Советский гамбит

Судя по всему, именно это послужило причиной того, что Госдепартамент США в лице Корделла Хэлла отговорил посла США в Бельгии Джефферсона Дэвиса от роли посредника в переговорах Британии и СССР. Дело в том, что Дэвис в 1936-38-м годах был послом США в СССР, завел там близкие знакомства с ведущими фигурами в советском руководстве и наладил с ними доброжелательные отношения. Это было не слишком трудно, так как США именно в годы президентства Рузвельта стали главным «подрядчиком» и «финансистом» советской индустриализации — за счет кредитов под гарантии Казначейства США и силами фирм и компаний США в СССР построена почти вся крупная промышленность. В СССР вполне понимали, что в грядущем вооруженном конфликте с Германией и (возможно) Японией именно США являются теми, кто в состоянии обеспечить нужный уровень поддержки, достаточный для участия в трудной войне.

«По собственному опыту я знаю, что у Советов существовало недоверие к Англии и Франции как в отношении их целей, так и в отношении их действий. Но они действительно доверяют Вам. Они также доверяют мне, — писал Дэвис Корделлу Хэллу. — Поэтому я чувствую себя обязанным предложить — в случае если Вы сочтете это целесообразным, — чтобы я поехал в Москву на несколько дней под предлогом приведения в порядок своих личных дел (если такой предлог возможен) и повидался, — если это необходимо, то неофициально — с Литвиновым, Калининым, Молотовым и обязательно также со Сталиным, с тем чтобы помочь более скорому заключению соглашения с Англией против агрессии»58.

Хэлл донес президенту Рузвельту предложение посла, и ответ его был вполне предсказуемым:

«Президент и я искренне ценим Ваш совет и Ваше предложение быть полезным в настоящей ситуации. Мы оба полагаем, что Вы поймете, однако, что с точки зрения внутренних соображений такой визит, как бы тщательно он ни был подготовлен, может быть истолкован превратно. В эти дни, когда конгресс рассматривает вопрос о нашем законодательстве о нейтралитете, более чем когда-либо важно не рисковать»59. Смысл вполне понятен: да, это было бы весьма полезно, но здесь и сейчас, в условиях начинающейся предвыборной кампании, Рузвельт слишком «подставится», если санкционирует столь активное участие США в нарастающем европейском конфликте. Для того, чтобы включиться в дело по-настоящему, Рузвельту предстояло еще выиграть эти крайне сложные выборы.

***

Тем временем в Европе обе стороны продолжали работу по поиску союзников и организации коалиций. Уже союзные Германия и Италия имели, однако, некоторые разногласия в отношении направления экспансии. Италия была, по понятным причинам, больше заинтересована в Средиземном море и в Африке. Не возражая в принципе, Германия все же первым шагов твердо выбирала Польшу. Безусловными союзниками Германии к весне 1939 года можно было считать Словакию и Венгрию. Склонялись к союзу с Германией Болгария и Югославия. Сложнее было с Румынией — Германия и Италия придавали ей большое значение из-за ее нефтяных ресурсов. Но в самой Румынии преобладало желание иметь отношения с Францией и Британией, да и к СССР там не было столь негативного отношения, как в Польше. И Германия, и Британия активно уговаривали Грецию и Турцию. Но если с Грецией в общем договориться было не слишком сложно, то Турция уклонялась от однозначного выбора, предпочитая позицию нейтралитета. Впрочем, турок можно было понять: Первую Мировую войну они пережили очень тяжело, развал Османской империи и последовавшая после этого война с Грецией сильно разорили страну, и Турция в 30-е годы только начала потихоньку оживать и залечивать раны. Новая война была там явно непопулярна.

В ходе подготовки к военному решению «восточного вопроса» Германия явно и безусловно опережала своих противников в первую очередь потому, что рассчитывала полностью на свои силы. Единственно, кого предполагалось привлечь в качестве союзника, была недавно возникшая Словакия60. То есть Германии для подготовки к войне не было нужды вести сложные переговоры и с кем-то обсуждать условия сотрудничества. А вот создание противоборствующего Германии блока натыкалось на множество препятствий. И даже в самом, казалось бы, легком звене — в соглашении Британии и СССР — дела продвигались весьма туго.

