Все могло быть неплохо

Глава 4

Следующие полтора месяца прошли быстрее, чем мне хотелось бы.

Июнь наступил незаметно. Сначала я просто чаще открывала окно во время работы, потом начала выходить на улицу после шести, а потом вдруг обнаружила себя на смотровой площадке с телефоном в руке, фотографирующей очередной закат так старательно, словно от этого зависело состояние мировой культуры.

Москва летом умела быть убедительной. Днём она всё ещё шумела, пылила, ругалась машинами и людьми, но к вечеру становилась мягче. Дома ловили на окнах золотой свет, небо вытягивалось над крышами длинными розовыми полосами, и даже самые обычные улицы начинали выглядеть так, будто им дали шанс на приличную биографию.

Я гуляла без особого плана. Могла выйти за кофе на вынос, пройти одну станцию пешком, потом ещё одну, потом свернуть к воде, подняться куда-нибудь повыше и зависнуть там минут на двадцать, делая фотографии. Закатов у меня накопилось столько, что телефон уже почти наверняка считал меня человеком с проблемами. Кто бы знал, сколько одинаково прекрасного неба я хранила на Яндекс Диске, аккуратно складывая в папки то, что нормальный человек давно бы удалил.

Но нормальные люди вообще многое делают странно.

С Даней мы тоже стали чаще гулять. Он писал после работы короткое «кофе?» и через полчаса уже ждал меня где-нибудь у метро, высокий, худой, с этим своим вечным видом человека, который вышел не просто на улицу, а слегка украсить городское пространство. Мы брали кофе на вынос, шли по бульварам, спорили о еде, офисе, чужой одежде и о том, является ли мой отказ от лишних социальных активностей характером или диагнозом.

Иногда мы фотографировали друг друга. Даня делал это раздражающе хорошо, выбирая момент так, что на снимках я выглядела спокойной, уверенной и даже местами довольной жизнью. То есть человеком, которого, по моим данным, в тот период не существовало. Я снимала его в ответ, чаще всего исподтишка, когда он поправлял волосы, смотрел на витрину или закатывал глаза на очередную мою фразу. Потом отправляла ему фотографии с подписями, после которых он обещал больше никогда со мной не гулять.

Обещания, к счастью, выполнял так же надёжно, как большинство проджектов оформляет вводные.

Работа тем временем шла своим ходом. Задачи сменяли друг друга, клиенты хотели понятнее, быстрее, проще и желательно без неприятного этапа, на котором нужно что-то менять. Я писала отчёты, смотрела прототипы, ходила на созвоны и всё чаще ловила себя на мысли, что делаю это уже с внутренним запасным выходом.

Яндекс всё-таки прислал оффер.

Письмо пришло в будний день, между двумя рабочими задачами и сообщением от проджекта, который снова хотел «чуть-чуть расширить исследование», не расширяя сроки. Я открыла письмо, прочитала его один раз, потом второй, потом встала, дошла до кухни, налила воды и прочитала ещё раз.

Цифры были на месте. Условия тоже. Дата выхода обсуждалась.

Мы договорились на середину июля.

До этого мне предстояло поговорить с руководителем, написать заявление, отработать положенные две недели и вести себя как взрослый профессиональный человек, уходящий спокойно и без выражения лица «ну наконец-то». Последнее, как обычно, казалось самой сложной частью процесса.

На фоне всего этого корпоратив стал выглядеть ещё более лишним. Я уже почти решила отказаться, придумав достаточно вежливую формулировку, чтобы никто не полез уточнять, что именно случилось с моей способностью приехать в субботу за город и радоваться командному взаимодействию.

Даня, разумеется, вмешался.

Он сказал, что нельзя уходить из компании без финального выездного пиздеца. Я сказала, что очень даже можно, особенно если у человека есть дом, плед и остатки уважения к себе. Даня ответил, что уважение к себе мы обсудим после бассейна.

Бассейн стал главным аргументом. Точнее, не сам бассейн, а возможность несколько недель подряд обсуждать, будет ли он вообще, стоит ли брать купальник и кто первым совершит ошибку, полезши туда после вина.

В какой-то момент я поняла, что уже не спорю, ехать или нет. Я спорю только о купальнике. Это был плохой знак.

