Бетонная Луна. Вселенная Единения. Том 1

II

Бессонница

Глубокий кризис изменил весь мир. Технологический прогресс, некогда бурливший идеями, замер на уровне начала двадцатых годов. Войны, раздиравшие Африканский континент и Ближний Восток, пандемия COVID-19, череда конфликтов в Европе и Азии, дерзкое убийство в Белом доме и, наконец, огненный гриб ядерного взрыва — все это раскололо человечество на три враждующих блока, каждый из которых конкурировал за мировое лидерство.

К 2047 году под давлением неразрешимых геополитических противоречий и кровопролитных конфликтов многие страны объединенной Европы, а также Канада, Мексика, Австралия и ряд других пожертвовали своей независимостью, растворившись в союзном государстве под властью США и объявив на своих территориях Новый Закон. Молодое образование стало именовать себя Трансатлантическим союзом наций (ТАСН), тем самым подчеркивая выход за пределы Западного полушария.

На другой стороне этой шахматной доски набирал влияние Евразийский союз — мощный противовес, включающий в себя Россию, Казахстан, Белоруссию и КНДР, при поддержке Индии, Ирана, Китая и некоторых других стран Глобального Юга.

Быстрыми темпами формировалась и третья сила — Арабский союз, возглавляемый Саудовской Аравией. К нему уже присоединились Египет, Иордания и Пакистан, еще десяток находились в очереди на вступление.

Были и те, кто предпочел остаться независимым. Некоторые лидеры государств намеренно избегали поддержки той или иной стороны, сохраняя нейтралитет, но большинство с удовольствием продавало свою лояльность тому, кто больше заплатит.

Мир за пределами ТАСН превратился для его граждан в слепое пятно. Интернет оказался под жесткой цензурой, границы наглухо закрыли, возведя высокие стены с колючей проволокой и установив военные патрули. Отношения между полюсами мира, как уже неоднократно бывало в истории, находились в состоянии холодной войны, изредка переходя в «горячую фазу».

Все органы власти бывшей Европы заняли бюрократы — каста чиновников, назначенных лидерами Трансатлантического союза наций. Они провозгласили себя «Оракулами» — несущими абсолютную истину. Истина эта заключалась, по всей видимости, в стремительной и безжалостной американизации европейского общества.

Десятилетиями нас пугали призраком Третьей мировой — ядерным апокалипсисом, который казался неизбежным. Напряжение росло с каждым днем, но шли годы, а война пришла разве что на наши улицы — битва эскалирующей преступности против общества.

Показная риторика «Единения» — унификация законов, институтов, культурных аспектов — требовала огромных финансовых затрат. Новые названия госучреждений и должностей, вывески, бланки, печати… все это оборачивалось колоссальными денежными вливаниями. Приоритеты в бюджетной политике из года в год расставляли таким образом, что на полицию не оставалось почти ничего. Как следствие — массовые сокращения в правоохранительных органах, которые спровоцировали небывалый рост криминала. Эта картина стала типичной для всех европейских, как их теперь называли, штатов. Однако упоминая это, люди неизменно добавляли с горькой иронией: «Только не в Старой Америке».

Идея «Единения», некогда провозглашенная как путь к всеобщему процветанию, силе и демократии, обернулась мрачной дистопией. Под видом переходного периода вся власть сконцентрировалась в руках американской элиты, а массы, разобщенные и подавленные, с каждым днем теряли надежду.

Когда-то Европа-мама породила Америку. Теперь детище подросло, вернулось и поимело свою глупую мамашу.

Противостоять криминальному разрушению Европы уже несколько лет пыталась тайная организация «Лига Правосудия». Кто-то считал ее последней надеждой, для других она была лишь мифом, выдуманным отчаявшимися. Никто не знал, где их штаб, как вступить в их ряды и существуют ли они вообще. Но слухи, словно искры в темноте, продолжали тлеть, обещая, что кто-то все еще борется за справедливость.

