Пленница клана Орков

Глава 6. АУДИЕНЦИЯ У ВОЖДЯ

Три часа в кузнице пролетели незаметно. Я била молотом по раскалённому металлу, который Торг подкладывал на наковальню, и с каждым ударом чувствовала, как тело вспоминает себя. Мышцы работали слаженно, ритмично; пот катился по спине и лицу, но усталости не было – только разогрев, только странное, почти животное удовольствие от физического усилия.

Торг почти не разговаривал. Он показывал, куда бить, – кивком, жестом, иногда коротким рыком. Я понимала его без слов. В какой-то момент я поймала себя на том, что улыбаюсь – глупо, без причины, просто от того, что тело делало то, для чего было создано.

Крату сидела у входа в кузницу, точила нож и болтала с кем-то из проходящих мимо орков. Я не вслушивалась – звон металла заглушал слова.

А потом звон стих. Торг опустил щипцы, вытер лоб и сказал:

– Хватит.

Я отложила молот. Руки гудели приятной усталостью.

– Ты не разучилась, – сказал Торг. – Голова, может, и пустая, а руки помнят.

– Спасибо.

Он не ответил – просто отвернулся к горну, и я поняла, что аудиенция окончена.

Я вышла из кузницы, щурясь от яркого солнца. Крату поднялась мне навстречу.

– Тебя Урга зовёт, – сказала она.

– Что?

– Вождь. Она прислала за тобой. – Крату кивнула в сторону большого дома с изображением оскаленной пасти. – Горш уже там.

Сердце пропустило удар – или мне показалось, что пропустило, в этом теле трудно было отследить такие мелочи. Но под рёбрами сжалось. Урга. Та самая, которая, по словам Крату, знает о «душах, пришедших издалека». Та самая, которая убила предыдущего вождя в поединке.

– Ладно, – сказала я. – Идём.

Дом вождя был самым большим в поселении. Он стоял на небольшом возвышении, и к нему вели выложенные плоскими камнями ступени. На столбах у входа висели черепа – звериные, с длинными клыками и ветвистыми рогами. Под крышей, на перекладине, сидела крупная птица – живая, с тёмным оперением и умными жёлтыми глазами. Она проводила меня взглядом, когда я проходила мимо.

Внутри было сумрачно и прохладно. Окна – узкие щели под потолком – пропускали полосы света, в которых танцевала пыль. Вдоль стен стояли стеллажи с оружием и свитками (свитки! значит, у орков есть письменность). В центре, на возвышении из тёмного дерева, устланном мехами, сидела она.

Урга Железная.

Она была старой – старой для орка, что означало, наверное, лет пятьдесят или больше, – но старость здесь была не увяданием, а уплотнением. Как будто время не разрушало её, а спрессовывало: мышцы стали жёстче, кожа – плотнее, взгляд – тяжелее. Её лицо было покрыто сеткой шрамов и татуировок – сложных, переплетающихся узоров, которые рассказывали историю, неизвестную мне. Волосы – совершенно седые, заплетённые во множество кос, унизанных костяными бусинами. Глаза – тёмно-янтарные, почти коричневые, с вертикальным зрачком, который, казалось, видит насквозь.

Одета она была в длинную тунику из тёмной кожи, расшитую металлическими пластинами. На плечах – наплечники, похожие на звериные черепа. На шее – ожерелье из клыков. Рядом с ней, на подставке, лежал огромный двуручный тесак – оружие, которое явно видело не один десяток битв.

У её ног, на низкой скамье, сидел Горш. Он бросил на меня короткий взгляд и снова уставился в пол.

Я остановилась в трёх шагах от возвышения. Крату осталась у входа.

– Зарга, – произнесла Урга. Её голос был низким, глубже моего, и звучал как трещина в камне – медленно, неотвратимо. – Подойди.

Я сделала шаг вперёд. Ещё один. Остановилась, не зная, куда девать руки.

– Садись, – она указала на шкуру перед собой.

Я села, скрестив ноги. Тело приняло эту позу как привычную – значит, прежняя Зарга уже сидела здесь раньше.

Урга смотрела не в глаза, а как будто сквозь, куда-то глубже. Мне стало не по себе. Я чувствовала, как её взгляд ощупывает что-то, чего я сама о себе не знала.

– Ты изменилась, – сказала она наконец.

Я не ответила. Память тела подсказывала: перебивать вождя нельзя.

– Твои глаза, – продолжала она. – Раньше в них был огонь. Теперь – зола. Но под золой что-то горит. Новая тяжесть. – Она наклонила голову чуть вбок, и её седые косы качнулись. – Ты знаешь, что с тобой произошло?