За это время в моей жизни появился тот самый «полосатый свитер», почему-то очень не нравившийся Дане.

Сначала он существовал исключительно в пересказах. Новенький. Тот, который ходит мимо его стола. Тот, у которого нормальные волосы. Тот, который однажды пришёл в офис в полосатом свитере и тем самым, судя по реакции Дани, нарушил какой-то негласный договор между человеком, погодой и здравым смыслом.

Я, конечно, не могла не пользоваться ситуацией.

Однажды, когда мы шли по набережной с кофе, Даня снова упомянул новенького, уже безо всякой необходимости. Просто вставил его в разговор, как человек, считающий, что делает это незаметно.

— Может, дело не в свитере? — спросила я.

— А в чём?

— В конкуренции.

— Какой ещё конкуренции?

— За лучшую причёску в офисе.

Даня посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что сказала редкую глупость и он даже немного мной разочарован.

— У меня нет конкуренции.

— Конечно.

— Что «конечно»?

— Ничего. Просто человек, уверенный в себе, обычно не докладывает мне месяц про чужие волосы.

— Я не докладываю.

— Ты сам начал.

— Потому что он ходит мимо моего стола.

— С волосами.

— Ульяна.

Я улыбнулась в стакан с кофе. Полное имя означало, что попала.

Полосатый свитер оказался парнем по имени Артём. К концу своего второго месяца работы он добрался и до моего отдела. Он был проджектом, вёл крупного клиента и, когда клиенту не хватало данных, проверок или понятного объяснения, ставил задачи разным командам. Иногда аналитикам. Иногда мне.

Первое сообщение от него я получила где-то в конце мая и едва не упала со стула.

«Привет, Ульяна. Поставил задачу по сценарию регистрации. Ссылка: ... Вводные и вопросы внутри. Если что-то непонятно, лучше пиши в комментарии к задаче, чтобы всё осталось в одном месте».

Я перечитала сообщение два раза.

Открыла задачу.

Пробежалась глазами по описанию, вернулась к сообщению и перечитала его ещё раз, уже с тем недоверием, с каким люди проверяют слишком выгодные условия мелким шрифтом.

— Господи, я хочу за тебя замуж, — сказала я вслух.

К счастью, работала я дома, поэтому свидетелем этого маленького профессионального унижения стал только ноутбук. Ноутбук, в отличие от людей, умел молчать, за что я ценила его всё больше.

В задаче было всё: нормальные вводные, ссылка на прототип, описание текущего сценария, цель, ограничения, вопросы к аналитике и отдельный блок с тем, что важно проверить. Там даже не было этого прекрасного «посмотри, пожалуйста», после которого обычно выяснялось, что смотреть нужно на всю жизнь проекта, начиная с момента его зачатия.

Я открыла материалы, проверила ссылки, пролистала описание ещё раз и впервые за день не почувствовала желания задать уточняющий вопрос с подтекстом «вы вообще сами понимаете, чего хотите?».

Передо мной лежала нормальная задача. Редкое явление. Почти природное.

Я вернулась в чат и написала:

«Привет. Посмотрела, задачу забрала в работу».

Отправив сообщение, я ещё пару секунд смотрела на экран, ожидая подвоха. Подвох не пришёл. Артём не прислал голосовое, не написал следом «давай быстро созвонимся» и не начал уточнять в личке то, что уже лежало в задаче.

Он просто дал мне работать.

Я закрыла чат, открыла материалы и занялась задачей, почти не испытывая желания кого-нибудь мысленно уволить. Для конца мая это уже было неплохим достижением.

Параллельно я понемногу готовилась к увольнению.

Слово «готовилась» звучало слишком уверенно для человека, который трижды открывал черновик заявления, смотрел на пустую страницу и закрывал её обратно. Оффер уже был, дата выхода в Яндекс тоже, но сказать вслух «я ухожу» оказалось сложнее, чем я рассчитывала. На уровне логики всё было ясно: нормальная возможность, хорошие условия, новый этап, взрослая жизнь, все дела. На уровне тела хотелось отложить разговор ещё на день, потом ещё на один, а потом, желательно, дождаться вмешательства высших сил, которые сами аккуратно сообщат руководителю, что Ульяна больше не ваша.