Розенберг стал ярким примером последствий установления Нового Закона в Европе. Все процессы в городе ускорились до каких-то немыслимых пределов. То, что медленно деградировало, теперь стремительно разрушалось, а все, что кое-как развивалось, — стало расти невероятными темпами. Что уж говорить — Розенберг расширился на целый жилой район с самой современной инфраструктурой всего за какую-то пару десятилетий! Но в то же время некогда спокойный, безопасный и невероятно красивый город становился безликим, терял свое историческое наследие и архитектурную уникальность. Душу свою он продал неоновому Дьяволу.

Место, в котором мы сейчас находимся, называется Рок-Порт, он же — Старый Розенберг. Звучит, будто место для романтической прогулки, да? Не обольщайтесь! На самом деле — та еще помойка. Самый большой по площади, этот кусок дерьма удобно расположился в котловине на правом берегу реки Эльбы. Сейчас я в промзоне. Куда ни посмотри — всюду мрачные заводы, леса почерневших труб, склады и ржавые каркасы цехов, покрытые вековой пылью и паутиной.

Ближе к мосту, уводящему нас из этой безнадеги на левый берег, находилась жилая зона. Трущобы. Эти густонаселенные кварталы, словно муравейники, были усеяны старым многоквартирным жильем, доступным самым бедным слоям общества. В некоторых окнах горел тусклый свет, а за выцветшими занавесками мелькали силуэты людей. Но даже это место могло показаться райским уголком по сравнению с мрачным лагерем беженцев, что располагался дальше по дороге. Никто в здравом уме не пожелал бы показаться там — ни днем, ни тем более ночью.

Ужасающая нищета закономерно привела к тому, что в этом районе был самый высокий уровень преступности. Хаос и насилие здесь стали обыденностью. Узкие переулки, сырые подвалы, заброшенные здания, ржавые автомобили и дырявые крыши… ты нигде не мог чувствовать себя в безопасности. В полиции скапливались горы нераскрытых дел: убийства, бесследные исчезновения, ранения, изнасилования, грабежи… Река принимала трупы каждый день, словно это был какой-то безумный обряд жертвоприношения.

Грязный воздух, грязные улицы, грязные души. Все это сконцентрировалось здесь. Но здесь же началась и история города. Он был основан более двух веков назад, в 1856 году. Изначально это был маленький рабочий поселок Штайн, раскинувшийся у подножья Эльбских песчаниковых гор. Среди потомков местных жителей до сих пор ходит зловещая легенда о том, как одна из шахт внезапно обрушилась, похоронив под завалами десятки горняков. Но хуже всего пришлось тем, кто выжил… Они лишились рассудка, не в силах забыть тот кошмар, что открылся им в кромешной тьме.

Процессы индустриализации в Германии привели к тому, что незадолго до Первой мировой войны в окрестностях Штайна начал формироваться промышленный район, получивший название Рок-Порт. Тогда был построен сталелитейный завод, за ним — оружейный. Прогресс было не остановить. Грохот молотов и свист паровых машин разносился по всей округе. Вскоре на Эльбе появилась ремонтная верфь, началась электрификация производства. Химические предприятия множились вдоль правого берега, соревнуясь в темпах с разрастающейся жилой застройкой. Будучи важным центром военной промышленности, поселок продолжал стремительно расширяться даже в годы войны — началось освоение левого берега. Так, в 1917 году, с одобрения властей, магистрат постановил учредить здесь город Розенберг, названный в честь характерных ярко-красных закатов, напоминавших огни заводских печей.

Я надавил на газ, стараясь поскорее оставить позади уродливый забор с ржавой колючей проволокой, за которой скрывалась мрачная тюрьма «Айзенгиттер». Дорога вела меня к ближайшему мосту на левый берег — в Западный Розенберг.

