Деньги как инструмент развития

Исламский мир всегда располагал богатым набором торговых и займовых инструментов. Одним из таких была «суфтаджа» – по сути переводной вексель, позволявший передавать деньги из одного города в другой без перевозки металла. Также существовала «хавала» – перевод долга, этот инструмент стал основой неформальных платежных сетей, доживших до сегодняшнего дня. Однако одним из главных стал договор «мудараба» (иногда «кирад»), то есть товарищество, в котором один участник давал капитал, а другой вкладывал свой труд и предприимчивость, прибыль делилась в заранее условленной пропорции, а убыток нес тот, кто дал деньги. Этот договор позволял финансировать торговлю, не нарушая запрета на ростовщичество «риба», поскольку доход инвестора оформлялся не как процент на ссуду, а как доля в прибыли совместного дела (бизнеса).

Андре Удович, один из лучших знатоков средневекового исламского торгового права, подробно показал, что эта система партнерств была изощренной, гибкой и вполне дееспособной; и исламская торговля Средневековья никак не страдала от нехватки кредитных инструментов17.

Европейский же Запад обходил этот запрет несколько другими средствами, не менее остроумными. Главным из таковых стал переводной вексель «камбий». Устроен этот инструмент был следующим образом: купец в одном городе давал деньги банкиру и получал вексель, подлежавший оплате в другом городе, в другой валюте и через некоторый срок. Процент прятался в обменном курсе, по которому пересчитывались валюты туда и обратно, так что разница, фактически бывшая платой за пользование деньгами во времени, оформлялась как доход от обмена, а не как лихва. Существовал и итальянский аналог исламского товарищества – «коменда», также существовали и долевые компании, делившие прибыль. Иными словами, ни христианский, ни исламский запреты на процент не остановили процесса торгового кредитования. Обе цивилизации выработали законные обходные пути, обе финансировали торговлю, и обе давали капиталу доход. Запрет на лихву был препятствием для обеих примерно в равной мере, и в равной же мере обе его преодолели.

Тем не менее. Если запрет обходили и там, и там, то почему банк родился в одном мире и не родился в другом? Причина, на самом деле, лежит не в религиозном осуждении процента как такового (оно было общим), а где-то еще.

Флорентийское изобретение

Чтобы увидеть, что именно изобрела Италия, надо понять, чего не хватало всем кредитным правоотношениям – и исламским, и ранним европейским. Да, эти отношения связывали людей, но они не создавали организацию, которая переживала бы этих людей. Исламская мудараба или итальянская коменда заключались на одну сделку – на один караван или на один рейс. Как только сделка завершалась, – завершалось и товарищество, прибыль делилась, и участники расходились. И капитал не накапливался в долговечной структуре, а информация по сделке, репутация и связи не наследовались организацией просто потому, что организации как таковой не было. Были только люди и временные сделки между ними.

И вот Италия совершила прорыв в изобретении того, что смогло пережить своего хозяина. Флорентийская компания – «компанья» – из разового товарищества постепенно превратилась в долговечное предприятие с накапливаемым капиталом, способное действовать десятилетиями, переживать смерть и выход отдельных участников, расти и обзаводиться отделениями. Великие флорентийские компаньи XIV века – «Барди», «Перуцци», а позже компанья «Медичи» – были уже не товариществами купцов на одну сделку, а настоящими корпорациями в сегодняшнем смысле слова: с разветвленной сетью отделений по всей Европе, от Лондона до Леванта; с постоянным штатом управляющих и торговых представителей; с двойной бухгалтерией, позволявшей охватить единым взглядом дела всей сети; с приемом вкладов, выдачей кредитов и обслуживанием платежей через переводные векселя в масштабе целого континента. Рэймонд де Рувер, историк банка Медичи, и Ричард Голдтуэйт, историк флорентийской экономики эпохи Возрождения, описали эту конструкцию во всех подробностях: это были уже не ростовщики за столом с весами, а кредитные организации в полном смысле слова, прообразы современных банков18.

Каковы же были особенности этого изобретения?

Флорентийский банк был, во-первых, долговечен: он переживал отдельных партнеров и продолжал дело, накапливая капитал из поколения в поколение. Во-вторых, он не зависел от одного человека: дело принадлежало не одному хозяину, а целой корпоративной структуре, имевшей собственную систему управления и собственную логику. В-третьих, банк был способен к масштабированию и охвату смежных областей: отделения банка превращали разрозненные сделки в единую систему, а двойная бухгалтерия давала инструмент лучшего контроля над такой системой. Именно эти три свойства – долговечность, независимость от отдельных лиц и способность расти – и составляют существо организации-носителя, и именно их недоставало торгово-финансовым отношениям исламского мира. Италия изобрела не процент, который и так был, под видом обмена, и не кредит, который был везде, а организацию, способную пережить своего основателя и расти дальше. Это и есть рождение организатора-носителя – той самой переменной, упомянутой выше, которая и будет далее в истории важным фактором денежного развития нового мира.