Я открыла рот – и закрыла. Что говорить? Что я умерла в Москве под колёсами грузовика? Что я вселилась в тело её соплеменницы? Что я понятия не имею, зачем я здесь и кто решил, что мне нужен второй шанс?

– Ты не обязана говорить, – сказала Урга, и в её голосе прозвучало что-то, чего я не ожидала. Тепло. – Я видела такое раньше. Аргарот – мир для тех, кто не завершил свой путь. Иногда сюда приходят души извне. Редко. Но приходят. Они находят тела, оставленные другими. И продолжают жить.

Пульс бился под языком. Она знала. Она правда знала.

– Ты... – начала я.

– Я не осуждаю, – перебила Урга. – Душа приходит туда, куда её ведут. Если твоя душа пришла в тело Зарги – значит, так было нужно. И телу, и тебе. – Она сжала губы. – Зарга была хорошей охотницей. Но она была... неполной. Она всегда смотрела куда-то вдаль, за лес, за горы. Как будто ждала чего-то. Может быть, она ждала тебя.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Я не знаю, почему я здесь. Я умерла. В моём мире. А потом – темнота, голос, и вот я здесь. – Я подняла руки, показала зелёные ладони. – В этом теле.

– Голос?

– Да. Он сказал, что у меня незаконченное дело. Но я не знаю, какое.

Урга кивнула – медленно, как будто услышанное подтверждало что-то, что она уже знала.

– У каждого, кто приходит сюда, есть дело. Ты узнаешь своё. Не сразу. Но узнаешь. – Она перевела взгляд на Горша. – Твой брат знает, что ты изменилась. Он не говорит, но знает.

Горш поднял голову. Встретился со мной глазами. И кивнул – коротко, скупо.

– Я знаю, – сказал он. – Мне всё равно, кто ты внутри. Ты – Зарга. Ты – моя сестра.

В горле что-то сжалось. Я заморгала, прогоняя неожиданную влагу из глаз.

– Спасибо, – выдавила я.

Урга подалась вперёд и упёрла руки в колени.

– Теперь слушай, – сказала она. – Ты – в клане Грош'Фанг. Это значит, что ты под моей защитой и под защитой каждого воина. Но это также значит, что у тебя есть обязательства. Клан – это семья. Семья не берёт – семья даёт. Ты получила тело, дом, еду, брата, который тебя защищает. Теперь ты должна дать что-то взамен.

– Что? – спросила я.

– Это ты решишь. – Урга откинулась назад. – Может быть, ты станешь охотницей, как раньше. Может быть – воином. Может быть – чем-то ещё, чего я пока не вижу. Но ты должна найти своё место. Клан не терпит пустых рук.

Я кивнула.

– Понимаю.

– Хорошо. – Она посмотрела на меня ещё раз, долгим, изучающим взглядом. – Я даю тебе время. Три луны. За это время ты освоишься, узнаешь клан, поймёшь, что ты можешь. А потом придёшь ко мне и скажешь, кто ты.

– Скажу, – пообещала я.

– Тогда иди. – Урга взяла с подставки тесак и положила его на колени – жест, означавший, что аудиенция окончена. – И помни: ты не первая душа, пришедшая в этот мир. И не последняя. Ты здесь, потому что заслужила второй шанс. Не потрать его зря.

Я встала. Поклонилась – тело само подсказало, как: правая рука к сердцу, голова опущена. Горш тоже поднялся и встал рядом со мной.

– Я присмотрю за ней, – сказал он Урге.

– Ты всегда присматривал, – ответила она. – Даже когда она была другой.

Мы вышли. За спиной остался сумрак дома вождя, а впереди – яркий день, шумный клан, новая жизнь. Горш шёл рядом молча, и только когда мы отошли достаточно далеко, сказал:

– Ты сказала ей правду.

– Да.

– Это хорошо. – Он потер большим пальцем костяшку на ладони. – Урга не любит ложь.

– А ты?

Он остановился. Посмотрел на меня. В его жёлтых глазах мелькнуло непонятное выражение.

– Я люблю тебя, – сказал он. – А ложь или правда – это неважно.

И пошёл дальше, оставив меня стоять на утоптанной земле с открытым ртом.

Глава 7. ПЕРВАЯ НОЧЬ

Остаток дня прошёл в делах. После кузницы меня отправили помогать Крату с травами – она оказалась не просто знатоком, а чем-то вроде кланового лекаря: собирала травы, сушила их, делала настойки и мази. Я перебирала пучки каких-то душистых растений, связывала их бечёвкой и развешивала под крышей сушильни – маленького домика рядом с кузницей, где было тепло и сухо от жара горна.

