Игра в шахматы

Глава VIII. О том, что игра, принятая в Сицилии, разумнее прочих, принятых в других местах

Во все человеческие обычаи и установления неизменно проникали суеверия и злоупотребления, приводящие к пагубному искажению. Этот порок проник даже в шахматную игру. Какую большую нелепость можно увидеть в игре, чем два действия за один ход? Так поступают римляне, неаполитанцы и другие народы: одним ходом передвигая короля и ладью, они являют нам, так сказать, чудовище с двумя телами. Некоторые из них устанавливают правило, что тот, чьему королю уже объявляли шах, не может этого сделать, словно король уже не тот, каким был прежде, и словно шах связывает его власть. Королю подобает подчиняться законам, но не подвергаться без вины наказанию от подданных. В том, что королю объявлен шах, нет ни его, ни чужой вины: никто не может и не должен обещать себе, что не подвергнется нападению или вызову, особенно находясь лицом к лицу с неприятелем.

Примечание редакции. Каррера полемизирует с местными формами совместного хода короля и ладьи — исторической рокировки. Упомянутое запрещение после ранее объявленного шаха не следует путать с современным запретом рокировки непосредственно из-под шаха.

Другие допускают эти два действия за один ход и после шаха, но запрещают их, когда король уже сходил со своего места. Они не замечают, что делают короля рабом, стесняя его ещё более тяжёлой цепью. Они предоставляют королю свободу совершать по своему усмотрению скачок вместе с ладьёй, но ограничивают её темницами и оковами.

Иные отвергают ограничения, связанные с шахом и первым движением, позволяя королю, когда ему угодно, пройти три поля скачком ладьи, коня или слона. Признаю, что это меньшее зло: сторонники такого правила говорят, что королю, как властителю поля, следует дать возможность один-единственный раз совершить скачок любой фигуры в пределах трёх полей. Но мы увидим, что не заслуживает похвалы, когда король, воплощающий в себе все шахматные фигуры, порой присваивает обязанности, порученные им своим подчинённым, и делает это без необходимости, даже в ущерб королевскому величию. Ведь передвижение короля с поля на поле выражает ту степенность, которую король должен сохранять не только в походке, но и в жестах, словах и поступках, предоставляя исполнение всего своим служителям, которым он вверил управление.

Примечание редакции. Автор описывает особую однократную привилегию короля, отличную от обычного хода. Формулировка «в пределах трёх полей» сохранена по оригиналу; конкретная позиция и алгебраическая последовательность здесь не заданы.

Перейдём к правилам пешек. По испанскому обычаю они не могут первым ходом пройти два поля, если неприятельская пешка, стоящая на соседней линии, бьёт поле, через которое одна из них должна пройти, — разве только противник согласится. Ибо он вправе разрешить неприятельской пешке пройти одно или два поля. Что за несправедливый и неразумный закон: воину приходится просить разрешения у неприятеля, если он хочет выступить против него в битве, и от воли неприятеля зависит, сделает он это или нет! Право пешки пройти два поля первым ходом есть привилегия, основанная на разуме: пешка, будучи самой малой и самой медленной фигурой, нуждается в некотором благоволении, чтобы ободриться и двинуться вперёд против неприятеля. Если бы пешки всегда шли лишь на одно поле, даже первым ходом, пришлось бы признать, что свободное пространство доски излишне по меньшей мере на одну линию. Ведь неразумно заставлять пешки проделывать долгий путь, прежде чем они сойдутся; а путь был бы долгим, если бы они не могли сблизиться с неприятельскими пешками уже первым ходом.

Примечание редакции. В этом абзаце описан исторический запрет пешке проходить атакованное неприятельской пешкой промежуточное поле без согласия противника. Современное правило взятия на проходе вместо него не подставляется.

Испанское rubbato имеет некоторое подобие справедливого вознаграждения: за оставшуюся фигуру или пешку, не способную поставить мат, получают половину награды за победу. Но если фигура или пешка не может поставить мат, то не следует выигрывать ничего, поскольку цель — победа — не достигнута. Более того, скажу, что короля, оставшегося в одиночестве и невредимым, следует считать более славным, нежели другого, при котором остались фигуры или пешки. Ведь свита, неспособная добиться победы, достойна скорее порицания, чем хвалы. Никто не станет отрицать, что истинная победа в игре состоит в мате королю, а не в ничьей.

