения региональной власти или получения каких-либо административных или финансовых преференций из федерального центра для развития этногрупп).

Конструктивисты полагают, что «процессы этнической мобилизации в рамках той или иной общественной системы могут начаться в двух случаях: когда доминирующая группа хочет утвердить свое господство над другими, вступившими в соревнование с ней группами, или, когда прежде угнетаемые этносы начинают требовать доступа к существующей структуре власти»82.

Известный приверженец символического интеракционизма Б. Лал назвала мобилизационное явление «этническим парадоксом». В полиэтнических обществах участие этногрупп в политической деятельности и подчеркивание групповой идентичности являются стратегическими социальными механизмами, которые обеспечивают максимально полное участие этих групп в экономической, политической и культурной жизни общества и коллективном распределении ресурсов, принадлежащих, в первую очередь, доминирующей этнической группе83.

С конструктивистской точки зрения именно социально-политическое окружение создает ситуацию, в которой в определенном интеракционном и рефлексивном контексте этноэлиты конструируют этноидентичность. Особое значение имеют «строительные блоки» (язык, культура, традиции и пр.), существующие в рамках этносоциетального ландшафта, которые позволяют этнопредпринимателям потратить относительное незначительное количество ресурсов для создания новой этноидентификационной структуры.

Сконструированная идентичность должна существовать до того, как ее выбирает человек. Первой проблемой конструирования является необходимость организации идентификационного материала, полученного из различных источников, в достаточно связанную между собой схему. Однако в процессе конструирования, будь то создание культурной идентичности или любого ее материального носителя, неизбежно возникает проблема огромного количества брака. С технологической точки зрения «побочный продукт» неизбежен. Чем сложнее объект конструирования, тем больше отбракованного материала придется впоследствии выбрасывать (а сконструированная идентичность по своей структуре сложнее любых материальных предметов). Конструирование — это процесс, в котором невозможно гарантировать успех и тем более, заранее его предсказывать. На каждую удачную конструкцию приходится множество ее менее удачных аналогов84, а инженерное развитие здесь часто происходит методом постепенного перебора всех имеющихся вариантов технологических решений. Обычно изготавливается опытный образец, который методом «проб и ошибок» доводится до заранее нужных параметров. Эта проблема решается достаточно легко в случае с материальными предметами. Но что делать, когда подобным «конструкторским браком» становится самосознание или самоидентификация отдельных людей или групп? Как должна быть построена вся деятельность по утилизации соответствующих отходов в построениях социальных конструктивистов? Возможно, идеологические проекты придется подвергать цензуре отдела технического контроля.

Иначе говоря, гарантировать успешность проектируемой конструкции невозможно даже в инженерных и технических науках. И это несмотря на их оснащенность новейшими методами технологического анализа, компьютерного прогнозирования и огромный массив накопленной информации, полученной опытным путем за последние полтора — два столетия. Тем не менее, при создании сложных конструкций неизбежно возникают ошибки.

Инженерные ошибки в проектируемых разработках встречаются чаще, чем это хотелось бы их создателям. Время от времени сложные архитектурные сооружения рассыпаются на части, а самолеты теряют управление и разваливаются в воздухе. Электронные схемы выходят из строя, бытовая техника — отказывается работать. Системы защиты ядерных реакторов — перестают действовать в самый ответственный момент. Можно ли ожидать, что сконструированные идентичности будут менее уязвимы в отношении возможных поломок (особенно, если принять во внимание более сложную структурированность человеческого сознания, относительно небольшую историю развития социальных наук, а также недостаточность и неточность методов их исследования)? И кто будет отвечать за неудачное вмешательство в человеческую судьбу на уровне отдельных групп или целых народов?

Конструктивизм поэтому довольно сомнителен. Помимо вышеперечисленных недостатков — своей неустойчивостью и даже ненадежностью. То, что один человек может создать, другой может также легко и разрушить. В психологии стадия конструктивизма — это период младенчества. Ребенок путем конструирования стремится убедиться в том, что он может контролировать внешнее окружение. Он хочет все потрогать и попробовать, если удастся — то и попытаться разрушить. Неумение различать живое и неживое — это результат неспособности расщеплять сознание и оказываться на месте объекта.

Здесь опять-таки возможна аналогия с физическими конструкциями, которые постоянно требуют ремонта и восстановления, и каждая из которых обладает собственной спецификой. Станок выпускает миллион деталей, и все-таки каждая из них будет отличаться от предыдущего элемента — хотя бы на одну миллионную часть.

Общественное развитие бесконечно, и очевидно рано или поздно появятся новые идеологи, стремящиеся сменить даже ту идентичность, которая сегодня ее создателям кажется идеальной. Невозможно считать, что одна конструкция может быть успешнее или удачливее, чем другие. Если конструктивизм не является «неравномерным», то по степени этой прочности, а именно, устойчивости к неблагоприятным внешним воздействиям и способности восстанавливаться после кризисных ситуаций, социальные конструкции должны быть примерно одинаковыми.