Сквозь туманную дымку впереди проглядывался призрачный силуэт некогда шикарного тридцатиэтажного комплекса казино «Хорбиндроу». Еще до установления Нового Закона, Зигфрид Мюллер, бывший бургомистр, распорядился построить его у реки. Это была отчаянная попытка оживить городскую экономику за счет налоговых поступлений и повысить привлекательность Рок-Порта. Ничего не вышло. С тех пор казино сменило несколько хозяев, а затем и вовсе закрылось, превратившись в огромное надгробие.

Вот и мост. Хоть он и не был протяженным, но от этого вида всегда захватывало дух: величественная красная арка с гигантской буквой «R», и многоуровневая развязка, раскинувшая паутину дорог ко всем районам сияющего миллионами огней левого берега. Фонари заливали мокрый асфальт мягким желтоватым светом. В зеркале заднего вида отражался опасный район. А впереди — лишь иллюзия безопасности.

Справа от моста, в пятидесяти километрах от Розенберга, дымили трубы теплоэлектростанции. А неподалеку, в густом лесу, пряталось одно из самых загадочных мест в наших краях — маленький город-призрак Амуршайд, покинутый жителями в 1943 году по причинам, которые до сих пор остаются окутанными тайной.

Я пересек мост и оказался в Даунтауне — самом компактном районе города. Это был центр деловой жизни: высокие небоскребы с офисами впивались в тучи, как шприцы, наполненные ядом. Здесь располагались филиалы американских корпораций, биржа, крупнейшие банки, ратуша, полицейское управление и суд… Могло показаться, что хотя бы тут царит порядок, но это было иллюзией. Даунтаун был безопасен ровно настолько, насколько безопасно хранить деньги в сейфе со стеклянной дверцей. Камеры и патрули не отменяли риска — они лишь вынуждали преступников быть умнее. Своим обманчивым спокойствием центр города был обязан разве что соседству с такими местами, как Рок-Порт. Всё, как говорится, познается в сравнении.

Не знаю, было ли так всегда, но сейчас единственную ценность для человека представляют деньги. Мы живем в обществе, где правят не люди, а проклятые бумажки, пропитанные запахом потных жадных рук.

В Даунтауне сходились все ветки метро, словно кровеносные сосуды, стремящиеся слиться в едином сердце. Достаточно было бросить взгляд на карту, чтобы заметить, насколько сильно город вытянулся вдоль берега реки — особенно его левобережная часть. Пробки здесь были обычным делом, и подземка оставалась по-настоящему жизненно важной артерией. Но, к сожалению, помимо транспортной функции, у метро появилась и другая репутация: днем оно служило охотничьими угодьями для карманников, а ночью — средой обитания проституток и наркоманов.

Даунтаун примыкал к трем оставшимся левобережным районам: Карбону, Рейнер Хёэ и Доннерталю. Все они были сравнительно небольшими и даже вместе уступали по площади Рок-Порту.

Мой путь лежал через серый, неприметный Рейнер — самый быстрый способ выбраться в пригород.

По соседству, всего в нескольких кварталах отсюда, расположился Карбон — младший брат Рок-Порта. Правда, без дымящих заводов и промзон: здесь стояли в основном старые, преимущественно многоквартирные жилые дома, доставшиеся в наследство от ГДР.

Наконец, Доннерталь или просто Доннер — мир элитных многоэтажных апартаментов, современных таунхаусов, зеленых парков и многополосных магистралей. Место, где никогда не гаснут неоновые огни вывесок известных бутиков, гигантских торгово-развлекательных центров, клубов, баров и ресторанов. Район самых богатых жителей города. К слову, там жила моя девушка Лис.

Элис Кляйн, двадцать четыре года. Худенькая, невысокая, с глазами цвета весенней листвы и голосом, который запоминаешь с первого слова. Архитектор по профессии и художник по призванию — я шутил, что она родилась с карандашом в руке, потому что всю свою жизнь Лис что-то рисовала. Девушка проживала вместе с мамой, которая, как и я, работала в полиции. Родители Элис развелись, когда той не было и года: отец мечтал о сыне и не смог справиться с мыслью, что родилась девочка.

