Игра в шахматы

Глава III. Что изображает игра

Джакомо да Чессоли в своей книге о шахматах говорит, что игра изображает управление государством, а доска обозначает город Вавилон. Алессандро Сальвио в рассуждениях о шахматной игре уподобляет её трагедии, отчего и сочинил трагедию под названием «Скаккаида». Другие говорят, что она изображает искусство фехтования. Некоторые соотносят игру с поединком двух бойцов, вступающих в единоборство, либо с боем нескольких под одним предводителем. Может подразумеваться также сражение за осаждённый город или крепость. Эти подобия и изображения, отчасти отвечающие устройству игры, не лишены приятности. Но поскольку они неточны и несоразмерны, больше о них говорить не стану.

Собственное и истинное изображение игры — это строй двух противостоящих войск. Король в игре представляет самого государя, а ферзь — главнокомандующего; либо король означает первого начальника войска, а ферзь — второго или другого человека, выдающегося величием или доблестью. По этому поводу скажу: совершенно пусто мнение некоторых, будто шахматная Donna указывает на жену короля, потому называется также Regina и находится рядом с ним. Ведь ясно, что военное дело не допускает, чтобы полководец брал с собой в битву жену. Даже если порой такое и случалось, хотя и навлекало на него великое порицание, управление войной не передавалось бы женщине, пока король оставался сидеть. Поэтому глуп был бы тот, кто, устраивая игру, пожелал бы ввести в неё роль лица неподходящего и совершенно чуждого военному делу.

Примечание редакции. Donna («госпожа», «дама») и Regina («королева») — обсуждаемые Каррерой названия ферзя. В описании самой фигуры используется русское «ферзь», а при разборе названия сохранены итальянские слова. Суждения о женских ролях в войне передают взгляд автора XVII века.

Следует полагать, что названия Donna и Regina возникли из неправильного употребления игроков, а скорее простонародья. Видя, что эта фигура стоит рядом с королём и является наиболее достойной среди остальных, они без дальнейшего размышления дали ей имя королевы. Затем более ясным словом назвали её Donna, то есть госпожой и повелительницей, быть может имея в виду Пентесилею. Ведь она, будучи царицей амазонок и женщиной-воительницей и весьма превосходя троянское войско доблестью и властью, сообразно своей славе легко могла дать непосредственный повод к новым названиям Donna и Regina.

Ладьи можно уподобить двум главным начальникам войска, или двум прославленным бойцам, или башням на слонах, с которыми, вооружёнными таким образом, в древности выходили на битву против неприятеля, как поступают и в наши дни в чужих и далёких странах. Кони представляют конных воинов, то есть всадников. Слоны — знаменосцы отрядов; другие относят их к аркебузирам, лучникам или носителям знамён, объединяемым под названием служителей. Пешки прямо показывают нам пеших воинов. Превратившись в ферзей, они обозначают тех воинов, которые, взобравшись на неприятельские стены или проникнув через частоколы, возвышаются до звания начальников.

Мат изображает смерть короля или главнокомандующего. Под ничьей мы понимаем сложение оружия обоими войсками, будь то вследствие мира, перемирия или иной причины. Под патом разумеем пассивную осаду короля или главнокомандующего после разгрома войск, однако без плода победы. Шах, которым поражается неприятельский король, означает предпринятое против него нападение. А заслон, поставленный королю против шаха, что иное показывает, как не щит или защиту воинов?

Примечание редакции. Каррера различает Tavola — ничью как общий исход — и Stallo — пат. Это авторская военная аналогия; она не заменяет отдельного изложения исторических правил пата.

Двойные шахи означают два различных нападения или засады. Наконец, доска будет полем, на котором сходятся боевые порядки того и другого войска.

