Развод. Терапия чувствами

Глава 17. Тот, кто остаётся

Утро началось с того, что я почувствовала тяжесть на своём теле.

Нет, не так. Я почувствовала его.

Кирилл лежал на спине, а я — на нём, уткнувшись носом в его грудь. Моя рука покоилась у него на животе, и под пальцами ощущалось, как мышцы медленно поднимаются и опускаются в такт дыханию. В комнате было прохладно, но под одеялом — жарко. И этот жар шёл не от батарей.

Я не открывала глаза. Мне хотелось продлить этот момент. Вдохнуть его запах — тот самый, который остался на подушке и на моей коже после ночи.

Он вдруг пошевелился. Медленно провёл ладонью по моей спине — от поясницы до затылка, и я почувствовала, как по позвоночнику пробежали мурашки.

Я подняла голову и посмотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами, и в утреннем свете его лицо казалось не таким суровым. Расслабленным. Домашним. Я провела пальцем по его скуле, по щетине, которая уже начала проступать.

Он открыл глаза. Карие, тёплые, с лёгкой усталостью. И улыбнулся как-то по-мальчишески, с ямочкой на щеке, которую я раньше не замечала.

— Ты красивая, — сказал он.

— Я не причесана и не умыта.

— Тем более.

Он притянул меня к себе и поцеловал. Я закрыла глаза и почувствовала, как его язык касается моих губ, как его рука скользит по моей спине, прижимая ближе. И я снова таяла, как мороженое на солнце.

— Остановись, — выдохнула я, отрываясь. — У нас ещё целый день.

— А у нас есть целый день? — он приподнял бровь.

— Я никуда не спешу.

— Я тоже, — он перевернул меня на спину и навис сверху. — Но сначала — завтрак. Ты голодна?

Я прислушалась к себе. Живот урчал.

— Кажется, да.

— Тогда вставай. Я всё равно не смогу сосредоточиться на тебе, если ты будешь урчать, как мой кот.

— У тебя нет кота.

— Будет когда-нибудь, — он усмехнулся и встал с кровати. Я залюбовалась им — его плечи, его спина, его узкая талия. И шрамы. Я заметила их только сейчас — несколько белых линий на лопатках. Старые, зажившие.

— Откуда это? — спросила я, не удержавшись.

Он натянул штаны и обернулся.

— Старые истории, — Кирилл провёл пальцем по одному из шрамов. — Плавание. Травма. Точнее, её последствия. Две операции, потом реабилитация, которую я провалил, потому что не хотел смириться.

Я молчала, глядя на него.

— Я был пловцом. Профессиональным, — Кирилл сел на край кровати и посмотрел в окно. — Не олимпийским чемпионом, но стабильно входил в пятёрку по стране. У меня были спонсоры, поездки, сборы. И родители, которые мечтали, чтобы я стал дипломатом. Они вложили в меня кучу денег — языки, этикет, музыка. И ждали, что я пойду по их пути. А я выбрал бассейн.

— Что они сказали?

— Отец сказал: «Ты позоришь семью». Мать плакала. Я ушёл из дома в семнадцать. Снял комнату в общаге, работал грузчиком по ночам, чтобы оплачивать тренировки. Хотел доказать, что я сам… что могу без них.

Он замолчал, и тишина стала тяжёлой.

— А потом — травма, — Кирилл потёр плечо, заныло. — Разрыв вращательной манжеты за полгода до отбора на Олимпийские игры. Врачи сказали: «В большой спорт не вернёшься». Я не поверил. Прошёл две операции, но плечо так и не стало прежним. Пришлось уйти.

— А родители? — тихо спросила Ася.

Он усмехнулся горько.

— Отец не звонил. Мать присылала деньги, но я возвращал. Потом я взял себя в руки, нашел поддержку, открыл фитнес-клуб.

Ася подошла и села рядом, положив руку ему на плечо.

— А теперь? — спросила она.

— Родители давно уже живут в Испании, — Кирилл накрыл её ладонь своей. — Но мне уже всё равно. У меня теперь есть ты.

Я кивнула. Не стала настаивать больше на разговоре. У нас еще будет время.

На кухне он поставил варить кофе и достал из холодильника яйца.

— Ты умеешь готовить? — спросила я, усаживаясь на барный стул и кутаясь в его халат.