Недавно мы отметили вторую годовщину отношений, а я любил ее так же сильно, как в самом начале. Она была умной, заботливой, доброй и красивой. С ней я чувствовал себя по-настоящему счастливым. Судьбе благодарен за то, что мы вместе.

Впереди показался приток реки Эльбы и старый каменный мост через него. За мостом дорога петляла сквозь густой лес и поднималась на высокий холм. Там, в тени деревьев, расположился пригородный поселок Штерн — место, где я жил. Один.

Моих родителей, Тилля и Ребекку Хайнеманн, убили. Тилль был выше меня, почти метр девяносто. Его сила чувствовалась даже в рукопожатии. Он служил в полиции, и его напарником, а по совместительству лучшим другом, был Энгель Беккер. Неразлучные, как братья.

Мама… Мама была полной противоположностью отца — хрупкая, изящная, на голову ниже его. Ребекка занимала высокий пост в страховой компании, но я почему-то всегда вспоминал ее не в деловом костюме, а в легких платьях, которые она так любила.

Десять лет назад, когда мне было семнадцать… жизнь тогда казалась беззаботной и полной надежд. Но одно воскресенье изменило все. Был День Единения, я проводил время в кинотеатре с лучшими друзьями — Йоханом, Мелани и Фридрихом. До сих пор помню все в деталях: после просмотра фильма мы отправились играть в боулинг — Фритц тогда выбивал страйк за страйком, а Йони умудрился уронить шар себе на ногу. Затем, уставшие, но счастливые, после полуночи разъехались по домам. Как прекрасен был наш вечер… Но дома меня ждала совсем другая реальность.

Когда я открыл дверь и вошел внутрь, на пороге стоял Энгель. До сих пор тяжело это вспоминать…

Мои родители собирались в ресторан тем вечером. Они уже выехали, но отца срочно вызвали в Доннер. Он подчинился приказу… и не вернулся.

Знаете, что самое страшное? Что я не знал тогда — в тот худший день в моей жизни, собираясь с друзьями в кино, — что вижу родителей в последний раз. До сих пор пытаюсь вспомнить их последние слова… и свои. Но не могу. В памяти — провал, словно кто-то вырвал страницу из книги.

Энгель рассказал мне все, что знал — его тоже бросили в эту мясорубку. Мой отец погиб как герой, предотвращая чудовищный теракт, направленный против сторонников Нового Закона.

После того кошмара у меня остались только бабушка с дедушкой, в спешке перебравшиеся в особняк. Деда вскоре забрал рак, безжалостный и быстрый. А бабушка, казалось, тянула до последнего, растворяясь в плену деменции — она скончалась прямо накануне моего совершеннолетия. По наследству мне достался наш дом в поселке и крупные суммы на вкладах отца, но ничто не могло заглушить внутренний крик души «Почему?!»…

Так я остался один. С тех пор каждый праздник, который мог быть наполнен семейным теплом, превратился в тоскливое напоминание о потерях. Никто не мог по-настоящему понять меня, разделить радость или поддержать в трудную минуту. Никто больше не любил меня просто за то, что я есть. И я никогда не питал иллюзий о том, что кто-нибудь проникнется моей историей — ведь у большинства есть хотя бы один родитель.

В итоге пришлось учиться полагаться только на себя.

С первых дней, как их не стало, одиночество начало стирать меня из этого мира. И чтобы чувствовать себя живым, мне пришлось играть со смертью. Так я оказался в полицейской академии, хотя никогда не мечтал о такой жизни. Энгель присматривал за мной — он обещал отцу.

Шли годы, но ни он, ни друзья, ни девушки — никто не мог вытащить меня из той черной бездны, в которую я падал. Это чувство — тоска, смешанная с гневом и пустотой — стало моим спутником, и с каждым годом оно лишь набирало силу.