Примечание редакции. Scacchi doppi передано как «двойные шахи». В военной аналогии автор уподобляет их двум нападениям или засадам. Конкретный пример одновременного шаха двумя фигурами дан в книге VII, главе III (печатная с. 448): после …Кc2+ Крb1 …Кa3+ конь шахует с a3, одновременно открывая диагональ ферзя e4–b1. Там употреблено выражение Scacco di due. Это помогает понять образ двух нападений; термин не означает отдельную разновидность шахмат.

Глава IV. О достоинствах игры

Все игры разделяются на три разряда: одни зависят от случая, другие — от ума, третьи смешанные, то есть зависят и от случая, и от ума. Игры случая, каковы кости, в которых человеческое умение не участвует, хотя и может проникнуть в них под именем мошенничества, всецело запрещены законами, поскольку отдают человека на произвол слепой удачи и приносят явный вред. Смешанные игры запрещены менее строго, однако разрешены не каждому: так, духовным лицам и монашествующим не дозволяется показываться за игрой в пикет. Игры ума, среди которых благороднейшая — шахматы, дозволены всем, хотя нет недостатка в правоведах, утверждающих противное; к ним прислушиваться не следует. Отсюда мы усматриваем, что зависимость игры от случая служит причиной её недозволенности и запрещения: юноша, увлекаемый надеждой на удачу, вручает ей своё достояние не однажды, но тысячу раз, откуда и рождается множество беспорядков, ведущих к разорению. В играх ума несведущий никогда не вступает в состязание, а если однажды проиграет, то в другой раз уклонится от борьбы, если только он не глуп и не лишён рассудка. Итак, первое достоинство шахмат состоит в том, что они свободны от случая.

Примечание редакции. Рассуждение о дозволенности игр передаёт правовые и нравственные представления автора XVII века. Pichetto — карточная игра пикет.

Игра в шахматы по памяти, в которой ум без доски и без фигур осуществляет ходы во всём их совершенстве, свидетельствует о втором достоинстве; в этом отношении она не отличается от умозрительных наук. Такого дара лишены игры случая и смешанные игры. Третье достоинство проистекает из того, что изображает игра, — из военного искусства: ведь она учит управлению воинами, военачальниками и королём, нападениям, военным хитростям и всем приёмам войны. В этом отношении игры двух других разрядов совершенно скудны, ибо либо ничего не изображают, либо изображают нечто близкое к ничему, хотя некоторые писатели и утруждают себя объяснением значения карточных и прочих игр.

Четвёртое достоинство состоит в том, что шахматы более других игр открыты для участия окружающих. Сколько бы людей ни находилось возле двух играющих, игра, любезная ко всякому, предоставляет каждому широкую возможность обдумывать ходы и наслаждаться ими, не причиняя неудобства другим.

Равным образом немалым достоинством следует считать то, что игра не даёт места обману: ведь неверный ход, сделан ли он со злым умыслом или нет, влечёт за собой наказание, если противник его заметит. Да и нельзя назвать обманом то, что совершается перед глазами партнёра; этого не случится, если противник внимателен. В прочих упомянутых играх мошенничество всегда может найти лазейку, как бы осмотрителен и бдителен ни был игрок.

Примечание редакции. Ministrato — исторический термин Карреры. В книге IV, главе II (печатные с. 246–248), автор определяет его как неправильный ход и различает собственное министрато (пять видов) и несобственное (четыре вида, включая ошибки расстановки и объявления). Без уточнения он подразумевает собственное министрато. Здесь «неверный ход» передаёт это употребление. Наказание и утрата права требовать его рассматриваются в книге IV, главе III, законах 3 и 6 (с. 249–251); их нельзя переносить на современные правила.

