Игра в шахматы

Здесь ясно объясняются свойства шахмат. Затем он переходит к описанию игры двенадцатью камешками в следующем двустишии:

Есть род игры, искусно сведённый к стольким остроконечным линиям, Сколько месяцев заключает в себе быстротечный год.

Примечание редакции. Овидий, «Искусство любви», III.363–364. На печатной с. 37 Карреры ясно читается Spicula; в сопоставленном тексте Овидия — Scriptula. Остроконечные линии — описательная передача чтения Карреры в контексте игрового поля. Связь двустишия с Riga di Dodici сохранена как авторская интерпретация.

Юлий Поллукс в словаре, в разделе об играх, говорит так: «Игра, называемая игрой многих фигур, есть игра воинов и заключает в себе места, расположенные на линиях». Что это описание относится скорее к шахматам, чем к игре на линиях, показывает сам Поллукс следующими словами: «Близко к этой игре, то есть к шахматам, стоят граммизм и игра в диаграммизм, которую некоторые называют линиями». Игра, к которой близок граммизм, не может пониматься как игра двенадцатью или тремя камешками: если бы дело обстояло так, Поллукс сказал бы, что эта игра близка к граммизму. Поскольку других игр на линиях нет, необходимо понимать здесь шахматную игру, к которой приближается граммизм. Этому не противоречит то, что в граммизме больше фигур: как игра на линиях он был лишён тех тонкостей, которые присущи шахматам, и, возможно, обладал некоторыми свойствами, общими с шахматной игрой. Ведь до сих пор я ни у кого не нашёл правил игры в граммизм.

Поскольку древние писатели называли шахматную игру Ludus latrunculorum, или latronum, а фигуры — latrunculi и latrones, некоторые латинские авторы, введённые этим в заблуждение, неудачно назвали фигуры furunculi, полагая, что furunculi и latrunculi имеют одно значение — «воришки». Я скажу, что latrones называли воинов, служивших на войне за плату. Согласно Варрону, в шестой книге «О латинском языке», их так называли как бы laterones, от latere, «бок», поскольку они стояли по бокам царя. Более того, старинные слова laterones и laterunculi означают то же, что latrones и latrunculi. Плавт в комедии «Хвастливый воин»: «Ибо царь Селевк настойчиво просил меня собрать и набрать ему воинов». Энний: «И между собой вспоминать о богатствах, которые захватили воины».

Поэтому под Ludus latrunculorum и latronum разумеется не игра воров, а игра воинов — название, не подходящее ни к одной игре на линиях.

Не довольствуясь приведёнными доводами, добавлю мнения многих, кто под Ludus latrunculorum, или latronum, понимал шахматы. Домицио Брузонио в «Примерах», разбирая некоторые места Марциала и Сенеки, разумеет шахматы. Рафаэль Вольтерранский в двадцать девятой книге «Городских комментариев», говоря о стихе Марциала «Если ты играешь в битвы коварных воинов», а также о словах Сенеки из сто шестого письма «Мы играем в воинов», согласен с тем же мнением. Таков же Джузеппе Пасси в «Чудовищной кузнице» по поводу названного стиха Марциала, а также Овидия.

Джованни Мария Катанео, комментатор Плиния Младшего, — в седьмой книге писем, в письме к Гемину, а также по поводу стиха Овидия из второй книги «Искусства любви»: «Или камешек пойдёт под видом военного набега», и по поводу упомянутого места Марциала. Пьетро Галезини — в своём «Сокровище», о Марциале и Овидии. Жан Равизий — в «Мастерской», о Марциале. Бартоломео Мерула, комментатор «Искусства любви» Овидия, — в том же месте третьей книги. Феодосий Требеллий — по поводу стихов Лукана к Пизону, которые он приписывает Овидию: «Только бы на открытой доске обходить искуснее». Никколо Перотти — о Марциале. «Сокровище латинского языка» — о Сенеке, Марциале и Овидии. Андре Тирако — о Марциале и о стихе Овидия из третьей книги «Искусства любви»: «Пусть осторожно, с умом ведёт она битвы воинов».

Примечание редакции. Перечень имён и произведений сохранён полностью; атрибуции Карреры не заменены современными. Латинское cautaque в приведённой строке относится к женщине; это отражено в переводе.