Крату болтала без умолку. Она рассказывала о свойствах трав – эта для заживления ран, эта от лихорадки, эта от женских болей, эта для крепкого сна. Я слушала вполуха, запоминая главное. В голове всё ещё звучали слова Урги: «Ты должна найти своё место». И слова Горша: «Я люблю тебя, а ложь или правда – это неважно».

Он сказал это так просто, что я чуть не пропустила смысл. «Я люблю тебя». Не как женщину. Не как шаг'ра. Как сестру. Как ту, кого он защищал всю жизнь. И ему было всё равно, что внутри меня – душа Александры Морозовой из Москвы, которая две недели назад не знала о существовании орков. Для него я была Заргой. Его сестрой. Его семьёй.

Это было странно. И неожиданно тепло.

К вечеру, когда солнце начало садиться за лес, я почувствовала усталость. Настоящую, физическую – ту, что приходит после долгого дня работы. Мышцы ныли, но приятно, как после хорошей тренировки. Я поужинала с Крату и Горшем у общего костра – мясо, запечённое в углях, какие-то коренья, густое травяное питьё, отдалённо напоминавшее чай. Потом Горш ушёл к воинам, Крату убежала к своему «одному охотнику», а я осталась одна.

Я вернулась в свой дом.

Тот самый дом, который принадлежал прежней Зарге. Я ещё не до конца освоилась здесь, но уже знала расположение вещей: сундук с одеждой у северной стены, оружие на крюках у восточной, подушки и меха для сна у очага. В углу стоял маленький алтарь – каменная плита с вырезанным символом клыка, перед ней лежали дары: сушёные ягоды, клочок меха, маленький костяной нож. Духи предков? Боги? Я не знала, но решила не трогать – из уважения и к прежней Зарге, и к неведомым силам этого мира.

Я села у очага. Подбросила дров – огонь вспыхнул, и резные стены ожили пляшущими тенями. И начала думать.

Впервые за два дня – по-настоящему думать, без помех, без чужих голосов, без необходимости отвечать на вопросы и притворяться, что всё в порядке.

Я – Александра Морозова. Двадцать семь лет. Дизайнер интерьеров. Выпускница МАРХИ. Владелица ипотечной двушки на «Юго-Западной». Дочь Елены Викторовны, которая звонила по выходным и спрашивала о личной жизни. Владелица кошки Сметаны – трёхцветной, наглой, которая спала исключительно на моей подушке. Я любила фильмы Тарантино, терпеть не могла манную кашу, боялась стоматологов и никогда не прыгала с парашютом.

Я умерла.

Эта мысль наконец дошла до меня во всей своей полноте. Я умерла на мокром московском перекрёстке, под колёсами грузовика, который летел на красный. Моё тело – человеческое тело, с родинкой на левом плече и шрамом от аппендицита, – разбилось вместе с машиной. Мама, наверное, уже всё знает. Квартиру заберёт банк. Кошку заберут соседи – или мама: она обещала. Проекты передадут другим дизайнерам. Жизнь Александры Морозовой закончилась.

Я заплакала.

Слёзы пришли неожиданно – просто потекли по щекам, горячие, крупные. Я не сдерживала их. Сидела у огня, в чужом теле, в чужом мире, и плакала – о себе, о маме, о кошке, о несделанных делах, о несбывшихся мечтах, о том, что так и не съездила в Австралию. О том, что последний роман закончился полтора года назад глупой ссорой из-за немытой посуды. О том, что я так и не сказала папе, что люблю его, до того, как он ушёл к другой семье.

Я плакала, и слёзы капали на мои зелёные руки – солёные, человеческие. Или оркские. Какая разница.

А потом слёзы кончились.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони и глубоко вздохнула. В груди было пусто – но не давяще, не тоскливо. Просто пусто. Как в комнате, из которой вынесли старую мебель. Можно ставить новую.

Я начала исследовать своё тело. Нет, не так: не эротично и не из праздного любопытства. Скорее так, как осматривают инструмент, который достался по наследству. Я трогала свои руки – мышцы, сухожилия, выступающие вены. Сгибала пальцы – они слушались идеально, с какой-то животной точностью. Провела ладонями по плечам, по груди, по животу – под кожей перекатывались мышцы, плотные, мощные. Я не была культуристкой – я была хищником. Тело, созданное для бега, боя, выживания.

