Апокриф теней. Грязь и тени Светлоземья

Глава 13. Борг.

Вдалеке, у стены, сидел гном. Худой до такой степени, что я видел, как под кожей перекатываются кости. Грязный. Грязь въелась в морщины, в складки, в каждую трещину на руках так глубоко, что казалась частью кожи, её вторым слоем. От него пахло сыростью, застарелым потом и чем-то кислым — как от старого, брошенного в подвал тряпья. Борода висела колтунами, свалявшимися в плотные, жёсткие пряди. Одежда превратилась в лохмотья, которые держались только на привычке да на грязи, склеившей ткань с телом. В руках он сжимал мутную стеклянную банку. Внутри — светлячки. Бледно-зелёные, живые. Они переливались, и этот свет был единственным живым, что было в этом месте.

Заблаговременно выйдя из «Скрытности», я сделал пару шаркающих шагов, нарочито громко ступая по камням, чтобы предупредить его о своем присутствии.

Гном дёрнулся так, что банка едва не вылетела из рук — светлячки внутри заметались, их свет заметался по стенам. Он вжался спиной в стену, прижимая банку к груди, закрывая ее как мать закрывает дитя. Он смотрел на меня, в его глазах. Только страх и ужас. Ужас, который живёт в темноте.

— Призрак... — голос у него был хриплый, рваный, как будто он не говорил годами. — Ты... ты призрак?

Я замер. Казалось, что он готов бежать — или умереть. И то, и другое выглядело одинаково вероятно.

— Нет. — Я медленно, очень медленно поднял руки. Показал ладони. Пустые. — Я человек. Я пришёл с миром.

Он смотрел на мои руки, на моё лицо, на мою одежду — и я видел, как страх в его глазах борется с чем-то другим. С надеждой. С отчаянием. С неверием.

— Ты... ты живой? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты точно…человек?

Он смотрел на мое лицо, на мои руки, на мою одежду, всё еще не веря своим глазам. А затем, в его взгляде, страх начал таять, уступая место чему-то другому. На его щеках, покрытых въевшейся грязью, появились влажные дорожки. Настоящие, живые слезы.

Первое общение было похоже на водопад. Гном, назвавшийся Боргом, сыпал вопросами, не дожидаясь ответов, захлебываясь словами:

— Кто ты? — голос сорвался, и он сглотнул, будто в горле застрял ком. — Как... как ты сюда попал? Ты прошёл мимо червей? Или нашёл новый путь? Ты их видел? Ты... ты не боишься? — Он замолчал на секунду, и я услышал, как скрипят его зубы. — Ты... ты не призрак?

Я поднял руку. Он замолчал. Но я видел — он всё ещё хочет спрашивать. Я с опаской покосился в сторону расщелины, из которой только что вылез. — Тише, Борг. Черви могут услышать.

— Не бойся, — гном махнул рукой, утирая слезы грязным рукавом. — Тут им делать нечего. Их камень там, наверху. Сюда они не спускаются. Это место для них не интересно.

Он немного успокоился, тяжело дыша, и, достав из-за спины старую, потертую флягу из латуни, покрытую патиной и мелкими вмятинами, сделал несколько долгих, жадных глотков, вытер рот тыльной стороной ладони и протянул флягу мне.

— Внизу есть источник, — на его лице, сквозь грязь и бороду, проступила беззубая, но искренняя улыбка. — Чистая. Вкусная.

Я взял флягу и сделал глоток. Вода оказалась прохладной, с легким привкусом металла, но на удивление освежающей. Она прошла по пересохшему горлу, возвращая ощущение жизни. Именно в этот момент я понял, что очень проголодался. Адреналин отступил, и на его место пришли усталость и голод — тяжелый и требовательный. Я полез в сумку и достал два куска мясного пирога, завернутых в промасленную бумагу, которые прихватил еще утром в таверне.

— Будешь? — спросил я, протягивая ему один из свертков.

Гном уставился на пирог. Глаза его расширились — влажные, мутные, с красными прожилками. Он протянул дрожащие руки, схватил угощение и, даже не разворачивая промасленную бумагу, запихнул его в беззубый рот. Я слышал, как он жуёт — чавкая, давясь, с хриплыми звуками, будто боялся, что еда исчезнет, если он не проглотит её мгновенно. По подбородку потекла слюна, смешанная с крошками, но он не вытирал — он просто жевал, сглатывая почти не пережёванные куски.

— Еще есть? — едва прожевав, спросил Борг. В его взгляде читалась отчаянная, почти животная надежда. — Еще есть...? Я десять лет ем только их. Только червей, — он сглотнул, и его лицо исказилось от горечи. — Мох... песок... и их.

Я молча достал еще два куска пирога и, подумав, извлек небольшую, запечатанную бутылку эля.