Я решила поговорить после корпоратива.

Так было проще. Сначала съездить за город, пережить командное взаимодействие, бассейн, алкоголь, людей, которым внезапно захочется узнать друг друга получше, а уже потом официально портить всем настроение своим уходом. Объявить об увольнении до корпоратива и потом ехать со всеми в одном трансфере казалось отдельной формой неловкости. Мне хватало обычных.

За день до выезда я решила обновить цвет волос.

Бордовый на моём каре держался красиво, но капризно, постепенно вымываясь в какой-то уставший красноватый оттенок. В обычный день я бы ещё неделю делала вид, что так и задумано, но корпоратив требовал хотя бы минимального уважения к собственному отражению. Раз уж меня вывозят за город к людям, пусть люди страдают при нормальном цвете волос.

Я разложила в ванной перчатки, старое полотенце и оттеночное средство, которое пахло химией, обещаниями и слабой надеждой на «насыщенный холодный вишнёвый». На коробке, конечно, всё выглядело прекрасно. На коробках вообще часто прекрасно. Особенно у краски для волос, уходовой косметики и корпоративных мероприятий.

Телефон завибрировал, когда я уже нанесла средство на половину головы.

Даня.

«Чё делаешь?»

Я прочитала сообщение, глядя на себя в зеркало. Вид у меня был боевой: одна сторона головы уже тёмно-вишнёвая, вторая ещё пыталась жить прошлой жизнью.

«Крашу волосы».

Ответ пришёл почти сразу.

«Перед корпоративом?»

«Да».

«Ну ты смелая».

Я хмыкнула и, придерживая телефон чистым краем ладони, ответила:

«А что не так?»

Пока он печатал, я продолжила распределять краску по волосам, стараясь не заляпать ухо, раковину и половину ванной. Получалось с переменным успехом. Красный цвет вообще не про аккуратность. Он сразу ведёт себя так, словно пришёл захватывать территорию.

«В басик тебя не пущу».

Я уставилась в экран.

«Почему это?»

«Потому что мы все в борще будем плавать».

Я рассмеялась, чуть не уронив кисть в раковину.

«Не окрасится вода».

«Ты уверена?»

Я посмотрела на тёмно-вишнёвые разводы на перчатках, на раковину, которую уже нужно было срочно спасать, и на полотенце, давно потерявшее право называться вещью приличного человека.

«Ты мне мешаешь быть красивой».

«Тогда не мешаю. Потом скинешь».

Я отложила телефон и закончила окрашивание, аккуратно собирая волосы зажимом и вытирая пятна с виска. Через полчаса вода в ванной действительно уходила в слив таким оттенком, будто я не обновляла цвет, а заметала следы преступления. Красные волосы всегда требовали от человека готовности жить с ощущением, что каждая помывка головы может вызвать вопросы у неподготовленных свидетелей.

Когда я высушила каре и посмотрела в зеркало, настроение всё-таки стало лучше. Цвет лёг ровно: глубокий, вишнёвый, плотный, с холодным блеском у корней и тёплыми вспышками на концах. Лицо сразу стало резче, глаза заметнее, а весь образ собраннее. Неприятно признавать, что иногда банальная тонировка работает лучше любых попыток разобраться в себе, но факты, как пользователи на интервью, любят портить красивую теорию.

Я сделала фотографию у зеркала и отправила Дане.

Он ответил через минуту:

«Норм».

Я посмотрела на экран.

«Норм?»

«Красиво».

Я даже немного растерялась. От Дани прямой комплимент без предварительного издевательства выглядел подозрительно, почти как письмо от проджекта с нормальными вводными.

Следом пришло ещё одно сообщение:

«Но бассейн всё равно под угрозой».

Вот теперь всё встало на место.

Вечером я долго не могла уснуть.

Свежетонированные волосы пахли сладко, химически и слишком уверенно для человека, который сам уверенности в себе на завтра не заказывал. Бордовая прядь упала на подушку, яркая даже в полумраке, и я почему-то смотрела именно на неё, хотя думала совсем о другом.

О завтрашнем дне. О корпоративе, от которого я уже не отказалась.