— Я умею не умереть с голоду. Этого достаточно?

— Для начала — да.

Он разбил яйца в миску, добавил молоко, взбил венчиком. Я смотрела на его руки — сильные пальцы, аккуратные движения. Он делал это не спеша, словно медитировал.

— Ты всегда так делаешь? — спросила я.

— Что именно?

— Готовишь для двушки завтрак после…

Он усмехнулся, не оборачиваясь.

— Это мой первый завтрак для девушки после. Так что не знаю.

— Ну, у тебя же были девушки?

— Были…., — сказал он задумчиво.

— Но все это было как будто не со мной, как будто репетиция перед встречей с тобой.

Я замолчала. Внутри что-то перевернулось. Он тоже чувствовал это — новизну. Трепет. Страх, что всё это может закончиться так же внезапно, как началось.

Он поставил передо мной тарелку с омлетом и чашку кофе.

— Ешь.

— А ты?

— И я.

Он сел напротив и стал смотреть, как я ем. Не отводя взгляда. Я чувствовала себя немного неловко, но приятно. Омлет, кстати, был вкусным.

— Что? — спросила я, прожевав.

— Ничего. Просто смотрю.

— Ты странный.

— Знаю.

Он взял мою руку, положил на стол, начал водить пальцем по моей ладони, изучая линии.

— У тебя длинная линия жизни, — сказал он.

— Ты ещё и хиромант?

— Просто замечаю детали.

— А что ещё ты заметил?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела что-то серьёзное.

— Что ты боишься. Боишься, что я передумаю. Боишься, что я окажусь таким же, как твой бывший.

Я замерла. Он знал. Он всё про меня знал.

Глава 18. Поломанные

— Я не он, Ася, — сказал Кирилл тихо. — Я никогда не подниму на тебя руку. Я не умею врать и не умею притворяться. Я могу быть резким, я могу быть жёстким, но я не заставлю тебе бояться меня.

— Я не боюсь, — сказала я, но голос дрогнул.

— Боишься. И это нормально. Я тоже боюсь.

— Ты? Чего?

Он встал, подошёл к окну, засунул руки в карманы.

— Я боюсь, что ты отшатнёшься, когда узнаешь меня поближе.

Я подошла к нему, обняла со спины, прижалась щекой к его лопаткам.

— Я постараюсь все понять, — сказала я. — Я сама после развода не очень-то стабильна. У меня есть свои тараканы. Синдром спасателя, например. Я привыкла всех спасать, а когда спасают меня — теряюсь. Мы оба поломанные. Но, может, именно поэтому мы сможем подойти друг другу. Мы будем справляться с этим вместе.

Он повернулся, взял моё лицо в ладони.

— Ася, — сказал он, отстранившись. — У меня к тебе вопрос и он вытекает из моего недостатка, я очень ревнивый.

— Да?

— Твой бывший. Он всё ещё беспокоит тебя?

Я замерла. Вопрос был неожиданным.

— Иногда звонит, — призналась я. — Пишет, что очень виноват за тот вечер на парковке.

— И что ты ему отвечаешь?

— Ничего. Я ничего не отвечаю.

— Но ты не заблокировала его? Он все еще может писать тебе сообщения?

Я опустила глаза. Это была правда. Я не заблокировала. Потому что внутри теплилась глупая надежда, что он изменится, что он поймёт, что он перестанет быть тем, кем был и тогда я точно успокоюсь.

— Потому что ты всё ещё надеешься, — сказал Кирилл. — Надеешься, что когда-нибудь он перестанет быть мудаком и станет тем, кого ты когда-то полюбила?

Я промолчала.

— Ася, — голос Кирилла стал твёрже. — Он не изменится. Я знаю таких. Они не меняются. Они могут быть милыми, когда им что-то нужно, но как только ты дашь слабину — он вернётся и будет давить на ту же боль. И я не хочу, чтобы это происходило. Я не хочу, чтобы он отнимал у тебя время и силы. И я не хочу, чтобы ты даже думала о нём, я хочу быть в твоей жизни единственным мужчиной, и чтобы бывшие тебя не беспокоили.

— Что ты предлагаешь?

— Заблокируй его. Полностью. И перестань с ним общаться. Я не говорю, что ты должна сделать это прямо сейчас, но я прошу тебя подумать об этом. Ради нас.