Препятствий было несколько, но среди главных можно выделить категорическое нежелание Польши допускать на свою территорию советские войска. В принципе, поляков можно понять — многие еще помнили польско-советскую войну 1920 года, когда РККА огнем и мечом шла по территории Польши, и воспоминания эти были не слишком лестными для советов. Поляки также помнили, что в том 1920 году Британия рекомендовала установить польско-советскую границу гораздо западнее той, что существовало в 1939 году. И если бы РККА вступила на территорию Польши для защиты ее от агрессии Германии — что бы заставило ее уйти с этой территории после победы, не потребовав себе что-то в вознаграждение за помощь? Британия и Франция не считали эти соображения существенными, но на позицию Польши, безусловно, они влияли самым сильным образом.

Сложным делом было и сформулировать положения будущего союзного соглашения. Понятна позиция СССР, настаивавшего на конкретном определении формы и степени участия договаривающихся сторон в противодействии Германии. Политический союз должен сопровождаться военной конвенцией, в котором бы определялись взаимные обязательства сторон — ступают ли они в войну в случае нападения агрессора на союзника, а если вступают — то в какой форме и какими силами. Конкретизация этих обязательств представляла собой определенные проблемы.

Были препятствия уже и вполне политические. СССР настаивал в соглашение включить формулировку о противодействии «прямой и косвенной агрессии». И если с прямой агрессией вопросов не было (открытая вооруженная агрессия одной страны против другой), то формулировка «косвенной агрессией» вызвала немало споров. Что это такое — «косвенная агрессия»? После длительных споров и обсуждений пришли к такой формуле: «Выражение «косвенная агрессия» относится к действию, на которое какое-либо из указанных выше государств соглашается под угрозой силы со стороны другой державы или без такой угрозы и которое влечет за собой использование территорий и сил данного государства для агрессии против него или против одной из договаривающихся сторон, — следовательно, влечет за собой утрату этим государством его независимости или нарушение его нейтралитета»61. Проще говоря, СССР брал на себя право рассматривать любые действия любых своих соседей как «косвенную агрессию, как «угрозу себе» по вполне произвольным основаниям — например, нежелание соседей выполнять требования СССР. Впоследствии этот подход имел далеко идущие последствия.

Сложнейшей проблемой было то, что иметь союзные отношения с СССР категорически не хотели в первую очередь те, из-за кого и началась вся эта дипломатическая суета. Польша решительно это отвергала. Смысл польской позиции заключался в том, что иметь союз с СССР означает допустить советские войска на территорию Польши — а ведь именно изгнание их с польской территории было главным предметом национальной гордости поляков. Британские и французские дипломаты пытались объяснить полякам, что перебросить войска в Польшу они не имеют возможности, и полякам придется какое-то время (до полугода) сдерживать главный удар германского Вермахта, пока франко-британские силы будут готовы к наступлению на Германию. Но эти уговоры не имели результата. Министр иностранных дел Польши Юзеф Бек буквально накануне немецкого вторжения, 23 июля 1939 года, говорил комиссару Лиги Наций Карлу Буркхарду: «Вермахт нельзя сравнивать с имперской армией 1914 года. Однако наши собственные вооруженные силы готовы к гибкой, продолжительной маневренной войне. Вас ждут большие сюрпризы»62.

Неуступчивость Польши и неспособность Британии и Франции обеспечить для СССР условия вступления в войну против Германии вызвало кризис в советском руководстве. Наркома иностранных дел Максима Литвинова обвинили в «нелояльности» к правительству (глава правительства, Вячеслав Молотов, открыто обвинял Литвинова в «политическом головотяпстве»). В конце концов Литвинов подал в отставку, и его пост занял сам глава правительства Молотов. С этого времени переговоры СССР с Британией и Францией стали более активными, и было решено, даже не имея политического союзного соглашения, провести переговоры военных представителей, имеющих целью заключить военную конвенцию. Эти переговоры прошли в Москве в августе 1939 года.