Я тронула свои клыки – провела кончиком пальца по острию. Острые. Ими можно было рвать мясо. Ими можно было убивать. От этой мысли мне стало не по себе – и одновременно тяжесть под рёбрами отозвалась глухим, древним эхом. Тело помнило. Тело знало.

Я осмотрела татуировки, которые достались мне от прежней Зарги. На левом предплечье – сложный геометрический узор, знак охотницы. На правом плече – стилизованная птица, парящая над лесом. На внутренней стороне запястья – маленький символ, похожий на руну: может быть, имя, может быть, оберег. Эти знаки были частью меня теперь. Я не выбирала их, но они были здесь – и мне предстояло решить, что с ними делать.

Я потрогала свои волосы – жёсткие, густые, тёмно-рыжие. Заплела их в неуклюжую косу – пальцы помнили движения, хотя я сама их не знала. Потом разделась – полностью, впервые, – чтобы увидеть всё тело.

В очаге горел огонь. Я стояла в его свете и рассматривала себя.

Я была красивой.

Не в человеческом смысле – в человеческом смысле я была чужой, зелёной, клыкастой. Но в смысле этого мира – да. Тело было пропорциональным, сильным, с выраженной талией и широкими бёдрами. Грудь – полная, но не чрезмерно. Ноги – длинные, с рельефными мышцами. Шрамов почти не было – только пара старых отметин на рёбрах, видимо, от охоты. Кожа была гладкой, тёплой на ощупь, и в свете огня отливала золотисто-зелёным.

Я – орчиха. Красивая орчиха. И это – моё тело. Теперь моё.

Я оделась. Легла на меха, укрылась одеялом из мягкой шкуры. Уставилась в потолок, где плясали тени от огня.

В голове роились мысли – но теперь они были не паническими, как в первый день, а спокойными, аналитическими. Я вспоминала свои проекты в Москве. Как я заходила в пустую квартиру – голые стены, бетонная коробка – и начинала с инвентаризации. Что есть? Какие ресурсы? Какие ограничения? Что можно использовать? Что нужно заменить?

Здесь то же самое. У меня есть тело – сильное, выносливое, с набором вшитых навыков. У меня есть клан – семья, которая меня приняла, не задавая лишних вопросов. У меня есть Горш – брат, который будет защищать меня даже ценой жизни. У меня есть Крату – подруга, которая готова объяснять, помогать, смеяться надо мной и вместе со мной. У меня есть время – три луны, данные Ургой, чтобы найти себя.

И у меня есть вопрос. Тот самый, который я не могла выкинуть из головы: зачем я здесь? Какое «незаконченное дело» привело меня в этот мир?

Может быть, дело в том, чтобы просто жить. Не выживать – а жить. По-настоящему, полной грудью, не откладывая на потом, не соглашаясь на меньшее из страха перед большим. В прошлой жизни я была хорошим дизайнером, но плохим человеком для себя. Я работала по двенадцать часов, не оставляя времени на друзей, любовь, путешествия. Я красила чужие спальни, но моя собственная была пустой.

Может быть, здесь я научусь обустраивать свою.

С этой мыслью я закрыла глаза. За окном стрекотали ночные насекомые – звук, похожий на цикад, но ниже, ритмичнее. Где-то далеко ухал кто-то крупный – может быть, сова, может быть, что-то совсем иное. Лес жил своей жизнью, и эта жизнь больше не пугала меня. Она была чужой – но уже не враждебной.

Я заснула.

Мне снилась Москва. Только теперь она была странной – как будто наложенная на лес Аргарота. Небоскрёбы стояли среди деревьев. Машины ехали по тропам. В метро горели костры, и орки сидели на скамейках, держась за руки. А я – я стояла на перекрёстке, том самом, и ждала зелёного света. Но светофор горел жёлтым – и продолжал гореть, и продолжал, и продолжал.

Я проснулась до рассвета. В доме было темно – очаг почти погас. Я подбросила дров, раздула огонь и села, скрестив ноги.

Решение пришло не как вспышка. Скорее как тихий щелчок, как деталь конструктора, которая встала на место.

Я останусь здесь. Я буду жить здесь. Я стану Заргой – не притворяясь, не играя роль, а по-настоящему. Александра Морозова умерла – да покоится с миром. Зарга из клана Грош'Фанг родилась – и ещё поживёт.

Но я не буду просто Заргой. Я буду Заргой, которая помнит. Которая знает два мира. Которая понимает людей – и орков. Может быть, в этом и есть моё «незаконченное дело»? Может быть, я здесь для того, чтобы стать мостом? Или для того, чтобы понять что-то, чего не поняла там?

Я не знала. Но я решила узнать.