Как у механических систем у социальных конструкций существует предел прочности. Постепенно под воздействием агрессивной внешней среды накопленные микроскопические дефекты переходят в макроскопические и приводят к разлому. Искусственным социальным конструкциям не хватает внутренней стабильности, которая могла бы сопротивляться нарушениям прочности, то есть способности сохранять динамическое равновесное состояние или возвращаться в состояние равновесия после небольших деформаций, не разрушаясь под воздействием внешних сил, без существенных изменений собственных функций.

В технических науках для определения оптимальных параметров сохранения сначала выясняют, какие именно нагрузки действуют на рассматриваемую конструкцию или ее отдельный элемент. Затем вычисляют вызываемые ими деформации, устанавливают наступление предельного деформационного состояния, связанного с уровнем накопленной в единице объема потенциальной энергии деформации, определяют внутренние силы систем, способные сопротивляться внешним реакциям и сохранять прочность, жесткость и устойчивость в определенный конечный промежуток времени. Наконец, исследователи устанавливают наиболее неблагоприятные комбинации напряжений, вызывающие разрушение конструкции, что можно образно сравнить со смертью человека от множества травм и вызванных ими болезней, выбирают такие параметры системы, при которых деформации внутренних сил не превышают заранее высчитанных предельных значений. Большую роль при этом играют не только условия воздействия (характер нагрузок, временной режим, агрессивность внешней среды и т. д.), но и анализ структуры конструкции, которая может оказаться неоднородной и нестабильной.

В социальных науках расчет на конструктивную устойчивость невозможен. Такое положение объясняется тем, что общественные конструкции зависят от множества факторов, не всегда изученных и даже не всегда известных. В результате подобное конструирование должно носить, в сущности, бесконечный характер — с точки зрения жизни отдельного человека или даже этнической группы, а необходимость обеспечения приоритета именно своего варианта конструирования этнической идентичности неизбежно приведет к тому, что станут обостряться все вопросы, связанные с политической и социальной властью. Межэтническая борьба этим только усилится. Поскольку именно власть (причем власть полная и абсолютная) может гарантировать некоторую устойчивость для столь хрупких созданий человеческого разума как этноконструкций, подобно тому, как власть родителей или угроза применения наказания ими может удержать детей от разрушения песчаных замков, построенных на пляже кем-то другим. Сконструированная идентичность неизбежно предстанет в виде застывшего «музейного экспоната», сохранность которого будет наиважнейшей задачей. Однако тратить время и ресурсы на подобный постоянный надзор как-то не хочется. Для успешного социального и экономического развития общества это и не требуется.

Это не нужно и с психологической точки зрения. Человеческая психология просто не позволит воплотиться в сознании в устойчивом виде слишком большому количеству внешних конструкций, будь то конструкции идеологические, религиозные, культурные, символические, этнические и т. п. Идентичности, направленные на регулирование одного и того же набора бихевиоральных функций плохо соотносятся между собой. Любая новая идентичность может вступить в борьбу со старой формой самоидентификации. Иногда столкновения различных идентичностей в сознании отдельного человека могут привести к тяжелым социально-психологическим нарушениям.

Чем эффективнее средства убеждения, тем сильнее сомнения, возникающие в сознании человека. Всевозможные действия по упрочнению навязанной извне уверенности в новой идентификации приводят лишь к тому, что такие сомнения загонятся вглубь.

Чтобы сохраниться в ходе длительной эволюционной борьбы с внешними вызовами, сознание человека должно было выработать в себе механизмы борьбы с искусственными конструкциями и воздействиями. Иначе говоря, существуют объективные барьеры и ограничения на пути проникновению внешних конструкций: в сознание невозможно «запихнуть» все, что хочется или нравится. Подобной ситуации и не должно возникать, иначе психика человека была бы постоянно переполнена внешними конструкциями. Современные социальные психологи обычно указывают на то, что «восприятие — это вопрос не просто пассивного разрешения какому-нибудь органу — скажем, зрения или слуха — получать готовые впечатления извне, как палитра получает мазок краски, … обычно признается, что все наши впечатления с самого начала определены схемами». Люди организуют информацию, которую получают, в «паттерны, за которую мы, получатели, несем основную часть ответственности»85.

«Трансформационные издержки» смены собственной этнической принадлежности достаточно велики. В этих издержках и сложностях заключается большое эволюционное содержание. В противном случае люди меняли бы собственную идентичность слишком часто. По крайней мере, сразу вслед за появлением нового и более выгодного варианта этнической самоидентификации. Рынок идентичностей стал бы конъюнктурным, а обретение идентичности, говоря словами Джорджа Сороса, «следовало бы за тенденцией». Этот Сизифов труд сделал бы невозможным не только общественную и гражданскую жизнь как таковую, но и привел бы к серьезным и разрушительным проблемам психологического характера, многочисленным неврозам, синдромам и нарушениям. В условиях ограниченного объема памяти и когнитивных способностей, рассеянности внимания, а также наличия в сознании механизмов вытеснения и забывания, личность не может выдерживать психологические нагрузки, не опираясь на прошлый опыт и идентификационные навыки.