***

Военные вопросы в ходе этих переговоров были определены в общем вполне уверенно и без особых проблем. Конечно, особой точности и достоверности сообщаемые делегациями численные данные о своих силах не содержали, только в самом общем виде. Конечно, делегации не сообщали друг другу о множестве внутренних проблем в своих вооруженных силах (проблемы обучения и подготовки кадров, проблемы с моральной мотивацией личного состава и так далее). Что, в общем, нормально: нельзя ждать на таких переговорах публичной самокритики генералов. Но, в общем, генералы были вполне готовы договориться. Все уперлось опять же в политику, и в первую очередь — в нежелание Польши вообще обсуждать вопрос о вступлении РККА на территорию Польши. Польский министр иностранных дел Юзеф Бек ссылался на «завещание маршала Пилсудского», и утверждал, что СССР, требуя разрешения войти на территорию Польши, пытается мирным путем получить то, что не смог получить военным в 1920 году.

Британские и французские генералы, впрочем, были не склонны слишком всерьез принимать опасение поляков. Адмирал Дракс, глава британской миссии, прямо заявил: «Если Польша не потребует помощи от СССР, она в скором времени станет простой немецкой провинцией, и тогда СССР решит, как с ней поступить. Если, с другой стороны, СССР, Франция и Англия будут в союзе, тогда вопрос о том, попросит ли Польша помощи, становится совершенно очевидным».

Глава советской миссии маршал Климент Ворошилов, однако, требовал предварительным условием заключения соглашения именно официальное согласие Польши. Из его ответа, довольно многословного, можно понять то, что СССР, в принципе соглашаясь с формулировкой британцев, все же требует определить, что последует в случае полного разгрома и оккупации Германией Польши, если в последующем изгнание германских войск с ее территории возьмет на себя СССР63.

Понятно, что этот сугубо политический вопрос, тем более затрагивающий проблему послевоенных границ и послевоенного политического устройства Восточной Европы, военные миссии определить не могли, и адмирал Дракс не мог ничего конкретного маршалу Ворошилову ответить. Военные переговоры, таким образом, тоже зашли в тупик: СССР обозначил свою готовность воевать против Германии на условиях Британии и Франции, но вполне однозначно выразил желание получить за это компенсации. А обещать это Британия и Франция ему не могли.

Позиция СССР была вполне ясно и четко выражена в газете «Известия» (официальный орган правительства СССР). Да, СССР всегда готов выступить на стороне Британии и Франции против Германии. Но на условиях помощи, так как своими силами СССР войну с Германией (и, вероятно, ее союзниками) не выдержит64. Однако Британия и Франция такой помощи обещать не могли. Они сами столкнулись с крайней слабостью своих армий, и им пришлось обратиться к США с заказами на массовую закупку военной техники. В то же время США были связаны законом о нейтралитете, и в случае войны эти закупки оказывались под сомнением (в Германии вообще считали, что они станут невозможными). Таким образом, все упиралось в позицию США.

***

Руководство Германии внимательно следило за дипломатическими маневрами своих противников. Не то чтобы там слишком уж боялись воевать против СССР. Военные возможности СССР там оценивали невысоко. РККА считалась многочисленной, но плохо организованной и необученной армией, не способной причинить серьезные проблемы. Однако сама по себе война против СССР для Германии не представляла важности. Интересы Германии на Востоке сводились к восстановлению границ прежней Германской империи (максимум — в ее «историческом» рассмотрении, вместе с Австро-Венгрией). Главным же врагом Германии всегда оставалась Британия, а главной целью, после создания германского «жизненного пространства» — гегемония в Европе в целом и возвращение (и, вероятно, расширение) колониальной империи, в первую очередь в Африке. Лишних противников, не являвшихся стратегическими, плодить не было смысла. Поэтому германская дипломатия работала над мирными соглашениями с СССР, с условием разграничения «сфер интересов» в Восточной Европе, и шире — в остальном мире.