Алессандро д’Алессандро в третьей книге, двадцать первой главе «Дней досуга» подтверждает существование игры у древних такими словами: «Передают, что у древних особенным почётом пользовалась игра камешками, называемая также игрой воинов». Ему следует Чезаре Рао в двадцатой инвективе: «Благородна и остроумна игра на шахматной доске; в древние времена в неё играли и мужчины, и женщины». Марчелло Донато, граф Понцано, в разъяснениях к Флавию Вописку, к «Прокулу», по поводу слов «Ибо когда на одном пиру играли в воинов и он сам десять раз оказался императором», возводит шахматную игру к древним, отвергая противоположные мнения. Можно было бы привести ещё гораздо больше сторонников того же взгляда; я опускаю их, чтобы перейти к другим, более сильным доказательствам.

Игра двенадцатью камешками не только имеет невысокое достоинство, как говорит Овидий в третьей книге «Искусства любви»: «Есть род игры, искусно сведённый к стольким остроконечным линиям, сколько месяцев заключает в себе быстротечный год». Кроме того, в неё по большей части играют крестьяне на камнях посреди улиц. Поэтому нельзя поверить, чтобы знаменитые писатели желали воздать похвалу за недостойную и низкую игру людям, выдающимся происхождением, оружием и учёностью. Шахматы далеки от этой низости: знатнейшие кавалеры, занимающиеся игрой, считают её своей славой. Я говорю о тех, кто достиг выдающейся степени знания игры; пусть прочтут панегирик Лукана Пизону и увидят, как он его прославляет.

Примечание редакции. Повтор цитаты Овидия сохранён. Выражение tenui ratione ранее переведено в контексте устройства доски; здесь Каррера выводит из него невысокую значимость игры. Эта авторская интерпретация отделена от буквального текста цитаты.

Петроний Арбитр, живший при Нероне, не назвал бы игру на линиях благородной игрой вопреки Овидию, говорившему о её невысоком достоинстве. Поэтому в его стихе из «Сатирикона» — «Камешек на доске ведёт благородное дело» — без затруднения следует понимать шахматы. Сенека в восемнадцатой книге, в сто шестом письме, словами «Мы играем в воинов; тонкость ума истощается на излишнее» ясно показывает шахматную игру, которой присуща тонкость, отсутствующая в игре на линиях.

Если сам Кальканьини в рассуждении об играх утверждает, что Пирр, царь эпиротов, почерпнул из игры военные уловки и ратные хитрости, почему же он разумеет игру на линиях, а не шахматы? Снова скажу: он едва знал шахматы, а игру на линиях знал ещё меньше. Ведь мы знаем, что в игре на линиях нет такой предусмотрительности, из которой можно было бы усвоить какой-либо приём военной науки, тогда как в шахматах она обнаруживается в изобилии.

Овидий в третьей книге «Скорбных элегий» объясняет некоторые свойства шахмат, плохо согласующиеся с игрой на линиях, в следующих стихах:

Чтобы он умел преследовать дальше и отзывать переднего, И чтобы бегущий назад не шёл без спутника.

Преследование и бегство свойственны шахматной игре. Фигуры игры на линиях по её правилам преследуют, но не бегут, то есть не могут отступать назад, если только мы не предположим, что какая-нибудь из них дошла до дамки, либо что у древних фигуры этой игры могли свободно двигаться вперёд и назад, как иногда играют дети. Овидий в третьей книге «Искусства любви» открыто объясняет действие двойного шаха в следующем стихе: «Когда один камешек гибнет от двух врагов». А в третьей книге «Скорбных элегий» ещё яснее: «Когда камешек посередине гибнет от двух врагов».

Примечание редакции. «Двойной шах» передаёт авторское scacco doppio. Сам латинский стих говорит о камешке между двумя неприятелями; редакция не переистолковывает его как подтверждение современного шахматного правила. Donna в описании игры на линиях передана как «дамка», а не «ферзь».

