30 вечеров с испанским. Уровень B2. Двуязычные рассказы
- -
- 100%
- +
—¿Nevera vacía? —repitió Conchi, y se rio tanto que tuvo que dejar el café en la mesa—. Hija mía, nuestro padre era director de sucursal de una caja de ahorros. Nosotros teníamos la nevera llena. Y todos los veranos nos íbamos un mes entero a Almuñécar.
— Пустой холодильник? — переспросила Кончи и рассмеялась так, что пришлось поставить кофе на стол. — Деточка, наш отец был управляющим отделением сберегательной кассы. Холодильник у нас был полный. И каждое лето мы на целый месяц уезжали на море, в Альмуньекар.
—¿Y los andrajos de su madre?
— А мамины андрахос?
—Mamá no sabía ni freír un huevo. Una bellísima persona. Una cocinera malísima. A esa mujer se le quemaba hasta el agua. —A Conchi se le suavizó la cara—. No. Si quiere saber dónde aprendió Paquito a cocinar, fue en la casa de al lado. En casa de Fátima.
— Мама не умела даже яичницу пожарить. Чудесный человек. Ужасная кухарка. У неё и вода пригорала. — Лицо Кончи смягчилось. — Нет. Если хотите знать, где Пакито научился готовить, — у соседки. У Фатимы.
Fátima, según resultó, había llegado a Jaén desde Tetuán a finales de los años cincuenta. Era viuda, sin hijos, y tenía una cocina diminuta que siempre olía a comino, a hierbabuena y a cebolla frita. Desde los siete años, Paco se pasaba allí todas las tardes. Ella le enseñó a hacer harira, a sacar una sopa de casi nada y un pan que subía de verdad. Le dejaba quemar cosas, se reía de él y se lo hacía repetir todo.
Фатима, как выяснилось, приехала в Хаэн из Тетуана в конце пятидесятых. Детей у неё не было, муж умер, а на её крошечной кухне всегда пахло зирой, мятой и жареным луком. С семи лет Пако проводил там каждый день после школы. Она научила его варить хариру — марокканский суп, — делать похлёбку почти из ничего и печь хлеб, который как следует поднимался. Позволяла ему что-нибудь сжечь, смеялась над ним и заставляла всё переделывать.
—La cebolla y las dos patatas —dijo Conchi—. Esa era ella. Había pasado por cosas que nosotros no podemos ni imaginar. Ella sí que había tenido la nevera vacía. De verdad.
— Луковица и две картофелины, — сказала Кончи. — Это всё она. Она пережила такое, что нам и не представить. Вот у неё холодильник действительно бывал пустым.
—¿Y por qué no la ha mencionado nunca?
— А почему он никогда о ней не упоминал?
Conchi se encogió de hombros.
Кончи пожала плечами.
—Hace años, a un productor de la tele se le ocurrió que la historia del niño pobre funcionaba mejor. Paquito le siguió el juego. Y luego ya era tarde para parar, ¿no? Cada año la historia crecía un poco más. —Miró a Judit por encima de las gafas—. Usted no ha venido solo a completar detalles, ¿verdad?
— Много лет назад какому-то телепродюсеру пришло в голову, что история про бедного мальчика лучше заходит. Пакито подыграл. А потом было уже поздно останавливаться, правда? С каждым годом история только разрасталась. — Она посмотрела на Худит поверх очков. — Вы ведь приехали не только детали уточнять, да?
* * *
En el tren de vuelta a Madrid, Judit no escribió ni una palabra. Iba mirando por la ventanilla los olivares a oscuras y dándole vueltas a qué hacer.
В поезде обратно в Мадрид Худит не написала ни слова. Она сидела, смотрела в окно на тёмные оливковые рощи и обдумывала варианты.
Podía escribir el libro exactamente como Paco quería. Nadie se iba a enterar. Conchi le había dicho que jamás hablaría con la prensa: «No voy a hundir a mi hermano por unos andrajos». Cobraría la otra mitad del adelanto, saldría por fin de los números rojos y a lo mejor hasta podría permitirse unas vacaciones. Las escritoras fantasma no tienen opinión. Es el oficio. Desaparecer del todo.