К августу 1939 года всем уже стало ясно, что война вот-вот начнется. Коалиция против Германии никак не складывалась, и в СССР решили пока воздержаться от войны, но при этом все же получить желаемые территориальные приобретения. И когда Германия предложила договор о ненападении, это было принято. Но с условием согласия Германии на раздел Польши и другие территориальные приобретения СССР. Так сформировался «пакт Молотова-Риббентропа». Сам по себе, конечно, он был вполне типовым и рутинным, полностью подобным любому другому подобному соглашению. Вся суть заключалась именно в пресловутом «секретном протоколе», делавшем «пакт» уникальным. Пожалуй, никогда (или крайне редко) договор о ненападении не сопровождался договором о разделе третьих стран.

Переговоры по «пакту» много времени не заняли. Собственно, проект договора о ненападении был предложен советской стороной, а вместе с проектом из Москвы в Берлин поступило пожелание присовокупить к самому договору «дополнительный протокол». 21 августа 1939 года Гитлер в личном письме Сталину пишет: «Дополнительный протокол, желаемый правительством СССР, по моему убеждению, может быть, по существу, выяснен в кратчайший срок, если ответственному государственному деятелю Германии будет предоставлена возможность вести об этом переговоры в Москве лично. Иначе германское правительство не представляет себе, каким образом этот дополнительный протокол может быть выяснен и составлен в короткий срок»65. Срок, действительно, оказался коротким, и уже вечером 23 августа договор о ненападении, вместе с дополнительным протоколом о разделе «сфер влияния» (то есть о территориальном разделе Восточной Европы) был подписан.

Бывший помощник наркоминдел СССР В. Н. Павлов, переводивший на всех встречах Сталина и Молотова с Риббентропом, утверждал, что инициатива создания и подписания секретного протокола исходила не с немецкой, а с советской стороны. Риббентроп, по его словам, привез только текст основного договора. Сталин и Молотов обсудили его, внесли поправки. Сталин заявил: «К этому договору необходимы дополнительные соглашения, о которых мы ничего нигде публиковать не будем». В кабинете Сталина был составлен секретный дополнительный протокол. Его отредактировали, отпечатали и подписали. Сталин несколько раз подчеркнул, что это сугубо секретное соглашение никем и нигде не должно быть разглашено66.

Рассказ Павлова подтверждает то, о чем сказал обвиняемый Риббентроп в своем последнем слове на Нюрнбергском процессе: «Когда я приехал в Москву в 1939 году к маршалу Сталину, он обсуждал со мной не возможность мирного урегулирования германо-польского конфликта в рамках пакта Бриана-Келлога, а дал понять, что если он не получит половины Польши и Прибалтийские страны еще без Литвы с портом Либава, то я могу сразу же вылетать назад»67.

Позже, в ноябре 1940 года, когда германская сторона предложила СССР очередной раздел сфер влияния в мире, советская сторона настаивала на заключении пяти секретных протоколов68.

В Британии и Франции известия о заключении договора о ненападении между Германией и СССР было воспринято со смешанными чувствами. Британская оппозиция (Черчилль, Ллойд-Джордж и другие) с некоторым даже злорадством указали главе правительства Чемберлену, что он упустил удобный момент и потерял полезного союзника. Впрочем, и в Лондоне, и в Париже никто не считал, что «все потеряно», и рассчитывали вскоре продолжить переговоры с СССР.

Но события резко ускорились. 25 августа заключается договор о взаимопомощи в случае агрессии между Британией и Польшей. 30 августа министерство иностранных дел Германии доводит до сведения Британии свои требования к Польше. Требования эти, безусловно, были для Польши заведомо неприемлемы — так они и составлялись, в расчете на отказ. А утром 1 сентября начинается вторжение Вермахта в Польшу — начинается Вторая Мировая война в Европе.

Первый фронт Гитлера

Строго говоря, непосредственную подготовку к войне с Германией Польша начала первой. Еще того, как 26 марта 1939 года польское правительство окончательно отклонило все претензии Германии на Данциг и «Польский коридор», оно 23 марта, начало частичную мобилизацию своих вооруженных сил.

Польша располагала весьма значительными мобилизационными ресурсами. У нее было более 2,6 миллиона частных резервистов и более 1 миллиона человек, способных служить в общей милиции.