След древности усматриваю и в том, что в самых отдалённых частях Ост-Индии местные жители пользовались игрой, весьма похожей на наши шахматы, ещё прежде, чем португальцы задумали туда отправиться. Это подтверждается свидетельством Джованни Пьетро Маффеи, достойнейшего историка. Рассказывая о Диогу Лопише Секейре, представителе короля Португалии в Малакке, знаменитом городе на Золотом Херсонесе, против которого готовил козни индиец Патиак, сын Утимуте Раи, могущественнейшего после Мамуда, тирана Малакки, он говорит в четвёртой книге «Истории Ост-Индии»: «Между тем, чтобы немного развлечь душу, он, как бывает, сел играть в шахматы. Тут явился сын Утимуте Раи с несколькими вооружёнными воинами под предлогом посещения. Увидев его, Секейра оставил игру и пошёл навстречу, чтобы принять его. Но тот сказал: почему ты не продолжаешь играть? Ведь и у нас есть подобное развлечение, и мне весьма хочется увидеть, в чём наша игра отличается от вашей».

Примечание редакции. Имена малаккских деятелей переданы по итальянскому написанию Карреры; их отождествление и нормализация требуют отдельной исторической проверки.

Так переводит с латинского Франческо Сердонати. А что автор сочинения разумеет именно шахматы, ясно из следующих его слов: «Сам же он тем временем, чтобы развлечь душу, как обычно, проводил время за игрой в воинов».

После стольких доводов перейдём к последнему и сильнейшему свидетельству — знаменитейшего и прославленного поэта Лукана, — которое окончательно прекратит спор с Кальканьини и его последователями. В панегирике Кальпурнию Пизону, сочинении, которое некоторые ложно приписывали Овидию, он говорит так:

Не меньше твоя ловкость, когда летящий мяч Тебе угодно отбить или вернуть падающий, И неожиданным движением вернуть ускользающий. Народ не отрывается от зрелища, и целая толпа Внезапно бросает собственные игры, ради которых только что потела. Если же, утомлённому тяжестью занятий, тебе приятно Всё же не бездействовать, но искусно затевать игру, То на открытой доске хитрее меняет путь Камешек, и стеклянные воины ведут сражения: То белые запирают чёрных, то чёрные — белых. Но кто перед тобой не бежал? Какой под твоим началом Камешек сдался? И какой, погибая, не погубил врага? Тысячею способов сражается твоё войско: тот, убегая, Сам захватывает преследователя; издалека выходит тот, Кто стоял на страже; другой решается вступить в схватку И обманывает врага, идущего за добычей. Этот идёт на двоякую задержку и, словно связанный, Сам связывает двоих; этот устремляется к большему, Чтобы быстро, прорвав ограду, ворваться в боевые ряды И, повалив вал, опустошить замкнутые укрепления. Между тем, сколь бы яростные битвы ни возникали Среди разрезанных рядов воинов, ты побеждаешь целою фалангой Или лишённой лишь немногих бойцов; И в обеих твоих руках гремит толпа пленённых фигур.

Примечание редакции. Нерифмованный перевод всех 24 строк цитаты у Карреры: «Панегирик Пизону», стихи 185–208. В последней строке manus utraque означает каждую из двух рук, а captiva turba — толпу взятых фигур; речь не идёт о возгласах зрителей. В стихах 195–196 различены отступление противника и потери собственных фигур Пизона. Приписывание панегирика Лукану и отождествление описанной игры с шахматами принадлежат Каррере. Его пояснение Qui stetit in speculis отдельно относит к слону; в самой цитате эти слова синтаксически продолжают описание предыдущей фигуры.

Поэт, похвалив Пизона как игрока в мяч, переходит к прославлению его как шахматиста и говорит Callidiore modo — «более хитрым способом», поскольку шахматы требуют более искусного рассуждения и большего искусства, нежели игра в мяч. Полагаю, этого нельзя сказать об игре на линиях в сравнении с мячом: её ходы немногочисленны, коротки и ограниченны, так что каждый за весьма малое время может сравняться в ней с лучшим игроком. Этого нельзя обещать в шахматах из-за обширности и тонкости ходов. Слово variatur указывает на различные движения каждой фигуры и пешек; такого разнообразия нет в движениях фигур игры на линиях, поскольку все они ходят одним способом.