Не умолчу о том, что несправедливо пишет Клаудио Бертаццоло в своих дополнениях к Бартоломео Бертаццоло, к заключению 379. Он называет шахматную игру пагубной, как называют её и другие законоведы; говорит также, что она даёт повод обманывать, что шахматное умение не есть благо и что у двух играющих едва ли можно найти равное знание. На эти порицания отвечу: науки, искусства и всякое похвальное ремесло можно рассматривать двояко — сами по себе и применительно к тому, кто ими занимается. Науки и занятия сами по себе весьма почтенны и достойны хвалы, однако порой случается, что их служители ими злоупотребляют. Более того, даже добрые дела — подаяние милостыни, молитва и другие — могут стать дурными из-за злого намерения того, кто их совершает. Кто станет отрицать, что право и медицина — занятия священнейшие? И всё же мы видим, как некоторые дурные люди извращают и портят их, пользуясь ими по своему произволу.

Допускаю, что шахматисты могут прибегать в игре к мошенничеству, но их проделки не продлятся долго, ибо вскоре будут обнаружены. Иначе бывает с обманом тех, кто занимается науками: иные злоупотребления либо вовсе не раскрываются, либо раскрываются спустя долгое время. Кроме того, обманутый в шахматной игре может потребовать назад проигранное даже по решению самих игроков; они должны изгнать победителя из честного общества, объявив его человеком порочным и недостойным допуска к игре. Но между двумя, знающими друг друга, обмана быть не может, даже если один из них уверен, что проиграет: ведь он покупает удовольствие от игры и новые тонкости противника, до которых сам ещё не дошёл. Чтобы достичь их, он принимает игру за школу и охотно платит учителю.

Свидетелями тому будут сами играющие: их цель — не столько надежда на прибыль, сколько желание показать своё знание. Поэтому, играя на самую ничтожную ставку и проиграв, они огорчаются так, словно потеряли сотни скуди: им нестерпимо чужое превосходство в уме. Живость ума, полагаю, особенно проявляется в двух занятиях — в поэзии и в шахматах, ибо душа их — изобретательность; чем прекраснее и тоньше она обнаруживает себя, тем выше достоинство поэта и игрока. Поэтому поэзия и шахматы весьма сходны между собой: если тело поэзии составляют стихи, или, вернее, слова, рождающие поэтический замысел, то фигуры и их расположение составляют тело игры, из которого рождаются ходы. Поэтическое творчество и знание игры в равной мере являются дарами природы; без природной склонности эти способности нельзя в совершенстве приобрести из книг.

Утверждение Бертаццоло, будто едва ли можно найти двух равных по силе игроков, совершенно противоположно истине: равенство игры устанавливается между любыми игроками. Кто умеет больше другого, даёт ему преимущество — хода, пешки или фигуры. Если и тут возможен обман, то он будет весьма непродолжителен: ведь мы видим, что редкий игрок после одной или двух проигранных партий не попросит большей форы. Следовательно, правоведы не имеют основания называть игру пагубной и обманной, ибо она не такова. Но продолжим похвалы игре.

Антонио Дзара, епископ Петины, в «Анатомии умов», во втором разделе, в пятой части, называет игру достойной любого государя: «Шахматная игра, воспетая епископом Джироламо Видой в героической поэме, несомненно достойна всякого государя».

Готы и свеоны столь высоко ценили эту игру, что знатнейшие из них, выдавая дочерей замуж, прежде испытывали способности женихов за шахматами. Олаус Магнус в книге 15, главе 12, пишет: «У знатных готов и свеонов, намеревающихся выдать своих дочерей в достойное замужество, существует обычай испытывать нрав женихов посредством разнообразных ухищрений и проявлений страстей, особенно в игре в латрункули, или шахматы. Ибо в этой игре обыкновенно обнаруживаются гнев, любовь, дерзость, алчность, беспечность, леность и многие другие безрассудные страсти и душевные движения, а также сила и свойства удачи: видно, не отличается ли жених свирепым нравом, не ликует ли без меры при внезапном торжестве и желает ли он осторожнее переносить нанесённые обиды или умереннее их отвращать».

Примечание редакции. Названия народов, приписываемый им обычай и отождествление латрункулей с шахматами переданы по Каррере и цитируемому им тексту. Они не являются самостоятельным историческим выводом русского издания.