Примечание редакции. Термин rubbato оставлен в авторской форме. Здесь Каррера описывает получение половины награды за обнажение неприятельского короля, когда оставшегося материала недостаточно для мата. Современный результат партии вместо исторического правила не подставляется.

Другие не устанавливают в конце игры предела в двадцать четыре хода; признаю, что это лёгкий проступок. Думаю, каждый игрок может сам рассудить, что такой предел лучше установить. Двадцати четырёх ходов достаточно, чтобы без труда добиться победы; это число делает игрока более находчивым и бдительным и пресекает упрямство одного из противников. Впрочем, эти дурные обычаи не противоречат самой сущности игры и стали законами, обязательными даже для чужеземцев.

Примечание редакции. Предел в 24 хода приведён по автору. Этот абзац не определяет подробно начало отсчёта; его нельзя автоматически отождествлять с современным правилом 50 ходов.

Глава IX. Имеет ли наука игры предел

Всевышнему Творцу всего сущего, Богу, было угодно, чтобы человеческая слабость не достигала совершенства в познании вещей. Поэтому мы знаем, что мастера искусств и наук, считающиеся совершеннейшими, порой ошибались, обнаруживая недостатки — кто в одном, кто в другом. И всё же мы уверены, что искусства и науки сами по себе конечны. То же бывает с шахматной игрой и игроками: нет сомнения, что сама игра имеет предел, но не для тех, кто играет. В подтверждение приведу Сиракузца: будучи одним из первых игроков Европы, он часто ошибался в игре, как и все остальные. Свидетельствую об этом, поскольку в 1597 году на протяжении трёх месяцев подряд видел, как он играл в городе Палермо с бароном Сикулианы.

Но предположим, что два славнейших игрока достигли вершины шахматной науки и стали равны, как чаши верных весов, и что они играют друг с другом без единой оплошности. Кто из них по природе самой игры окажется победителем? Есть мнение, что игра закончится ничьей. Это, по-видимому, неверно: должен победить тот, кому принадлежит первый ход. Подобно тому как у двух лошадей, равных в беге, одна вырвется на скачок вперёд другой: кто станет отрицать, что опередившая возьмёт приз? Таков и первый ход: от него происходит хорошее положение, преимущество в пешках и фигурах и, наконец, победа.

Примечание редакции. Неизбежная победа начинающего при безошибочной игре — вывод Карреры, основанный здесь на сравнении со скачками. Авторское рассуждение сохранено, но не представлено как доказанная теорема.

Глава X. О поведении шахматистов за игрой

Достоинства, которыми одаряет нас щедрая природа, часто помрачаются дурными человеческими привычками. Поэтому их обладателям достаётся мало хвалы или вовсе никакой, если эти достоинства направляются пороком, вернее, подавляются и угнетаются им. Более того, величайшего порицания заслуживают те, кто, получив от небес некоторые дарования, являет их миру под покровом обмана или низкого недостойного поведения. Мне кажется, такие люди подобны глупым детям, которых матери нарядили в богатейшие одежды, а они запачкали их, валяясь в грязи и нечистотах.

В наши дни встречаются игроки — и среди них весьма искусные, — которые предпочитают выгоду честности, а труды покою и странствуют по городам лишь затем, чтобы играть в шахматы, наживать деньги и обманывать неопытных и неосторожных. Поскольку движет ими не похвальное стремление, а алчная жадность, они охотно переносят невероятные лишения и страдания. Поистине это занятие весьма безобразное и постыдное для людей чести. Оттого нередко, по справедливому суду Божию, они терпят оскорбления, впадают в тяжелейшие болезни и жалко умирают в больницах. Некоторых таких людей я знал сам и наблюдал в своё время. Однако я не порицаю того, кто, движимый желанием славы, а не низкой жаждой обладания, старается помериться силами с более сильными или равными ему, ещё ему не знакомыми. Таков был обычай Сиракузца, которого я не раз хвалил.

Чрезмерно неприятна и тягостна привычка тех, кто за игрой кричит и без конца болтает: отсюда происходят неприятности для других или для них самих, ибо, по общему изречению, кто много говорит, тот много ошибается. Но приятные слуху слова, остроты и шутки, сказанные вовремя и с соблюдением меры, не только радуют, но и почти необходимы как приправа к игре — подобно соли, без которой кушанья были бы пресны. В этом отношении приятными собеседниками слыли Сиракузец и барон Сикулианы. Впрочем, молчание одного из двух игроков, как было принято у барона Бискари, не заслуживает ни порицания, ни похвалы.