Из многочисленных и различных путей шахматных фигур возникают тысячи переплетений игры. Поэтому сказано: Mille modis acies tua dimicat — «Тысячею способов сражается твоё войско». Такого разнообразия ходов в игре на линиях не видно. Ille petentem, dum fugit, ipse rapit — «Тот, убегая, сам захватывает преследователя»: вот ход, когда фигура отступает, чтобы захватить неприятеля. Я полагаю, автор имеет в виду ладью. Longo venit ille recessu — «Этот приходит из дальнего отступления» — показывает мне ферзя, идущего издалека. Такой дальности хода нет у фигур игры на линиях, ибо все они нападают вблизи. Qui stetit in speculis — «Кто стоял на страже» — описывает слона, который таится в засаде, как соглядатай.

Ancipites subit ille moras, similisque ligato, obligat ipse duos — «Этот идёт на двоякую задержку и, словно связанный, сам связывает двоих». Здесь говорится о пешке, которая движется медленно и задерживается на полях дольше фигур. Её ход чаще всего заключается в том, чтобы вклиниться между двумя неприятелями, непременно уничтожая одного из них. Её уподобляют связанному из-за медленности передвижения, а также малой ценности, поскольку среди шахматных фигур она самая незначительная. Hic ad maiora movetur — «Этот устремляется к большему»: это конь, который должен двинуться вперёд, чтобы прорвать боевой строй. Поэтому поэт поёт: Ut citus, et fracta prorumpat in agmina mandra — «Чтобы быстро, прорвав ограду, ворваться в боевые ряды». Это свойство коня; под mandra обозначено замкнутое положение игры, которое обыкновенно вскрывается конём. Clausaque deiecto populetur moenia vallo — «И, повалив вал, опустошить замкнутые укрепления»: вскрыв положение, разоряют неприятельский лагерь.

Plena tamen ipse phalange, aut etiam pauco spoliata milite vincis — «Ты побеждаешь целою фалангой или лишённой лишь немногих бойцов». Одного этого места, из которого яснее, чем из какого-либо другого, мы узнаём шахматы, достаточно для опровержения противоположного мнения. Ведь в нём объясняется победа в игре, то есть мат, который нередко случается при сохранности всех фигур и пешек получившего мат либо при потере лишь немногих. Это никак не может относиться к игре на линиях, в которой победа всегда завершается взятием всех фигур.

Примечание редакции. Текст стиха обращён к победителю и говорит о его фаланге; Каррера в пояснении говорит о фигурах получившего мат (del mattato). Различие сохранено без исправления авторского довода.

Сторонники противоположного мнения могли бы возразить мне: если шахматная игра была известна древним, у них упоминались бы король, королева, прочие фигуры и пешки, названия которых не встречаются ни у одного писателя. Отвечаю: возможно, тогда игра была неразличённой в отношении этих названий. Мне достаточно того, что описаны свойства фигур и пешек, как я разъяснил выше в стихах Лукана. Более того, в стихе Овидия из третьей книги «Искусства любви» — Bellatorque suo prensus sine compare bellet, «И пусть воин, захваченный без своего товарища, сражается», — комментатор Бартоломео Мерула под словом Bellator понимает короля, говоря, что другие понимают коня; под словом Compare он же понимает королеву, тогда как другие — коня противника. Я добавлю: благодаря слову Prensus мне представляется, что Bellator — это король, который, хотя и захвачен, то есть заперт или подвергнут шаху, либо кто-то из его воинов взят или заперт, всё же не должен падать духом, а должен бесстрашно сражаться. Я также полагаю, что слово Compare означает королеву.

Остаётся привести последний, и немаловажный, довод: если допустить, что шахмат не существовало во времена Овидия и Марциала, необходимо утверждать, что они были изобретены позднее. Но если бы это было так, изобретатель был бы доподлинно известен: ведь со времени пришествия Христа не скрыто от нас ни одно событие или происхождение какого-либо изобретения. Писатели упоминают мельчайшие вещи, бывшие тысячу и две тысячи лет назад, поэтому невероятно, чтобы они не сохранили память об изобретении шахмат — игры, превосходящей достоинством все прочие. Среди множества прочитанных мною авторов не нахожу ни одного, кто называл бы шахматы новой игрой, то есть изобретённой после века Марциала: каждый относит их к древности. Однако без обиды изобретателю можно полагать, что первоначально игра была придумана не столь совершенной, какой мы видим её ныне. Искусство подражает природе, а природа, как видим, производит всякую вещь при рождении несовершенной и затем со временем доводит её до совершенства. Высшая степень совершенства познаётся лишь в Боге, от которого, словно из щедрейшего источника, изливаются дары смертным. Поэтому, принимая всё сказанное, завершим рассуждение нашей эпиграммой о шахматах.