Помпонио Торелли в третьей книге «О кавалере» говорит, что шахматная игра не порочна, хотя бы игрок и был алчен. Джузеппе Пасси в «Чудовищной кузнице» называет её игрой благородных и добродетельных душ. Фабрицио Кампано в шестой книге «О гражданской жизни» называет шахматы развлечением стариков. Инноченцо Рингьери в главе 93 десятой книги об играх прославляет её так: «Поэтому шахматы — игра благородная и достойная величайшей хвалы, изобретённая тем великим полководцем, чтобы воины не проводили время в праздности; и поскольку она есть занятие ума, приличное всякому сколько-нибудь воспитанному человеку, я счёл нужным поместить её среди моих игр».

Боккаччо, желая показать нам достоинство игры, в шестой книге «Филоколо» выводит сына испанского короля играющим в шахматы; более того, изображает его предвидящим ходы и побеждающим.

Король Аталарих, обращаясь в письме к Северу, человеку высочайшего положения, одобряет то, что он иногда занимает себя шахматной игрой. У Кассиодора, в книге 8, письме 31, слова его следующие: «Кому может быть неприятно общество знатных людей? Кому не по душе беседовать с равными, посещать форум, обращаться к благородным искусствам, разрешать собственные дела по законам, а порой занимать себя паламедовыми шашками?»

Примечание редакции. Паламедовы шашки — буквальная передача Palamediacis calculis в цитате. Каррера приводит её как свидетельство о шахматах; это отождествление принадлежит автору.

У древних игра ценилась чрезвычайно высоко, отчего и шахматные фигуры у них были сделаны из драгоценных камней. Марциал в книге 14 говорит:

То же подтверждает Алессандро д’Алессандро в третьей книге, главе 21 «Гениальных дней». Плиний в последней книге «Естественной истории», ссылаясь на описания триумфов Помпея, упоминает доску из драгоценных камней, имевшую три фута в ширину и четыре в длину. У Овидия, Марциала и Лукана мы читаем о стеклянных фигурах. Полагаю, этот обычай был введён простыми людьми в подражание государям, у которых фигуры были из драгоценных камней. Овидий во второй книге «Искусства любви» говорит:

Кальканьини вместо vitreo читает victo. Это слово не только искажает смысл, но и противоречит замыслу автора и правилам не одних шахмат, но также игры на линиях. При чтении victo ни правила игры, ни сам смысл не допускают, чтобы воин был убит побеждённым, то есть мёртвым, врагом. Если же Кальканьини под victo понимает не окончательно побеждённого, а лишь потрёпанного, то и такое натянутое толкование противоречит намерению поэта. Ведь Овидий советует юноше стараться играть в шахматы с любимой женщиной и позволять ей побеждать; поэт не подразумевает, что сперва надо расстроить её игру, а после проиграть свою.

Примечание редакции. Vitreo означает «стеклянным», victo — «побеждённым». Оба латинских чтения оставлены в тексте, поскольку на их различии строится рассуждение Карреры.

В «Сатириконе» Петрония Арбитра мы читаем также, что белыми и чёрными фигурами Тримальхиону служили золотые и серебряные денарии. Вот его слова: «Следом шёл мальчик с доской из терпентинного дерева и хрустальными игральными костями; и я заметил самую изысканную из всех затей: вместо белых и чёрных камешков у него были золотые и серебряные денарии».

Примечание редакции. В цитате Петрония названы доска, игральные кости и камешки. Отнесение этого эпизода к шахматам передано как интерпретация Карреры.

Достоинство игры доказывают и великие почести, которые могущественнейшие государи и короли оказывали выдающимся игрокам. Поэтому я не стыжусь сказать: если победоносные полководцы заслуживали триумфа, увенчанные лаврами, и если поэты, полно описавшие их подвиги, также становились достойны лавра, отчего же не удостаиваются такой же чести великие мастера игры? Ведь и они — победоносные полководцы не одной, а бесчисленных битв; и они — искусные поэты, рисующие образ героического деяния не пером, а умом. Да умолкнут же те, кто судит об игре иначе, чем мы здесь рассуждали.