— И если он полезет к тебе еще раз, то разговор он уже будет иметь со мной.

Я смотрела в его глаза. В них не было агрессии. Только беспокойство. И какая-то детская уязвимость, которую он не показывал никому.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Это всё, о чём я прошу, — он поцеловал меня в лоб. — Подумай. Иначе мне будет очень трудно справляться с ревностью.

Мы вернулись к завтраку. Ели молча. Но тишина была не тяжёлой — она была уютной. Я чувствовала его присутствие, его тепло, его заботу. И понимала, что он прав. Дима — это прошлое. А Кирилл — возможное будущее. Или, по крайней мере, настоящее. И я не хотела это настоящее портить. Но за Диму сердце тоже болело.

После завтрака Кирилл ушёл в душ. Я осталась на кухне, пила кофе и смотрела в окно. Я думала о его словах. О Диме. О том, что он никогда не изменится. И о том, что я не обязана его спасать. Что я имею право на свою жизнь.

В комнате было прохладно, но из ванной тянуло паром. Я слышала шум воды. Я подошла к двери, толкнула её.

Кирилл стоял под струями, спиной ко мне. Вода стекала по его плечам, по мощной спине, по узкой талии. Я замерла, разглядывая капли, которые срывались с его лопаток и бежали по рёбрам. Мне показалось, что я вижу каждый миллиметр его мышц, каждое движение, когда он чуть поворачивал голову.

«Ты будешь долго стоять в дверях?» — спросил он, не оборачиваясь. Голос низкий, с хрипотцой.

Я разделась. Стянула футболку, бросила на стиральную машину. Шагнула под воду. Он сразу прижал меня к себе, и я почувствовала его кожу — горячую, мокрую, с капельками, которые стекали на меня. Его руки легли на мои бёдра, пальцы вжались в ягодицы.

Он усмехнулся и поцеловал меня в ключицу. Я выдохнула, откинула голову. Вода лилась на лицо, но я не закрывала глаза.

Он повернул меня спиной к себе, прижал к стене. Плитка была прохладной, но его тело — обжигающим. Я чувствовала, как он упирается мне в поясницу, твёрдый и напряжённый.

Кирилл не торопился. Он гладил мой живот, поднимался выше, сжимал грудь, а его пальцы касались груди так легко, что я задерживала дыхание. Я слышала, как его дыхание сбивается, как вода стучит по кафелю, как внутри меня всё сжимается от предвкушения.

Потом Кирилл развернул меня к себе, и я сама потянулась, провела пальцами, собрала капли воды. Он застонал, прижался лбом к моему лбу.

Кирилл поднял меня, прижал к стене, и я обвила его ногами. Он вошёл медленно, до самого основания, и мы замерли. Вокруг — только пар и звук воды. Он начал двигаться, и я вцепилась в его плечи, чувствуя, как каждый толчок отдаётся в кончиках пальцев.

Мы взлетели почти одновременно. Он — с глухим стоном, уткнувшись мне в шею. Я — беззвучно, закусив губу, чтобы не закричать.

Потом он выключил воду, и мы стояли, обнявшись, под тихие шлепки капель. Он гладил мою спину, я целовала его.

— Теперь точно доброе утро, — сказал он и улыбнулся.

— Ну что, пошли гулять?

Глава 19. Короткое воскресенье

После душа мы наконец-то вышли на улицу. Город встретил нас свежим ветром и первыми робкими лучами солнца. Кирилл взял меня за руку, и мы побрели по набережной.

— Куда хочешь? — спросил он, глядя на чаек, кружащих над водой.

— Не знаю. Просто иди.

Мы бродили по узким улочкам старого центра, заглядывали в витрины антикварных магазинов. Кирилл рассказывал про здания, которые когда-то были купеческими особняками, а я слушала и думала о том, как странно: ещё неделю назад мы были чужими, а теперь я знаю, как пахнет его шея, как он морщит нос, когда пьёт слишком горячий кофе.

— Ты голодна? — спросил он, когда мы остановились у маленькой уличной кофейни.

— Немного.

Он купил два стакана капучино и два круассана с шоколадом. Мы сели на скамейку у фонтана, который ещё не работал, но его уже чистили. Я откусила круассан, крошки посыпались на куртку.