Примечание редакции. Уверенность в полноте сведений об изобретениях после Рождества Христова — довод Карреры, сохранённый как историческое авторское суждение.

Если спросишь, кто изобрёл искусство столь великой игры, Неведущая молва называет недостоверные имена. Эта слава принадлежит сыну Навплия — пусть молчат пустословы, — Прославленному и родом, и дарованием. Но если мне дозволено сказать правду, известно: Юпитер изобрёл её, Когда поднял оружие против невинного отца. Расписная доска была полем, откуда битва поднялась до неба; Сам бог возглавлял войско. Беллона исполняла роль Девы; верный потомок Атланта — Служителя, а яростный Марс — Коня. На фланге Алкид предводительствовал вместо башни; Толпа младших богов была малыми пешими воинами. Затем изгнанник Аполлон открыл нам эту игру, Когда, несчастный, был изгнан из небесной твердыни. Тогда праздный пастух, пасущий стада Адмета, Обучил пастухов и горных богинь.

Примечание редакции. Нерифмованный перевод шестнадцати строк. Мифологическое объяснение принадлежит Каррере. В строках9–10 Virginis, Ministri и Equi — три родительных падежа при общем imperium tenuit: Беллоне соответствует Дева, потомку Атланта — Служитель, Марсу — Конь. Потомок Атланта здесь, по всей вероятности, Меркурий; прежнее чтение «потомок Абанта» ошибочно. Дева обозначает королеву; Служитель в этой последовательности, вероятно, слона, но в стихах сохранено авторское название. Сын Навплия — Паламед; Алкид — Геракл.

Глава II. О слове scacco и названиях игры

Примечание редакции. Итальянское scacco может обозначать отдельную игровую фигуру, шах или, во множественном числе scacchi, шахматы. В этой главе слово оставлено в исходном написании там, где обсуждается его происхождение.

Фигура, будь то в нашей игре или в какой-либо игре на линиях, называется у латинян calculus; от этого слова, в искажённом виде, и произошло scacco. Пусть не кажется странным, что фигуры, изготовляемые из дерева, слоновой кости или иного материала, кроме камня, получили название от calculus, означающего маленький камень. Мне приятно думать, что фигурами в самой первой шахматной игре были камешки, особенно гладкие и мелкие, которых в великом множестве можно видеть на морских берегах, а также те мельчайшие камешки, которые попирают ногами на дорогах. От глагола calcare, «попирать», произошло название calculus. Папий в словаре рассматривает также происхождение от callis, то есть «малая дорога»: «Calculi — потому что они движутся по расположенным в порядке путям, словно по тропам, и гладки». То же значение принимаем для calces — древнейшего слова, от которого также можно выводить scacco. Луцилий: «Это можно, скажу я, считать морским сражением, игральной доской и камешками; развлекайся, но жить от этого ты не станешь ни на волос правильнее».

Примечание редакции. Этимологии calculus, calcare, callis и scacco передают рассуждение Карреры. В цитате Луцилия на с. 49 издания1617 года напечатано Calces delectos te. Перевод дан с явно отмеченным исправлением по научному тексту фрагмента: calces; delectes te — «камешки; развлекайся». Камешки завершают перечисление игр; сравнения с тем, как они «живут», в латинском тексте нет. Сопоставлено с Remains of Old Latin, т.III, Lucilius, фрагменты489–490, латинский текст на с.156.