Глава V. О пользе и удовольствии от игры

Предвижу, что большая часть людей готова осудить меня за намерение рассуждать о пользе и удовольствии от шахмат: по их мнению, от них происходит скорее вред и досада. Но до этих людей мне нет дела, ибо они либо принадлежат к простонародью, либо не знают игры. И те и другие немало порицают игроков за потерю времени и за напряжение, которому, как им кажется, подвергают себя люди, целыми днями сидящие с опущенным лицом и устремлёнными на доску глазами. Отсюда они заключают, что вместо пользы и удовольствия игра приносит вред и мучение. Не отрицаю: время, проводимое за игрой, лучше было бы употребить на дела святые и более похвальные. Однако опыт показывает, что человеческая слабость мешает нам подниматься к добродетельным деяниям, требующим труда, и легко склоняет нас к удовольствиям, суете и порокам. Поэтому, чтобы не впасть в них и не оскорбить Творца, нам часто приходится прибегать к некоторым упражнениям тела и ума.

Таким образом, юноша, занимающийся шахматами, даже если провёл за игрой весь день, поймёт, что всё же приобрёл пользу: он не оказался за игрой в кости, не водился с блудницами и по меньшей мере избежал праздности — источника грехов. Сидеть, опустив глаза к шахматной доске, не только не утомительно и не тягостно, но, напротив, доставляет величайшее удовольствие. Если же некоторым это кажется трудным и потому они порицают игру за то, что она мучает ум, то они весьма ошибаются: размышление — отрада и пища нашего ума. Свидетелями тому станут страстные любители учёных занятий, которые по многу часов не отрывают глаз от книг.

Помимо сказанного о пользе, игра приносит почести от государей: благодаря ей многие входят в их близкий круг и поступают к ним на службу, а также знакомятся с влиятельными людьми. Отсюда они часто получают особые милости и благодеяния, чему мы видели множество примеров; о некоторых я упомяну.

Дон Джироламо Кашо, сицилиец из города Пьяцца, пользовавшийся благоволением Джакомо Бонкомпаньи, герцога Соры, получил в его доме доход в двести пятьдесят скуди в год и почётное положение, а также каноникат для своего брата. Испанец Руй Лопес благодаря милости того же государя получил бенефиций в две тысячи скуди в год. Оба стали известны этому господину через шахматную игру.

Джованни Леонардо из Кутро, прозванный Путтино, как рассказывает Алессандро Сальвио, сыграв перед Филиппом II, королём Испании, получил от него в дар богатое одеяние, а также освобождение своего родного Кутро от королевских налоговых платежей на двадцать лет. Впоследствии, в другой раз, посредством игры он освободил своего брата из турецкого рабства.

Паоло Бои, называемый Сиракузцем, будучи рабом в Алжире, обрёл свободу благодаря шахматам. От него самого, а также от многих других я слышал, что шахматная игра принесла ему свыше тридцати тысяч скуди, не считая пожизненного содержания, которое он получал от Его Величества короля Филиппа II, и даров, преподносимых ему государями. Испанский клирик из Сафры получил от Его Величества короля Филиппа II ладью с золотой цепью, чтобы носить её на шее.

Примечание редакции. Сообщения о наградах, пленении и освобождении игроков переданы как свидетельства Карреры. Его указание на личный рассказ Паоло Бои сохранено; независимая историческая проверка этих сведений здесь не заявляется.

Многие другие знаменитые игроки также получили от игры различные выгоды; перечислять их я не намерен. В заключение скажу: польза и удовольствие, извлекаемые из шахмат, весьма хорошо известны игрокам, но плохо понятны тем, кто не знает игры.