После частичной экстренной мобилизации некоторые части из внутренних районов страны были выдвинуты к границе с Германией. 23 августа была объявлена чрезвычайная мобилизация в шести корпусных округах, граничащих с Германией, а 27 августа был отдан приказ о мобилизации всех еще не мобилизованных дежурных частей. Приказы о мобилизации от 23 и 27 августа поставили на боевое положение двадцать действующих и четыре резервные пехотные дивизии, одиннадцать кавалерийских бригад и все части национальной обороны (территориальных войск). Всеобщая мобилизация была объявлена 30 августа, но по политическим причинам реально она началась лишь на следующий день. На 1 сентября мобилизация польских войск была завершена примерно на 66 процентов69. Точного числа призванных в польскую армию не установлено, примерно его можно оценить в миллион с небольшим. Стоит отметить, что польская мобилизация вовсе не завершилась с началом немецкого вторжения, и в течение всего сентября на территориях, еще не занятых немцами, она продолжалась. Поэтому данные о численности польской армии, действующей против германской, следует корректировать с учетом продолжающегося пополнения польских войск. Другое дело, конечно, что это было уже просто маршевое пополнение, зачастую плохо обученное и в лучшем случае только с личным оружием70.

В Германии мобилизация началась заметно позже, но проведена она была быстрее. Только 25 августа был отдан приказ о мобилизации основных сил сухопутной армии военного времени. На следующий день мобилизация стала уже полной. Первоначально предполагалось, что первый день мобилизации станет и днем начала вторжения в Польшу. Но по ряду причин так не получилось. В первый день были готовы 5 танковых, 4 моторизованных, 4 легких пехотных, 3 горнострелковых дивизий, и 35 пехотных дивизий 1-й волны формирования71. Еще 41 пехотная дивизия 2-4-й волн формирования отмобилизоваться не успевали72. Всего по мобилизации должно было быть 103 дивизии сухопутных войск. Общая численность отмобилизованной армии Германии составляла 3 754 104 человек, из них действующая армия — 2 107 996 человек, гарнизонные войска — 223 270 человек, строительные войска — 426 798 человек, и армия резерва — 996 040 человек (из которых 540 000 человек составляли необученные призывники).

Проблема Германии была в том, что ей с самого начала предстояло воевать на два фронта. Хотя Гитлер на совещаниях с генералами и утверждал, что Франция наступления не начнет, а Британия просто не готова к войне на суше, игнорировать Западный фронт было невозможно. Конечно, там спешно строились укрепления «Линии Зигфрида», но они были далеки до полного завершения. Да и уровень их совершенства, конечно, далеко не равнялась монументальной французской «Линии Мажино». Хотя, конечно, и она представляла собой проблему для предполагаемого французского наступления. Но любые укрепления имеют значение только вместе с полевым заполнением сухопутных войск. Поэтому, чтобы «Линия Зигфрида» обеспечивала оборону, Германии приходилось направить на Запад значительную часть своей армии.

На 31 августа (накануне начала вторжения в Польшу) германские силы распределялись так: 1,5 миллиона человек — на Востоке (против Польши), и около 1 миллиона — на Западе (против Франции). В первый день вторжения Германия располагала против Польши примерно 57 дивизиями, Польша им противопоставила около 44 дивизии (считая две бригады эквивалентными одной дивизии). Разумеется, Германия намного превосходила Польшу в количестве танков (всего примерно 2400 машин, против 800 польских танков и танкеток). В авиации превосходство немцев было неоднозначным. С одной стороны, Германия имела намного больше бомбардировщиков, а вот превосходство в численности истребителей было не столь уж и большим: примерно 165 боеспособных польских против 220 немецких, успевших принять участие в боях. С другой стороны, германские Bf 109 намного превосходили устаревшие польские монопланы PZL 11 в скорости и вооружении. Впрочем, боевые самолеты в этой кампании по большей части наносили удары по тыловым объектам и «терроризирующие» удары по городам, их воздействие на поле боя было не слишком заметным.