— Ты вся в шоколаде, — Кирилл провёл пальцем по уголку моих губ и облизал. — Вкусно.

— Круассан или я?

— Ты.

Он поцеловал меня и стал потихоньку полизывать губы, благо вокруг не было никого на соседних лавочках.

Потом мы пошли в парк. Там было пусто — только редкие прохожие с собаками да пара мамочек с колясками. Мы нашли укромную скамейку под старым дубом, сели на неё, и Кирилл обнял меня.

— Холодно? — спросил он.

— Нет. С тобой тепло.

Мы молчали. Смотрели на небо, на облака, которые медленно плыли куда‑то на запад. Я думала о том, что с ним могу молчать. Не придумывать темы. Просто быть.

— Ася, — сказал он вдруг.

— М?

— Я хочу, чтобы этот день не кончался.

— Он кончится, — я улыбнулась. — Но будет следующий.

— Обещаешь?

— Обещаю.

К обеду мы были голодными, как два волка после зимней спячки. Кирилл долго листал карты в телефоне, потом поднял на меня глаза:

— Ты как относишься к итальянской кухне?

— Обожаю, — честно призналась я. — Но если там будет слишком дорого, я закажу только салат.

— Забудь, плачу же я, — он усмехнулся и повёл меня через парк к небольшому ресторанчику с красно-белыми скатертями.

Внутри пахло базиликом, пармезаном и ещё чем-то невероятно вкусным. Мы сели за столик у окна. Официант принёс меню, и я уставилась на страницы, чувствуя, как слюнки текут.

— Что будешь? — спросил Кирилл, даже не открывая свою папку, а глядя на меня.

— Всё, — выдохнула я. — Я хочу всё.

Он заказал пиццу «Маргариту», пасту «Карбонару» и салат. Я — себе салат с креветками и ещё пасту, но с трюфелем. И бутылку вина.

Когда принесли еду, я забыла о приличиях. Схватила вилку и намотала на неё спагетти. Кирилл смотрел на меня и улыбался.

— Ты прямо, как ребёнок, — сказал он.

Он рассмеялся и налил вина. Я отпила глоток — терпкое, сухое, с тёплым послевкусием.

— За нас, — он поднял бокал.

— За нас.

Мы чокнулись. Я съела половину пиццы, салат и пасту. Официант принёс мне десерт и очень вкусный чай.

— Знаешь, — сказал Кирилл, вытирая мне уголок губ салфеткой, — я никогда не думал, что буду смотреть, как женщина уплетает пиццу, и считать это самым сексуальным зрелищем в жизни. У тебя даже язычок мелькает, как у кошечки. И вызывает у меня совсем не гастрономические фантазии.

— Тебе просто повезло, — отшутилась я. — Сегодня я за столом грациозна и соблазнительна, как никогда. А так обычно ем в два раза больше и страшнее.

— Я не против. Главное, чтобы ты не лопнула раньше вечера.

Мы рассмеялись, и я поймала себя на мысли, что с ним даже еда — это приключение.

Вечером мы вернулись в квартиру. Приготовили ужин в четыре руки – мясо с рисом и салат. Ели прямо в кровати, смотрели какой‑то старый фильм, который шёл по телевизору, и не видели ни одного кадра.

Потом Кирилл убрал тарелки, выключил свет, кроме светильников.

Он долго целовал меня. Его руки скользили по моей спине, опускались ниже, но не спешили. Он хотел, чтобы я растаяла.

— Ложись, — прошептал он, и я послушалась.

Он спустился вниз. Я чувствовала его дыхание на своём животе, на бёдрах, а потом всё смешалось — его язык, мои пальцы, зарывшиеся в его волосы, его тихие стоны и мои, которые я не могла сдержать. Я закрыла глаза и потеряла счёт времени. Было только его тепло, его руки, сжимающие мои бёдра, и волна, которая накрывала с головой, уносила куда-то, где нет ничего, кроме нас.

Я простонала, выгнувшись, вцепившись в простыни.

— Теперь ты, — шепнула я, помня, как он смотрел на мой «язычок», когда я ела в ресторане.

Его дыхание сбилось, когда я коснулась его губами. Он был твёрдым, горячим, и от каждого моего движения по его телу пробегала дрожь. Он не торопил, только гладил мои волосы, направлял руками голову и шептал: «Асенька…Ашшш….Ещё… …».