А вот и Штерн: родной поселок, раскинувшийся на высоких холмах и объятый густым лесом. Мне нравилось здесь все, но особенно — свежий сосновый воздух, не имевший ничего общего с удушливым смогом Розенберга. Штерн был очень крупным для поселка — куда больше, скажем, Карбона. Его история насчитывала века — первые дома здесь возвели задолго до основания Розенберга. В основном строили двух- и трехэтажные коттеджи, но встречались и величественные особняки, а в последние годы все чаще появлялись аккуратные таунхаусы. Неудивительно, что местные жители в основном были людьми состоятельными, в массе своей работавшими в ратуше, банках, страховых компаниях, частных клиниках, полиции и на теплоэлектростанции. Почти вся местная элита представляла собой старых коренных немцев, чьи семьи жили здесь поколениями, а не приезжих американцев, предпочитающих Доннерталь.

Машина бесшумно замерла на площадке у гаража. Я вышел из салона и на мгновение замер, окидывая взглядом родной дом. Он одиноко стоял на опушке леса. Огромный участок, окруженный полутораметровой живой изгородью, утопал в зелени. Трехэтажное здание занимало лишь четверть территории. Позади него простирался небольшой сад с розами и изящной беседкой — гордость и любимое место отдыха мамы. Там же находился гостевой домик, подсобное помещение и открытый бассейн.

В десяти минутах ходьбы, по соседству располагался дом Энгеля Беккера. Он жил там вместе с дочерью — Мелани, моей лучшей подругой. Мел, темноволосая девушка с мягким характером, была на год младше меня и преподавала математику в местной школе.

Раньше мы с маленькой Мел дни напролет играли в просторном саду семьи Беккер. Такой я ее и запомнил: озорной девчонкой с острыми коленками в платьице, усыпанном звездочками. Помню, как папа шутил, что «из нас выйдет отличная пара».

Эх, Мелани… Судьба свела нас вместе, чтобы мы не сошли с ума поодиночке. Она — самая добрая девушка из всех, кого я встречал. У нее и отец такой, хоть он и вжился в образ строгого и жесткого начальника. Но на самом деле за этой маской скрывался человек с огромным сердцем.

К слову, их семье тоже довелось пережить тяжелую утрату. Когда Мелани исполнилось четырнадцать, ее мама не вернулась из Старой Америки — самолет рухнул где-то над холодными водами Атлантики. Та трагедия потрясла обе наши семьи.

Я медленно поднялся по ступеням, ключ щелкнул в замке, и дверь, тихо скрипнув, пропустила меня внутрь.

Передо мной тянулся длинный темный коридор, упиравшийся в лестницу на второй этаж. По обе стороны располагались двери: в просторную кухню, небольшую уборную и столовую, где когда-то собиралась вся семья. Через арочный проем был виден камин в гостиной — гордость и любимое место отца.

В самом конце коридора, за лестницей, скрывался узкий проход в гараж. Там же маскировался под текстуру пола люк в подвал — отодвинув массивную крышку, можно было спуститься по длинной, уходящей полукругом каменной лестнице.

Подвал был царством гнетущей темноты. Крохотное окошко было наглухо заклеено старыми выцветшими газетами и прикрыто плотной занавеской. Но стоило щелкнуть выключателем, и перед глазами возникали короткие ряды невысоких стеллажей с коллекцией вин — наследие отца и его предков. Среди бутылок попадались по-настоящему редкие экземпляры многолетней выдержки, ради которых и был запечатан солнечный свет. Рядом громоздились коробки с моим спортивным инвентарем, а у подножия лестницы в стену была вмонтирована старая печь с отдельной трубой — вероятно, для отопления подвала зимой. Хотя я не припоминал, чтобы ею когда-либо пользовались.

Весь пол в подвале был выложен брусчаткой, но возле входа в бункер имелся небольшой «островок» из слегка потускневшего со временем кафеля. Да, в подвале была толстая дверь в подземный бункер. Отец рассказывал мне, что его построили в начале Второй мировой войны, но дед настаивал, что гораздо раньше. Увы, замок был намертво заварен, и ключ бесследно исчез.