Странно, конечно, бояться не самого события, а собственной реакции на него. Загородный дом, коллеги, алкоголь, бассейн, какие-то разговоры, которые к вечеру обязательно станут громче, чем надо. Ничего смертельного. Максимум неловкого, раздражающего и потенциально стыдного, если кто-нибудь решит, что командный дух лучше всего раскрывается через игры, тосты и внезапную душевность.

Я могла пережить это. Теоретически.

Практически я лежала и мысленно проверяла всё заранее. Что надеть. Что взять. Где будет мой телефон. Насколько быстро можно вызвать такси. Уедет ли Даня раньше или останется до конца. Можно ли будет выйти на улицу, если внутри станет слишком шумно. Как сделать так, чтобы не оказаться в центре чужого внимания. Как не выпить лишнего. Как не сказать лишнего. Как не дать кому-то подойти ближе, чем я успею понять, что происходит.

Я всегда так делала. Заранее прокладывала маршруты, держала в голове запасные варианты, прикидывала выходы. Сначала это касалось дорог, потом мероприятий, потом людей. Очень удобно, если не задумываться, что в какой-то момент осторожность перестаёт быть заботой о себе и становится способом не жить лишний раз.

Когда-то мне нравились внезапные поездки, чужие идеи, ночные разговоры в машине, планы, придуманные за пять минут до выхода. Тогда это казалось лёгкостью. Свободой. Чем-то живым, что отличает настоящую жизнь от расписания, где всё заранее подписано и согласовано.

Потом была дорога. Фары. Удар. Запах пластика. Стекло. Голоса, в которых было слишком много паники. Боль, ставшая вдруг не частью тела, а всем телом сразу. Белый потолок, больничный запах и лица людей, пытавшихся говорить мягко, потому что мягкость, видимо, должна была как-то помочь там, где уже ничего не помогало.

Мне говорили, что я должна радоваться. Не такими словами, конечно. Люди редко бывают настолько честными. Они говорили: «Тебе очень повезло». Говорили осторожно, с облегчением, с этим выражением на лицах, после которого хочется кивнуть и не спорить. И формально они были правы. Я выжила и всего лишь сломала ногу. Всего лишь. Удобная фраза, в которую почему-то не помещались месяцы восстановления, страх резкого торможения, сирены за окном и ощущение, что часть меня так и осталась в той машине, хотя в выписке об этом, разумеется, ничего не писали.

Ему не повезло. Вот и вся разница.

Два человека в одной машине, одна дорога, один удар. Один потом учится заново ходить, злится на костыли, ненавидит лестницы, привыкает к чужим осторожным взглядам и однажды возвращается домой. Второй не возвращается никуда.

Я долго пыталась найти для этого нормальное место внутри себя. Такое, чтобы оно не мешало дышать, работать, разговаривать, смеяться над чужими идиотскими сообщениями и жить дальше без постоянного ощущения, что жизнь досталась мне по ошибке. Разумом я понимала всё. Я не виновата. Я ничего не могла сделать. Я не выбирала. Я не управляла. Я не меняла местами жизнь и смерть, как карточки на столе.

Разум вообще часто говорит правильные вещи. Жаль только, что боль его почти не слушает.

Она со временем стала тише, но не ушла. Просто научилась ждать. Днём я могла быть нормальной, даже убедительно нормальной: красить волосы, отвечать на сообщения, выбирать купальник, шутить, строить планы, думать об увольнении. А ночью эта нормальность снималась, как макияж, и под ней оставалось то, что не получалось привести в порядок никакими привычными способами.

Я боялась близости.

Даже само слово звучало слишком большим и немного пошлым, как заголовок статьи, которую я бы закрыла после первого абзаца. Но другого точного слова не было. Я боялась не мужчин вообще, не свиданий как формата и не того, что кто-то окажется скучным, глупым или начнёт рассказывать про свои инвестиции через двадцать минут после знакомства. Это всё было неприятно, но переживаемо.

Я боялась, что человек станет важным.

Что сначала он просто появится рядом, потом окажется смешным, потом привычным, потом нужным в каких-то мелочах, которые нельзя заранее заметить. Его сообщения начнут менять настроение. Его голос станет узнаваемым с первого слова. Его присутствие начнёт что-то успокаивать внутри. А потом у него появится место в моей жизни, и это место уже нельзя будет просто убрать, если вдруг станет страшно.