За окном начало светать. Я вышла наружу, на прохладный утренний воздух. Лес стоял в тумане – молочном, густом, подсвеченном розовеющим небом. Где-то пела птица – странным, переливчатым голосом, не похожим ни на одну земную.

Я вдохнула полной грудью – запах трав, дыма, влажной земли. И улыбнулась.

– Ладно, Аргарот, – сказала я вслух. – Давай посмотрим, что ты мне покажешь.

Глава 8. НЕЛОВКОЕ УТРО

Утро началось с Крату.

Она ворвалась в мой дом, когда я только успела умыться, – без стука, без предупреждения, с дымящейся кружкой в одной руке и свёртком в другой.

– Вставай! – объявила она. – Ты проспала всё на свете. Совет клана через час, а ты ещё не ела, не причёсана, и вообще!

– Какой совет? – я вытерла лицо и повернулась к ней.

– Общий совет клана. Собирается раз в десять дней. Обсуждают охоту, войну, новости, споры. Все воины идут, все охотники, все старшие. Урга сказала, чтобы ты была. – Крату сунула мне кружку. – Пей.

Я отхлебнула. Горячее, горьковатое, со странным пряным привкусом – местный аналог кофе, решила я. Или чая. Или того и другого.

– А почему я должна быть?

– Потому что ты – Зарга. Дочь клана. Сестра Горша. Ученица охотницы в прошлом. И вообще. – Крату развернула свёрток – в нём оказалась одежда. – Вот. Это я вчера взяла у Ругны. Её дочь выросла, а ты как раз... ну, у тебя же ничего нет.

Одежда была новой – вернее, новой для меня. Кожаные штаны, мягкие, хорошо выделанные. Широкая туника тёмно-зелёного цвета, с вышивкой по вороту. Пояс с металлическими вставками. Я переоделась при Крату – она даже не подумала отвернуться, и я вдруг поняла, что здесь это нормально. Тело есть тело. Чего его стесняться.

– Отлично, – Крату оглядела меня критически. – Теперь причешись. Косу заплетай потуже – на совете не место распущенным волосам.

– Почему?

– Традиция. Распущенные волосы – это для дома. Или для шаг'ра. – Она усмехнулась. – Хотя для некоторых шаг'ра – это всегда.

Я заплела косу, насколько смогла, – получилось не так ровно, как у Крату, но сносно. Потом мы вышли.

Совет проходил на площадке у дома вождя. Там уже собралось несколько десятков орков – мужчины и женщины, в основном старшие, с татуировками и шрамами. Воины стояли отдельной группой – я заметила Нарга, высокого орка с суровым лицом и множеством татуированных клыков на плече. Рядом с ним – несколько воинов помоложе. Горш был среди них – он стоял чуть поодаль, но, увидев меня, едва заметно кивнул.

Я встала рядом с Крату, у края площадки. Постаралась быть незаметной – что было трудно с моим ростом и ярко-зелёной кожей.

Урга вышла из дома последней. Она села на своё возвышение, положила тесак на колени и обвела собравшихся взглядом. Гул голосов стих.

– Клан, – сказала она, и это слово прозвучало как приветствие, как напоминание, как приказ. – Начинаем.

Совет длился около часа. Обсуждались вопросы, которые для меня были новыми, а для клана – рутинными. Охотничьи угодья: дичь уходит на север, нужно переносить ловушки. Военные новости: армия людей снова продвигается, несколько пограничных деревень разрушены. Споры: двое охотников не поделили трофей, Урга выслушала обоих и вынесла решение – трофей принадлежит тому, кто нанёс последний удар. Припасы на зиму: зерно и мясо заготовлены, не хватает целебных трав – Крату нужно больше помощников для сбора.

Я слушала и впитывала. Это была не просто сходка – это был механизм. Клан работал как сложный организм, где у каждого была функция.

Потом Урга подняла руку – и все замолчали.

– Ещё одно, – сказала она. – Многие знают, что Зарга вернулась. Она была ранена, долго лежала. Теперь она с нами. – Урга посмотрела на меня, и десятки глаз повернулись следом. – Она будет искать своё место. Пока – она помогает Крату с травами и Торгу в кузнице. Если кто-то хочет взять её в ученики – говорите.

Тишина. Потом поднялся Нарг.

– Я слышал, она была на охоте, – сказал он. Голос у него был резкий, отрывистый. – Говорят, убила зверя. Это правда?

Я не поняла, о чём он. Но Крату пихнула меня локтём и прошептала:

– Тот кабан, полгода назад. Ты завалила его одна. Вспоминай!