Примечательно, что оценки потерь Польской кампании (Сентябрьская война, как ее принято называть в Польше) заметно различаются. Польские авторы утверждают, что Вермахт в ходе боев понес очень большие потери (1000 танков и бронемашин, что составило почти 30% всего наличного состава, 370 орудий73). Значительное количество немецкого вооружения получило такие повреждения, что ему требовался капитальный ремонт. А интенсивность боевых действий была такова, что боеприпасов и прочей амуниции хватило лишь на две недели74. Немцы же считают, что война развивалась строго по заранее установленному плану и 19 сентября польская кампания для Вермахта фактически закончилась. Война длилась 18 дней, польская армия при этом была совершенно уничтожена75.

Подробный анализ Польской кампании Вермахта 1939 года (Сентябрьской войны) скорее всего показывает, что тактически польские сухопутные войска были вполне сопоставимы с германскими. Понятно, им остро не хватало танков (всего одна механизированная бригада против пяти танковых дивизий), но это до известной степени компенсировалось наличием у поляков более тысячи прекрасных шведских 37-мм противотанковых пушек Bofors (выпускались в Польше по лицензии). Задача, которую резонно было поставить перед польской армией в этой ситуации — продержаться от 3 до 6 месяцев, пока французы и подошедшие к ним на помощь британцы не начнут серьезное наступление на Западе — вовсе не была невозможной.

Причины столь быстрого и полного разгрома польской армии состояли в первую очередь в изначально неразрешимой задаче, которую перед ней поставило командование и политическое руководство. Это давно и подробно отметили сами победители-немцы. «Трудно определить, в чем состояли стратегические цели развертывания польских сил, если только в его основе не лежало желание „закрыть все“ и ничего не отдавать добровольно, — пишет Эрик фон Манштейн. — Обычно такой образ действий приводит к поражению более слабой стороны»76. Польская армия была равномерно растянута по всей протяженности границы — и это не было упущением, вызванным запозданием с мобилизацией и развертыванием, как склонен считать, например, Алексей Исаев77. Это именно такой стратегический замысел. «Если бы Польша обратила внимание на усиление бывших немецких укреплений на Висле между Торунью и Грауденцем, — продолжал Эрих фон Манштейн, — а не предавалась слишком долго мечтам о нападении на Германию, она, по крайней мере, могла бы задержать соединение немецких сил, наступающих из Померании и Восточной Пруссии; аналогично, должным образом укрепив Познань, она ограничила бы свободу действий немецких армий в этой провинции»78.

Еще один важный фактор, сделавший поражение польской армии столь быстрым и сокрушительным, позже повторялся не раз и в других кампаниях. Это отсутствие связи, разведки и координации действий польских войск. Павел Вечоркевич, ведущий польский историк, специализирующийся на этой теме, признает, например, отсутствие связи «главной ошибкой Эдварда Рыдз-Смиглы» (главнокомандующего польской армией)79. Хотя, конечно, были у него и другие очевидно «главные ошибки». Там же Вечоркевич говорит: «Практически к концу второго дня войны главнокомандующий утратил возможность эффективного командования. Он не создал заранее гибкой структуры, в которой его могли бы заместить, например, командующие фронтами. Вместо этого, он под влиянием опыта и концепций Пилсудского, создал крайне централизованную систему. То, что было хорошо в 1920 г., оказалось убийственным в 1939 г. Кроме того, Рыдз, придавая неоправданно большое значение военной тайне, не поделился с командующими армиями своими замыслами и планами. Они только знали, что должны делать в первые дни войны. Потом им пришлось импровизировать. С польской стороны это была война командующих армиями или дивизиями, а не главнокомандующего»80. Безусловно, это правда. Польская армия сражалась храбро, часто — умело, и не раз создавала проблемы немецкому наступлению. Но у них фактически не было руководства, верховного командования. Маршал Рыдз-Смиглы уже 6 сентября покинул Варшаву и перебрался в Брест-Литовский, где не было никакой связи. Когда к 10 сентября связь, наконец, наладили — он покинул Брест и переместился к румынской границе. Как раз в это время генерал Тадеуш Кутшеба (командующий армией «Познань») нанес удар по немецким армиям группы армий «Юг», пытаясь остановить их наступление81. Оставшись без поддержки соседей, он, конечно, потерпел поражение. Которого могло и не быть — или оно могло быть не столь тяжким.