— Только не спеши, — сказал я, присаживаясь на корточки напротив него. — Давай по порядку. Расскажи мне, что здесь происходит. С самого начала.

Борг жевал пирог, запивая его глотками эля. С каждым куском, с каждой каплей, тепло возвращалось в его иссушенное тело, его взгляд становился чуть более осмысленным. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась смесь недоверия и отчаянной надежды.

Я сидел напротив него, прислонившись спиной к холодной, влажной стене, и ждал.

— Ты хочешь знать, что здесь произошло? — наконец произнес Борг, облизывая пальцы. Голос его звучал хрипло, как скрежет ржавого металла. — Я скажу тебе. Но ты вряд ли поверишь.

— Я поверю, — Мой голос был ровным. — Я уже видел кристалл наверху.

Борг кивнул, и его лицо помрачнело.

— Десять лет назад мы копали глубокий штрек в поисках новой жилы. Обычная работа. Тяжелая, но честная. А потом... мы наткнулись на него. — Он поднял на меня взгляд. — На кристалл. Он был там, в земле, словно ждал, когда его выкопают. Мы не знали, что это. Но начальник радовался: «Мы нашли огромный самоцвет, копайте дальше».

Он замолчал, сглотнул, и его пальцы на фляге побелели.

— Первые черви появились на третий день. Сначала мелкие. Выползали из трещин в стенах, как личинки. Мы убивали их, давили, сжигали. Думали, что это просто какая-то тварь, занесенная извне. Но на пятый день их стало в десять раз больше. А на седьмой — они полезли отовсюду. — Он посмотрел на свои руки, покрытые шрамами.

— В ту ночь они заполонили весь первый уровень. Мы пытались бежать, но они выползали из каждой щели. Я слышал, как мои товарищи кричали, пока черви... пока они жрали их заживо. — Он замолчал на мгновение, переводя дух. — Я успел прошмыгнуть в техническую штольню. Узкую, почти незаметную. Она вела сюда, на второй уровень. Я забился в расщелину, завалил вход камнями...

Я не перебивал. Он говорил, сбиваясь и запинаясь, но каждое слово было наполнено тяжелой, осевшей на дне души правдой.

— Первое время я пытался вылезти. Изучал их повадки. Подбирался к расщелине, смотрел, как они двигаются. Выяснил, что они слепы, но у них очень тонкий слух, еще они чувствуют вибрации. — Он криво усмехнулся, обнажая беззубые десны. — Они жрут камни. Жрут землю. Они жрут все. Особенно любят драгоценные камни. Я видел, как они дрались за кусок лунного опала. Буквально рвали друг друга на части.

Он провел ладонью по грязной бороде.

— Я пытался бежать. Три раза. — Он замолчал, провёл пальцами по рванному шраму на левой ноге, и я заметил, как его рука на мгновение сжалась. — Один раз я смог дойти почти до их кристалла. А потом... — он запнулся, и на его лице мелькнула тень воспоминания, такого старого, что оно уже не болело, а просто ныло. — А потом они меня достали. Я смог уползти, но они... они чуть не сожрали меня. Я вернулся сюда. Перевязал себя тряпками. Ждал, пока затянутся раны. И понял: мне не выбраться. Не с моими ногами. Не с моим возрастом.

— А потом еда кончилась, — тихо добавил я.

— Кончилась, — согласился Борг. — Я думал, что умру от голода. Но я гном. Я не умею сдаваться. Я соорудил удочку. Нашел старый стержень, привязал к нему нитку, а на нитку — осколок рубина... и поймал одного из мелких червей.

Он улыбнулся, но улыбка вышла страшной.

— Есть их — это как глотать гнилое мясо, смешанное с песком. Но они давали силы. Внизу есть подземный ручей. Я пью из него. Другой воды у меня нет. Чтобы не сойти с ума, я копаю. Добываю камни. Отработанную породу таскаю наверх, через расщелину, и сбрасываю червям. — Он вздохнул, и его плечи опустились. — Они жрут её. А я копаю дальше. Так я и живу.

Он замолчал. Тишина повисла, между нами, тяжелая, как кусок гранита.

— Десять лет, — тихо произнес я.

— Десять лет, — эхом отозвался Борг. — Я сплю на горе из драгоценных камней. Я жру червей. И я жду смерти.

Он поднял на меня взгляд. В нем не было мольбы. В нем была только усталая, безнадежная констатация факта.

— Ты — первый, кто сюда спустился. И я не знаю, что мне с этим делать. Ты уйдешь. И я снова останусь один, ждать смерти, вспоминая вкус этого пирога.

Я сидел молча, переваривая услышанное. Передо мной сидел гном, который потерял всё — товарищей, свободу, надежду. Он спал на сокровищах и жрал червей, чтобы не умереть.