Значение calculus, общее, как я сказал, и фигурам нашей игры, и фигурам игры на линиях, дало некоторым повод ошибиться относительно места Валерия Максима в восьмой книге, в главе о досуге, где о Сцеволе сказано: «Говорят, что иногда он отдавал досуг игре в кости и камешки». Руй Лопес во второй главе своего сочинения о шахматах понимает под словом calculis шахматную игру. Так же понимают его Феофил, комментатор Валерия, и Фабрицио Кампано в шестой книге «О гражданской жизни». Оливерио и Асценсий, также комментаторы, понимают другую игру. Мы не согласны со всеми ними, а прежде всего с самим Валерием, который в примере о досуге перепутал Квинта Муция Сцеволу Авгура с Публием Муцием Сцеволой. Именно этот Сцевола, а не другой, названный Валерием, любил игру двенадцатью камешками, которую и разумел Валерий. Оба были правоведами и принадлежали к одной семье, но Квинт Муций, бывший авгуром, не находил удовольствия в играх; Публий Муций, не бывший авгуром, любил игру двенадцатью камешками, мяч и кости.

Цицерон в первой книге «Об ораторе»: «По такому рассуждению мы назовём хорошую игру в мяч и в двенадцать камешков принадлежностью гражданского права, поскольку Публий Муций превосходно знал и то и другое». Отсюда ясно, что calculis обозначает игру на линиях, а не шахматы. Это показывает и Квинтилиан в одиннадцатой книге, второй главе: «А разве Сцевола, когда в игре двенадцатью камешками первым передвинул камешек и был побеждён…»

Примечание редакции. Источник — Квинтилиан, «Обучение оратора», XI.2.38. Каррера приводит лишь начало фразы и обрывает её после сообщения о проигрыше. Далее у Квинтилиана Сцевола по дороге за город восстанавливает партию в памяти, обнаруживает ошибку и возвращается к сопернику, который подтверждает его воспоминание. Многоточие в переводе обозначает сокращение цитаты у Карреры. В первой главе Каррера ссылался на X.2, здесь — на XI.2; расхождение оригинала сохранено.

Прекрасна также этимология, которой учит Полидор Вергилий во второй книге «Об изобретателях вещей»: scacco происходит от scando, поскольку дело каждой фигуры — подниматься вперёд, к неприятельской стороне. Напротив, натянута другая этимология, предложенная Кальканьини и Радером, которые называют шахматы Ludus scaporum. От названия scacco произошло и название нападения на неприятельского короля: его также называют scacco, как действие, совершаемое любой из фигур.

Примечание редакции. В оригинале фраза «которое даётся неприятельскому королю» напечатана дважды подряд. В русском предложении механический повтор не воспроизведён; сам факт отмечен здесь.

Не умолчу, что у древних всякая фигура называлась «собакой»: смотри Юлия Поллукса в словаре, в его рассуждении об играх. Причины этого я не знаю. Быть может, они имели обыкновение давать названия домашних животных подобным принадлежностям игр: тот же автор в том же месте говорит, что единица на игральной кости, которую мы называем Asso, тогда называлась «ослом». Кроме того, единица на бабке называлась «собакой». Проперций в четвёртой книге, девятой элегии: «И мне, когда я ищу благоприятной Венеры в костях, всегда выпадают разорительные Собаки».

Примечание редакции. «Венера» и «Собаки» оставлены как названия результатов броска в цитате. Ссылка на книгу и элегию Проперция передана по Каррере, без молчаливого исправления.

От слова calculus в значении игровой фигуры произошла также пословица Calculum reducere — «Возвратить камешек». Цицерон в «Гортензии»: «Итак, я позволяю тебе, как некогда в игре двенадцатью камешками, вернуть камешек назад, если ты раскаешься в каком-либо сделанном ходе». Этим обозначается сожаление о чём-либо сказанном или сделанном. Подобное обыкновенно случается в игре на линиях, а ещё чаще в шахматах, когда игрок замечает, что сыграл неразумно.

Некоторые, как рассказывает Кальканьини, полагают, что Reipusara, одна из пяти игр, разрешённых императором Юстинианом, запретившим игры в кости, означает шахматную игру. Эти игры называются так: Comonovolon, Comodaulomolo, Regindala, Cempon, Reipusara. Некоторые люди тонкого ума трудились над их истолкованием, но напрасно. Челио Родиджино в двадцатой книге, двадцать седьмой главе «Древних чтений» объясняет, что шахматная игра называется Cybiam, Pettiam и Petteuticen — это греческие слова.