Тех, кто раздражителен и нетерпелив, кто содрогается даже от пролёта мухи и мгновенно вспыхивает, словно пламя, особенно при проигрыше, следует осуждать и избегать. Этим пороком отличался Беневентанец. Напротив, немалой похвалы заслуживает тот, кто сохраняет твёрдость за игрой и не выходит из себя из-за бесцеремонности зрителей: наблюдая за партией, они хотят казаться мастерами и указывают то один, то другой ход во вред одному из играющих.

Такой же похвалой отмечу того, кто, проигрывая и видя своё поражение, не смущается, но сохраняет при проигрыше то же спокойствие духа и выражение лица, что и при победе. К обоим этим качествам я нахожу в себе природную склонность, однако признаю, что уступаю Бьязи Скардамалье из Палермо, игроку чрезвычайно терпеливому. Если он и не принадлежит к числу хороших игроков, то уступает им ненамного, а игру любит чрезвычайно.

Достоин ли порицания тот, кто хвалится и превозносит себя, унижая других, — это оставляю на суд рассудительных любителей добродетели. Опыт показывает, что такой человек, по Божьему попущению, иногда проигрывает тем, кого прежде многократно побеждал. Корыстные и несправедливые игроки, попирающие законы игры, не соблюдающие их, когда они обращаются им во вред, но требующие их исполнения всякий раз, как видят собственную выгоду, должны быть изгнаны из собраний добродетельных людей.

Не премину вновь привести тот обычай готов и свеонов, о котором рассказал выше со слов Олауса Магнуса, — настолько он соответствует моим наблюдениям над игроками. Я вижу, что люди суровые и неистовые в своих поступках так же сурово и неистово ведут себя за игрой; напротив, сдержанно играют те, кто сдержан в житейских делах. У робких от природы в игре обнаруживается робость, у отважных — мужество. Поэтому те народы разумно следовали своему обычаю: по качествам, проявленным за игрой, они судили о склонности человека к добродетели или пороку и сообразно с этим решали, за кого выдавать дочерей. Я описал это разнообразие причуд и склонностей, чтобы каждый, избегая непристойностей и порочных поступков, направлялся на путь добрых дел, как и надлежит поступать во всех прочих занятиях, существующих в мире.

Глава XI. О сочетаниях шахматных фигур между собой и с полями доски

Покажется почти невероятным, что тридцать две фигуры, перемещающиеся по шестидесяти четырём полям, порождают столь необъятное число различных игр, что человеческий ум не способен его постичь. Различными считаются и те игры, которые отличаются всего одним ходом, будучи во всём остальном сходны и одинаковы.

Это великое множество игр мы выводим из учения Христофора Клавия, изложенного в первой главе его комментариев к «Сфере» Иоанна Сакробоско. Там он рассуждает о сочетаниях вещей и говорит, что двадцать три буквы алфавита, соединяясь одна с другой и каждая со всеми, образуют столько различных соединений, сколько выражает следующее число, которое мы здесь приводим: 25852016738884976640000.

На том же правиле основано число сочетаний, которые каждая из тридцати двух шахматных фигур образует с любой другой и все они вместе — между собой. Это число, значительно превосходящее число сочетаний букв, достигает следующей величины: 21009183280932332169453633536000000.

Примечание редакции. Оба числа — 25852016738884976640000 и 21009183280932332169453633536000000 — повторно сверены с печатной с. 79 другого экземпляра издания 1617 года (Google Books, RPvGROWRIikC). Чтение совпадает; числа сохранены без исправления под современный расчёт. Авторский термин «сочетания» не заменён названием конкретной современной комбинаторной операции. Совпадение набора двух экземпляров подтверждает чтение цифр, но не математическую правильность расчёта.

Из этой суммы вычитаются те сочетания, которые могли бы образовать два короля, если бы им дозволялось стоять близко, на соседних полях. В сравнении с огромным числом таких случаев совсем немного. Однако другие сочетания, которые мы называем привходящими и которые также могут отдельно возникать между фигурами, ещё значительно увеличили бы названные числа. Это бывает, когда одна или несколько пешек превращаются в ферзей; либо когда в качестве преимущества дают короля-коня или ферзя-коня; либо когда договариваются о других условиях, отступающих от обычных правил игры. Из них рождаются бесчисленные разновидности игр.