Глава VI. О том, что в игре нет случайности

У двух игроков мы обыкновенно наблюдаем следующее: в один день побеждает один, в другой — другой, и так игра продолжается месяцами, с переменным успехом обоих. Отсюда простонародье заключает, будто шахматной игрой управляет случай. Удивляться этому не следует: ему неизвестны причины происходящего. Поэтому скажу, что подобная длительная неопределённость победы невозможна между двумя игроками, весьма различающимися знанием игры. Так, если один превосходит другого на величину ладьи или коня, то, играя с ним на равных условиях, без форы, он без труда будет постоянно побеждать. Но если превосходство одного невелико, исход игры останется неопределённым не только на месяцы, но и на годы. Это происходит от иных причин, а не от случая; их мы и объясним.

Ясно, что человеческий ум не всегда пребывает в одинаково спокойном состоянии. Его могут тревожить различные обстоятельства, прежде всего телесные: боли, болезни, чрезмерная или вредная пища, неумеренное супружеское общение — всё это ослабляет работу ума. Обстоятельства, зависящие от судьбы, весьма сильны и пагубны. Кто сохранит твёрдость духа, если потерпит ущерб в имуществе или чести, если смерть отнимет у него сына, брата, родственника или верного друга? Какой мир приносят душе любовные дела, почти всегда исполненные горечи? Обыкновенные житейские заботы едва дают нам час покоя. Отчего же порой несчастный человек без всякой причины целыми днями пребывает в тревоге и унынии? Конечно, ни от чего иного, как от воздействия небес, которые своими влияниями склоняют нас к печали и бедствиям. Каждая из названных причин достаточна, чтобы состязание двух почти равных по знанию игроков долго продолжалось с неопределённым победителем.

Примечание редакции. Влияние небес и перечисленные причины ослабления ума переданы как представления Карреры. Автор различает случай в самой игре и внешние обстоятельства жизни игрока.

Есть и другие причины, возникающие в самой игре. Немало смущает смена белых фигур на чёрные или наоборот того, кто привык играть одним из этих цветов; точно так же — перемена положения короля, которого привыкли ставить по правую или по левую руку. Сюда относятся дурные привычки противника за игрой, а в некоторых случаях — перемена права первого хода; наконец, недостаток прилежания, вернее, глупость самого игрока, если он не исследует ходы как следует, если, чрезмерно полагаясь на хорошее положение или собственное умение, допускает неуместную снисходительность, либо, оставив привычные и полезные начала, берётся за новые. Ясно, что лёгкие и чувствительные весы, которых коснётся муха, слабый ветерок или дуновение, склоняются вниз. Но что я говорю о весах, если наш ум подвижнее древесного листа?

Примечание редакции. Упоминание короля справа или слева сохранено как свидетельство об исторической практике расстановки. Его нельзя автоматически подменять современной исходной позицией.

Итак, заключим, что в шахматной игре случаю нет места ни в каком отношении. В согласии с этим мы говорим в третьей книге «Эпиграмм»:

Глава VII. Кто способен к игре

Опыт показывает, что не всякий ум, способный к искусствам или наукам, пригоден к науке игры. Хотя причина этого от нас скрыта, всё же скажем: подобно тому как природа наделяет человека свойством быть более склонным к одному занятию, чем к другому, так бывает и в шахматах. Более того, для хорошей игры вовсе не обязательно соединять её с книжной учёностью. Я видел, как человек необразованный, не имевший никаких таких знаний и привыкший скорее к деревенской жизни, чем к обществу, стал хорошим и достойным похвалы игроком. Однако утверждаю, что способности, соединённые со знанием наук, достигают высоты, до которой, быть может, не дойдёт одно лишь природное умение: учёность открывает путь к тонкостям с лучшим порядком и методом, чем одна способность ума. Многие спрашивают, можно ли овладеть шахматами посредством учения. Этого я не отрицаю, но разумею молодых людей, которые чрезвычайно привязаны к игре и непрестанно упражняются в ней с равными или более сильными соперниками.