— Убей меня, Тьяльви. — Голос гнома прозвучал ровно — как у человека, который уже всё решил. Без дрожи. Без истерики. Он смотрел прямо на меня, и в его мутных, выцветших глазах не было мольбы. Только спокойная, выстраданная уверенность. Он не просил. Он констатировал факт. Я смотрел на него, дыхание стало глубже, представил короткий удар, тишина, пустота. И сразу выкинул эту мысль

— Десять лет в этом дерьме, — сказал я вслух, не убирая руки с рукояти.

— Я бы сам попросил. Но я не убийца.

— Пока тебя не было, я свыкся с этой жизнью, — продолжил Борг, и в его голосе не было жалости к себе. Только усталая горечь. — Я много лет разговаривал только с рисунками на стенах. А тут ты. Ты сейчас уйдешь и больше никогда не вернешься. — Он запнулся. На его грязных, изрезанных морщинами щеках снова заблестели влажные дорожки.

— А я.... я буду каждый день жить в надежде снова увидеть живого человека. И каждый день эта надежда будет убивать меня заново. — Он поднял на меня взгляд. — Это хуже, чем голод, Тьяльви. Это хуже, чем черви.

Я молчал. Под сводами старой шахты повисла тяжелая, влажная тишина, нарушаемая лишь капелью воды где-то в глубине породы.

Я видел его. Я видел его глаза, его дрожащие руки, его беззубый рот, его горькую, многолетнюю усталость. Он просил об избавлении.

— Я могу приносить тебе еду. Допустим, раз в неделю. Мясо, хлеб, эль. Не рай, конечно, но лучше, чем жрать червей и ждать смерти.

Я сделал короткую паузу, глядя ему прямо в глаза.

— Я смог пройти мимо них один раз. Смогу и еще. Я не могу вытащить тебя сейчас, — я намеренно подчеркнул слово «сейчас», — но я могу сделать твою жизнь здесь... сносной.

Борг молчал. В его взгляде, еще секунду назад полном обреченности, мелькнула искра. Не надежда на спасение — он уже не верил в него. А просто крошечный, боязливый огонек тепла в ледяной пустоте.

— Ты... будешь приходить?

— Буду, — коротко ответил я. — Свежая еда и беседы. К сожалению, это все, что я могу тебе предложить. Но за это я возьму твои камни. Самые лучшие, что у тебя есть. Честный обмен.

Борг медленно кивнул. Его рука, покрытая старыми шрамами — белыми, застарелыми полосами на серой, въевшейся грязи, — дрогнула. Он сжал пальцы в кулак, разжал, снова сжал — будто проверял, что они ещё слушаются, — и заставил себя успокоиться.

— Честный обмен... — повторил он, и в его голосе послышалась горькая, почти надтреснутая ирония. — Десять лет я ждал смерти, а дождался торговца.

Он посмотрел на меня, и в уголках его губ мелькнуло подобие улыбки.

— Но знаешь, Тьяльви... Это лучше, чем черви.

Он протянул мне свою иссохшую, грязную ладонь.

— По рукам, парень.

Я молча поднялся с корточек. Борг смотрел на меня снизу вверх, всё еще не до конца веря, что я — не плод его голодного воображения.

— У меня есть еще кое-что, — сказал я, перехватив его взгляд.

Я достал из сумки всё, что у меня было. Три плотных свертка с едой — хлеб, мясо, немного вяленой рыбы, которую я взял в таверне на всякий случай. Затем я достал несколько колб с зельями, поставив их перед ним на холодный камень. Две лечебных и две на выносливость.

— Это тебе. Еда и зелья. Лечение, если поранишься, и выносливость, если будешь много копать.

Борг уставился на принесенное, не решаясь прикоснуться.

— Ты... отдаешь мне всё это?

— Не всё, — ровно ответил я, оставляя на поясе закрепленные в кожаных петлях патронташа колбы. — Только то, что лежало в сумке.

Я освобождал инвентарь. Мои пальцы уже чувствовали тяжесть камней, которые должны были заполнить освободившееся пространство сумки. Это не было благотворительностью. Это была холодная логика.

— Идем, — сказал Борг, тяжело поднимаясь на ноги. Он пошатнулся, но устоял. — Сам выберешь свои камни.

Он повел меня глубже в шахту, в сторону от основной расщелины. Я шел за ним, не отставая, но держа дистанцию.

Стены коридора, по которому мы шли, были испещрены гравюрами. Грубые, выбитые остриём кирки линии. Я провёл пальцами по одной из них — на подушечках осталась каменная крошка. Сначала я не обратил на них внимания, но чем дальше мы заходили, тем яснее становилось: это не для красоты. Это для памяти. Летопись. Перечень имён, которые больше никто не вспомнит. Борг остановился у первой группы фигур, выбитых в камне грубым острием.