Примечание редакции. Названия Re Cavallo и Donna cavallo переданы буквально: «король-конь» и «ферзь-конь». Они относятся к договорным преимуществам, названным автором, а не к обычным фигурам современной игры.

Скажу далее, что приведённые числа рассчитаны для сочетаний тридцати двух фигур, занимающих тридцать два поля. Остаётся ещё отношение всех фигур и каждой из них к другим тридцати двум полям и к каждому из этих полей. Если бы мы захотели подсчитать и его, то получили бы неизмеримую и бесконечную величину чисел, если можно назвать её бесконечной. Это можно понять из числа, которое Клавий приводит в конце первой главы упомянутых комментариев. Вот оно, вместе с его собственными словами, следующими за ним: 1000000000000000000000000000000000000000000000000000. «Более того, это число будет значительно больше числа песчинок, которые вместились бы во всём мире вплоть до внутренней поверхности небесного свода».

Примечание редакции. Число набрано одной строкой: единица и 51 ноль, то есть 52 цифры, как прямо указано в следующем абзаце оригинала. Длинная последовательность в исходном издании перенесена на вторую строку.

Итак, если приведённое выше число, содержащее пятьдесят две цифры, намного больше числа всех мельчайших песчинок, которые могли бы вместиться во всём мире до внутренней поверхности небесного свода, то какой величины достигло бы число, заключающее в себе гораздо больше пятидесяти двух цифр? Нет сомнения, что оно далеко оставило бы их позади. Ведь если сочетания тридцати двух фигур, рассматриваемых как занимающие тридцать два поля, дают число из тридцати пяти цифр, то естественно, что гораздо больше цифр получится с учётом остальных тридцати двух полей, — не считая привходящих сочетаний. Отсюда любознательные видят, сколь обширна игра и сколько нового она нам предоставляет. Ясно поэтому, что напрасен был бы труд тех, кто захотел бы записать все игры: для этого потребовался бы ангельский, а не человеческий ум.

Примечание редакции. Слова о бесконечности, число цифр и выводы о разнообразии игры передают рассуждение автора. Это не современный математический подсчёт допустимых шахматных позиций или партий.

Надеюсь, не будет неуместно поставить ещё вопрос: были ли когда-нибудь сыграны все эти многие тысячи миллионов игр, число которых, как мы показали, несомненно превосходит пятьдесят две цифры Клавия? Утверждаю, что этого не было и не будет, но со следующим различением. Можно сыграть множество бесполезных, неразумных и нелепых игр: хотя они и возможны, никто не играл и не станет играть их. Полезные же и приемлемые игры все уже неоднократно встречались на практике и будут встречаться впредь.

Я уподобляю шахматную доску и фигуры земному шару. Хотя люди владеют землёй, живут и странствуют по ней, многие её части остаются не тронутыми человеческой ногой: таковы пустыни, где царят только снега или зной. Однако и они были бы обитаемы, если бы нашёлся человек столь необычного сложения, что мог бы переносить чрезмерный холод или чрезмерную жару. Так же, обращаясь вновь к шахматам, скажем, что эти непривычные и, так сказать, непригодные для игры партии могли бы осуществиться, если бы нашёлся игрок со столь странным умом, что взялся бы за них. Но и тогда они не соответствовали бы разумному смыслу игры. Поэтому необходимо заключить, что такие беспорядочные игры, составляющие огромнейшую часть всех возможных, не встречались на практике и никогда не встретятся.

Глава XII. Об игроках и о тех, кто писал об игре

В предыдущих рассуждениях мы говорили о многом, относящемся к игре. Поэтому надлежит в этом последнем рассуждении первой книги упомянуть игроков, прославивших её, а также писателей. Если науки славны, следует воздать хвалу учителям, которые их разъяснили: иначе науки оставались бы погребёнными и утраченными. Поэтому многим мы обязаны величайшим игрокам, владеющим ходами и тонкостями игры. Начнём с изобретателя, которого я также помещу здесь среди игроков, упражнявшихся в игре.