Чего не хватило исламскому миру

Возникает вопрос, почему такой же организации не получилось в исламском мире, где торговля никак не была беднее, а кредитные инструменты ничуть не проще?

Лучший на сегодня ответ дал американский экономист Тимур Куран в книге, название которой переводится как «Долгое расхождение: как исламское право сдерживало Ближний Восток». И ответ его очень важен тем, что переносит причину с религиозной догмы на конкретные правовые институты19.

Куран перечисляет несколько правовых институтов, которые, не будучи прямыми указаниями в Коране, со временем все же сложились в исламском праве и, накапливая последствия столетие за столетием, помешали родиться такой долговечной организации.

Первый из таких институтов – наследственное право по исламу. В отличие от европейского, допускавшего сосредоточение наследства в одних руках, исламское право предписывало дробить наследство между множеством наследников в строго установленных долях. Само по себе это правило было благим и справедливым, оно защищало вдов, дочерей и дальнюю родню, однако для предпринимательского дела оно имело негативное следствие: накопленный капитал при смерти владельца дробился и рассеивался, а вместе с ним рассыпалось и предпринимательское дело.

Второй институт – само устройство товарищества: исламская мудараба прекращалась со смертью любого из участников сделки, что делало ее принципиально краткосрочной и не позволяло перерасти в долговечное дело.

Третий, и в рассуждении Курана важнейший, – отсутствие в исламском праве понятия корпорации как юридического лица. Исламское право признавало только живых людей и не признавало искусственного, бессмертного лица, то есть организации, которая существовала бы независимо от своих участников, владела бы имуществом, заключала бы договоры и продолжалась бы неограниченно долго. А без понятия корпорации не может возникнуть ни долговечный банк, ни акционерное общество, ни какой-либо другой организатор-носитель в контексте настоящей книги.

Конечно, у исламского мира был свой способ закрепить капитал надолго – «вакф», то есть благочестивый фонд, в который жертвователь мог навечно отдавать имущество на богоугодные или семейные цели. Вакф по-своему мог бы заменить корпорацию, так как создавал нечто, переживающее основателя. Однако заменитель этот был устроен прямо противоположно деловой коммерческой организации. Вакф обездвиживал капитал, намертво закрепляя его раз и навсегда за заданной определенной целью, которую запрещалось менять, тогда как банк, напротив, капитал мобилизует и перебрасывает туда, где он нужнее и прибыльнее. То есть вакф консервировал, тогда как банки и корпорации могли гибко оборачивать капитал. И там, где Европа выстраивала масштабируемые, эластичные торгово-коммерческие структуры, исламский мир все больше замораживал свое богатство в неподвижных благочестивых фондах. Тимур Куран особо подчеркивает, что ни один из этих институтов не был неизбежным следствием веры: это были просто со временем сложившиеся правовые решения богословов, которые, однажды закрепившись, сами себя поддерживали и накапливали последствия. Не запрет процента, а отсутствие корпорации, дробление капитала наследством и обездвиживание его в вакфах – вот что не дало родиться важному организатору в исламе.

Носитель как цивилизационная переменная

Так называемый «носитель» в контексте настоящей книги – это, конечно же, в первую очередь институт промышленной эпохи – какой-нибудь банк развития или иная организация, через которую проходит реализация или освоение денег с целью экономического развития. И такая долговечная организация позволяет накапливать капитал, знание и репутацию за пределами жизни одного человека и резко удешевляет транзакционные издержки по повторяющимся сделкам, заменяя разовый торг устойчивой структурой. Италия такую структуру построила, а исламский мир, при всем мастерстве своей торговли, остался в мире разовых договоров между смертными людьми. И когда столетия спустя пришло время промышленного рывка (в XIX веке), страны, унаследовавшие традицию долговечной деловой организации, оказались к нему подготовлены, а страны, такой традиции не имевшие, обнаружили, что им недостает не денег и не предприимчивости, а именно носителя – специальной организации, через которую капитал мог бы пойти в производство и далее преумножаться.

И здесь даже стоит заглянуть вперед. Когда в главе 8 будет разбираться рамка Гершенкрона, то станет понятно, что суть догоняющего развития состоит в способности выстроить специальный институт-мобилизатор, то есть такую организацию-носитель, которая способна аккумулировать разрозненный капитал и направить его в приоритетные отрасли экономики. Флорентийская компанья – дальний предок этого мобилизатора, его первая историческая форма, а германские и японские банки – его уже зрелые потомки. Отсутствие же носителя, будь то в исламском Средневековье или иных исторических примерах, раз за разом оказывается тем, что обрекает на неудачу даже самые богатые ресурсами и самые искушенные в торговле общества. Деньги – это как давление в трубе, а организация – сама труба; и те цивилизации, которые начали строить эту трубу первыми, смогли существенно опередить в своем развитии тех, кто этого еще не понял или не смог построить.