Места, оставшиеся после людей, очень плохо зарастают.

Сначала кажется, что там пустота. Потом понимаешь, что пустота тоже имеет форму. Она цепляет за края, напоминает о себе в самые неподходящие моменты и занимает больше пространства, чем сам человек занимал при жизни. С этим, наверное, и была главная несправедливость: любовь может быть небольшой, бытовой, почти незаметной, а боль после неё вдруг оказывается огромной, с запасом, с процентами, как ипотека, только хуже.

Я усмехнулась, уткнувшись взглядом в темноту.

Даже тут умудрилась вспомнить ипотеку. Прекрасно. Стабильный взрослый человек, травма обслуживается по графику платежей.

С Даней всё было иначе. Он не появлялся в моей жизни как мужчина, которого нужно оценить, подпустить или вовремя отодвинуть на безопасное расстояние. Он сразу прошёл мимо этой категории, не заявляясь в список возможных катастроф. Сначала был язвительным голосом рядом, потом человеком, с которым можно молчать без неловкости, потом тем, кто умел одной мерзкой фразой вытащить меня из состояния, где я уже третий час спорила сама с собой в голове.

Я никогда не думала о нём в этом ключе. Не из-за внешности или характера, с этим у него всё было раздражающе хорошо. Просто Даня занял место друга: мог разложиться на моём диване, спорить со мной из-за полной ерунды, присылать голосовые с пересказом офисного абсурда и не превращать своё присутствие в вопрос. Он не требовал от меня быть мягче, проще, теплее или понятнее, не смотрел так, чтобы мне хотелось срочно отступить, и не пытался сделать из нашей дружбы что-то большее, чем она была.

За это я держалась сильнее, чем готова была признать.

Даня был живым шумом, делавшим тишину переносимой. Его сарказм, внезапные предложения кофе, фотографии моей недовольной физиономии, споры про людей, еду и чужую одежду держали меня на плаву лучше любых разумных советов. С ним можно было быть резкой, уставшей, смешной, молчаливой или совсем никакой. Он всё равно оставался рядом, не делая из этого события.

С остальными так не получалось. Новые люди требовали решения, даже если сами об этом не подозревали. Ответить честно или шуткой. Подойти ближе или вовремя отступить. Оставить разговор лёгким или случайно позволить ему стать чем-то, что потом будет возвращаться в голову без приглашения. Я почти всегда выбирала отступить, заранее называя это здравым смыслом.

Очень удобно, кстати. Если всё назвать здравым смыслом, можно годами не признаваться, что тобой управляет страх.

Люди вообще опасны не в тот момент, когда они явно лезут в душу. С такими проще: увидела, закрылась, ушла. Гораздо хуже те, кто входит незаметно, через обычные разговоры, общие шутки, случайные взгляды, привычку ждать ответа и желание рассказать какую-то мелочь именно ему. Сначала человек просто рядом, потом его голос становится знакомым, потом его сообщения начинают менять настроение, а потом у него уже есть место в твоём дне.

А место, однажды ставшее чьим-то, очень сложно снова сделать ничьим.

Именно поэтому я старалась держать дистанцию. Не холодную, не демонстративную, без трагичного взгляда в сторону горизонта. Просто удобную, аккуратную, заранее выверенную. Столько, чтобы можно было общаться, шутить, пить вино, работать, гулять, даже нравиться кому-то ровно до той границы, за которой начиналась настоящая уязвимость.

Завтра будет много людей. И, наверное, меня пугали не разговоры, не бассейн и не корпоративное веселье. Меня пугала возможность не заметить, как кто-то подойдёт ближе, чем я планировала. Засмеяться слишком честно. Сказать лишнее. Посмотреть дольше, чем нужно. Почувствовать что-то не согласованное с внутренней службой безопасности.

Не потерять контроль над вечером. Потерять контроль над собой.

Глава 5

Утром я встала раньше будильника, что само по себе выглядело подозрительно. Организм, обычно готовый торговаться за каждые лишние десять минут сна, внезапно решил проявить инициативу именно в день выездного корпоратива. Прекрасно. Даже тело, видимо, поняло, что нормальными способами от этого мероприятия уже не отвертеться.