Паламед, сын Навплия, царя острова Эвбея, ныне называемого Негропонте, изобретатель шахматной игры, играл в шахматы с Терситом в присутствии одного из Аяксов; об этом свидетельствует Павсаний в десятой книге. Он обладал дивным умом: по словам некоторых писателей, он открыл также правила мер, чисел и весов. Он был весьма сведущ в астрологии, отчего согласовал год с движением Солнца, а месяцы — с движением Луны; изобрёл деление часов и чеканку монет. Он первым в войске, увидев солнечное затмение, ободрил воинов, сказав, что бояться не следует, ибо это явление естественное. Он изобрёл опознавательный знак, которым пользуются воины в лагере, установил караулы и порядок отрядов, а также добавил ещё четыре греческие буквы: тету, кси, фи и хи. Он жил около тысячи ста лет до рождения Спасителя. Согласно Филострату в «Героиках», в рассказе о Паламеде, он погиб, побитый греками камнями вследствие коварства Улисса; но, согласно Дарету Фригийскому, в шестой книге о Троянской войне, был убит Пандом ударом дротика.

Примечание редакции. Биографические и хронологические сведения, приписывание Паламеду шахмат и варианты рассказа о его гибели переданы по Каррере. Имя Pande в последней фразе сохранено в форме «Панд»; текст не исправлен по иной версии мифа.

Терсит, грек, играл с Паламедом. Гомер во второй книге «Илиады» описывает его как человека чрезвычайно безобразного и дурного нрава.

Протесилай и Аякс, греческие вожди, играли, когда греческое войско находилось в Авлиде. Вокруг них стояли другой Аякс, Паламед, Диомед, Мерион, Улисс и Нирей. Об этом рассказывает Еврипид в трагедии «Ифигения в Авлиде». Из его слов нельзя установить, какой Аякс играл с Протесилаем — сын Оилея или сын Теламона; всё же мы причисляем всех названных героев к шахматным игрокам.

Диодор из города Мегаполя, Феоксен и Леон, родившийся на острове Митилена, но происходивший от афинян, названы шахматными игроками у Афинея в первой книге «Гимнософистов». О Леоне он, ссылаясь на писателя Фания, говорит, что тот был непобедим в игре.

Примечание редакции. Географические обозначения и название сочинения Афинея переданы по Каррере: Megapoli, Isola di Mitilene, Gimnosofisti. Они не заменены редакторскими исправлениями.

Овидий Назон, знаменитейший поэт, писал о шахматной игре, как можно прочесть в его жизнеописании, составленном Альдом Мануцием. Но поскольку стиль этого сочинения отличается от поэтического стиля Овидия и не соответствует дарованию столь великого человека, некоторые считают — и не без оснований, — что это произведение ему не принадлежит. Сам я этой поэмы ещё не видел.

О Меценате и Квинте Галле как о шахматных игроках читаем у Домицио Брузонио в книге примеров, со ссылкой на Марциала.

Юлий Кан, человек весьма почтенный, был шахматным игроком. Сенека в книге «О спокойствии духа» так описывает его достойное похвалы поведение: «Юлий Кан, великий муж, играл в латрункули, когда центурион, ведший отряд осуждённых, приказал позвать и его. Позванный, он пересчитал камешки и сказал своему партнёру: „Смотри, после моей смерти не лги, будто ты выиграл“». Рассказывая о нём, Сенека затем добавляет, что он «провёл десять дней, остававшихся до казни, без всякой тревоги». Он погиб по приказу императора Калигулы.

Примечание редакции. В цитатах Сенеки сохранено название античной игры «латрункули». Каррера относит эти свидетельства к шахматам; это авторское отождествление.

Сенека, испанец из города Кордовы, человек великой нравственной чистоты и столь же великой мудрости, занимался шахматной игрой. Сам он признаётся в этом в восемнадцатой книге, письме 106: «Мы играем в латрункули; острота ума расходуется на лишнее». Уже стариком он умер в Риме: по приказу Нерона ему вскрыли вены.

Примечание редакции. Каррера использует как признание в игре фразу Сенеки о пустых умственных упражнениях. Слова автора и перевод самой цитаты сохранены раздельно.

Кальпурний Пизон, один из знатнейших римлян, ибо он происходил от Кальпа, сына римского царя Нумы Помпилия, был превосходнейшим шахматным игроком. Об этом ясно читаем в панегирике Лукана, где среди прочих его достоинств прославляется и то, что фигуры под его началом никогда не терпели поражения. Смотри первую главу, где разъясняются стихи этого поэта.