Оговорка автора

Однако несмотря на остроту заявленного выше, тезис книги не в том, что «ислам не дал родиться банку», а скорее в том, что «определенный набор институтов, сложившихся в исламском праве, затруднил формирование долговечной деловой организации».

Дело в том, что дорога, которую исламский мир не прошел, не была единственно правильной, а дорога, которую прошла Европа, не была безусловным благом. Партнерское, долевое финансирование, на котором стояла исламская торговля, – та же мудараба с ее разделением и прибыли, и убытка – обладает достоинствами, которых лишено процентное долговое финансирование европейского образца: оно разделяет риск, а не перекладывает его.

В Западной долговой системе заемщик обязан вернуть долг с процентом независимо от того, удалось предприятие или провалилось, и потому все риски лежат на нем, а вся финансово-экономическая система обрастает такими жесткими долговыми обязательствами, что в кризис все обрушивается цепной реакцией (например, глобальный кризис 2008 г.). В долевой же исламской системе инвестор и предприниматель делят и удачу, и неудачу; и фиксированного долгового бремени не возникает – система оказывается устойчивее (в ней меньше того горючего, из которого складываются долговые кризисы). Эта мысль лежит в основе современного исламского финансирования, и подробнее она разбиралась на материале кыргызских исламских банковских окон, хотя часто на практике партнерские инструменты часто вытесняются мурабахой, экономически близкой к обычному кредиту20.

О том же, какую цену заплатил мир (и еще заплатит) за долговую процентную модель финансирования, когда оторвался от производства и оброс спекулятивным долгом, будет подробно разобрано в главе о кризисе 2008 года (глава 17). Так что флорентийское изобретение, давшее миру банк, дало ему заодно и долговую хрупкость, а дорога, не пройденная исламским миром, вела, возможно, к менее динамичной, но и менее кризисной экономике. История, тем не менее, выбрала капиталистический динамизм.

Снова четыре переменные

Таким образом, из настоящей главы следуют три вывода.

Первый вывод: две цивилизации разошлись не из-за запрета процента, а из-за наличия или отсутствия носителя. Лихву запрещали и обходили обе цивилизации. Однако банк родился там, где изобрели долговечную организацию, не зависящую от отдельных людей и способную расти, и не родился там, чьи институты – дробление наследства, смертная мудараба, отсутствие корпорации, обездвиживающий вакф – такой организации сложиться не дали. Это самое чистое доказательство того, насколько важна третья переменная: при равенстве всех прочих условий решает носитель.

Вывод второй: носитель – это переменная довольно старая и цивилизационная, а не обязательно относящаяся к современной эпохе. Труба, по которой большой денежный капитал перетекал в большой бизнес, начала строиться в банковских домах Флоренции за пятьсот лет до первых универсальных современных банков. И наличие или отсутствие такого носителя с такой традицией и предопределило готовность общества к ускоренному развитию. Флорентийская компанья стала первым предком этой линии носителей, которая приведет мировую экономику к германским банкам и японским бизнес-группам «кейрецу» (подробнее в главе 8 ниже).

Третий вывод, и он очень важный: у каждого пути своя цена. Долговое процентное финансирование, рожденное Италией, дало современной капиталистической экономике невиданный динамизм, но в то же время и долговую хрупкость. Долевое же партнерское финансирование исламского образца было менее динамичным, но оказалось более устойчивым. Предметом настоящей книги является исследование, как кредит превращается в развитие, и потому неизбежно фокусируется на важности динамичной модели. Однако не стоит забывать, что у не пройденного исламским миром пути были свои достоинства, о которых мир, измученный долговыми кризисами, еще не раз вспомнит.

И последнее здесь. Две вышеотмеченные исторические цивилизации, одинаково торговые и одинаково связанные запретом на лихву, разошлись не оттого, что одна из них благочестиво чтила запрет, а другая лукаво его обходила, – обходили обе. Разошлись они оттого, что одна изобрела организацию, пережившую своего хозяина, а другая осталась в мире смертных людей и временных договоров между ними. Банк родился во Флоренции, а не в Каире, потому что во Флоренции сложился удачный носитель для капитала, а в Каире не сложился. Однако и это тоже очень важно, флорентийский банк постепенно превратился в такой институт, который не просто обслуживал торговлю, а начал ссужать деньги даже правителям целых государств. И это сращивание банковской организации с государственным долгом в особый самовозобновляющийся механизм сделают уже не в Италии, а на сыром острове у северных берегов Европы, в стране, которая в эпоху Медичи была глухой окраиной, а через три века станет хозяйкой мировых финансов. Следующая глава о Банке Англии.