А потом, он притянул меня к себе и долго не отпускал.

— Это было круто, — сказал он в темноту.

— Это точно.

Мы уснули переплетённые, уставшие, но абсолютно счастливые.

Я проснулась рано утром в воскресенье от того, что низ живота тянуло знакомой болью. Щёлкнула внутренняя кнопка: «Приехали. Женские дни». Я лежала, боясь пошевелиться. Рядом спал Кирилл, его рука была на моём бедре.

— Ты чего не спишь? — спросил он сонно, не открывая глаз.

— Кирилл… мне нужно домой.

Он открыл глаза, посмотрел на меня.

— Что случилось?

— У меня… начинаются критические дни. Я не хочу здесь… не готова… понимаешь?

Он сел, потёр лицо.

— Не очень, но если тебе не комфортно. Сейчас позавтракаем и поедем.

Я ждала, что он начнёт уговаривать остаться, скажет, что ему всё равно, что он даже любит эти дни, когда можно забить на контрацепцию, так любил говорить Дима. Но он молча встал, оделся, мы позавтракали творогом и кофе и стали собираться и выходить. Никаких обид, никаких претензий.

Я даже подумала, что может быть ему уже надоела своим присутствием, где-то глубоко у меня была мысль, что нужно было уехать еще в пятницу и не оставаться у него на ночевку, чтобы подольше его интерес ко мне не остыл, но проведенная Леной работа по поводу того, что я достойна счастья и я могу делать то, что мне самой очень хочется, а не думать о том, как это скажется на окружающих, имела результат. Я махнула рукой и осталась у него настолько, насколько мне было комфортно. Теперь же мне, стало не комфортно, и я уезжаю. Ленка бы меня похвалила.

В машине мы молчали. Только у моего подъезда он взял мою руку.

— Ася, — сказал он. — Твои критические дни — это не конец света. Я бы оставил тебя, если бы ты позволила.

— Я знаю. Просто… мне неудобно.

— Мне с тобой не бывает неудобно, — он поцеловал меня. — Когда будешь готова, дай знать. Я буду очень ждать.

— Дам.

Я вышла из машины у своего дома. Кирилл стоял и ждал, когда я зайду в подъезд, потом только уехал. А я поднялась в квартиру, зашла и присела на пуфик в прихожей.

«С ним можно быть любой», — подумала я. — «Даже в критические дни он принимает меня, как человека».

И от этой мысли стало тепло и спокойно.

Глава 20. Домашний детокс

Я с трудом добралась до своей кухни, повесила куртку ирухнула на табуретку. Низ живота тянуло знакомой, ноющей болью — приехали, как всегда, не вовремя. Критические дни начинали свой ежемесячный танец, и мне хотелось только одного: свернуться калачиком и не двигаться.

Но я же врач-диетолог. Я знала: в такие дни женскому организму нужна чрезвычайная поддержка. И с точки зрения питания, и с точки зрения психики. Нельзя просто лежать и страдать — надо помогать себе.

Я заставила себя встать и открыла кухонный шкаф. Там, за банками с крупами, стояла маленькая баночка с мятой. Мама научила меня заготавливать её ещё в детстве: сушила листья, измельчала, хранила в тёмном месте. Мятный чай снимал спазмы лучше любых таблеток. Я оторвала несколько листиков, залила кипятком и добавила ложку мёда. Еще было одно растение, которое могло помочь, если мята не сработает, но его я поищу позже.

Пока чай настаивался, я открыла холодильник. Печень, гречка, яблоки, огурец, салат айсберг — всё для идеального обеда, богатого железом, которое сейчас утекало из меня с каждой каплей.

Я поставила гречку вариться, а печень быстро обжарила на сковороде. Параллельно нарезала салат: яблоко очень мелко, огурец — тонкими слайсами, айсберг порвала руками. Полила оливковым маслом. Из холодильника достала банку квашеной капусты — собственного приготовления.

Квасить капусту меня тоже научила мама. Быстрый способ: нашинковать, перетереть с солью и морковью, утрамбовать в банку, залить рассолом — и через три дня готово, но потом нужно было хранить только в холодильнике. Работающая женщина может себе это позволить. Я открыла банку, наколола вилкой хрустящий лист — кисленько, но именно то, что нужно.