Можно было написать книгу ровно так, как хотел Пако. Никто бы не узнал. Кончи сказала, что никогда не станет говорить с прессой: «Не буду же я топить брата из-за какой-то похлёбки». Пришла бы вторая половина аванса, Худит наконец вылезла бы из минуса на счёте и, может быть, даже съездила бы в отпуск. У «призраков» нет своего мнения. Такая профессия. Полностью исчезнуть.
O podía negarse, dejarlo y perder el dinero, y la mentira la escribiría otro de todas formas.
Или можно было отказаться, уйти и потерять деньги — а ложь всё равно написал бы кто-то другой.
En algún momento, ya pasado Despeñaperros, se dio cuenta de que había una tercera opción. Era más arriesgada que las otras dos. Abrió el portátil y estuvo escribiendo hasta que el tren entró en Madrid.
Где-то после перевала Деспеньяперрос она поняла, что есть третий вариант. Рискованнее двух других. Она открыла ноутбук и писала, пока поезд не прибыл в Мадрид.
* * *
El lunes por la mañana fue a ver a Paco a su restaurante, antes de que abriera. Estaba solo en la cocina, picando cebolla; decía que le relajaba. Judit no le dijo nada de Jaén. Solo le tendió seis folios impresos.
В понедельник утром, до открытия, она пришла к Пако в ресторан. Он стоял на кухне один и резал лук — говорил, что это его успокаивает. Она ничего не сказала про Хаэн. Просто протянула ему шесть распечатанных страниц.
—Primer capítulo nuevo —le dijo—. Dime si he pillado tu voz.
— Новая первая глава, — сказала она. — Скажи, узнаёшь свой голос?
El capítulo empezaba así: La primera persona que me quitó el hambre de verdad no fue mi madre.
Глава начиналась так: Первой, кто по-настоящему меня накормил, была не мама.
Hablaba de un niño de siete años subido a una silla en una cocina diminuta, en la casa de al lado. De una mujer con mucho acento y manos fuertes, que lo había perdido casi todo y que le enseñó a un niño de buena familia que la comida no va de dinero, sino de atención. De comino y cebolla, de cosas quemadas y de volver a empezar. Judit lo había escrito con la voz de Paco, exactamente con su voz, con sus chistes, con su ritmo. Nunca había escrito nada mejor.
В ней говорилось о семилетнем мальчике, который стоит на стуле в крошечной соседской кухне. О женщине с сильным акцентом и сильными руками, которая потеряла почти всё и научила ребёнка из благополучной семьи, что еда — это не про деньги, а про внимание. О зире и луке, о пригоревшем и о том, как начинать заново. Худит написала это голосом Пако — именно его голосом, с его шутками и его ритмом. Ничего лучше она никогда не писала.
Paco leyó de pie, con el cuchillo todavía en la mano. Hacia la mitad, dejó el cuchillo. Cuando terminó, tardó mucho en levantar la vista.
Пако читал стоя, с ножом в руке. На середине он отложил нож. Дочитав, он долго не поднимал глаз.
—Has estado con Conchi —dijo al fin.
— Ты была у Кончи, — сказал он наконец.
—Sí.
— Да.
—Siempre he querido contarlo bien. Todos los años me lo proponía. Y todos los años parecía que… —Negó con la cabeza—. A los productores les encantaba lo del niño pobre. Al público le encantaba. Y Fátima murió en el 98, así que… ¿a quién le hacía daño?
— Я всегда хотел рассказать всё как было. Каждый год собирался. И каждый год казалось, что… — Он покачал головой. — Продюсеры обожали историю про бедного мальчика. Зрители обожали. А Фатима умерла в девяносто восьмом, так что… кому от этого было плохо?
—A ella —dijo Judit en voz baja—. Si estás en esta cocina, es gracias a ella. Y nadie sabe su nombre.
— Ей, — тихо сказала Худит. — Это благодаря ей ты стоишь на этой кухне. А её имени никто не знает.
Paco se secó los ojos con el dorso de la mano, y esta vez, notó ella, no era para la cámara.
Пако вытер глаза тыльной стороной ладони, и на этот раз, заметила она, не для камеры.
—En la editorial les va a dar algo —dijo.
— В издательстве их удар хватит, — сказал он.
—Seguramente.
— Скорее всего.
—Ya han impreso los carteles.
— Они уже напечатали плакаты.
—Los carteles se vuelven a imprimir.
— Плакаты можно перепечатать.
Se quedó un buen rato mirando las páginas. Luego cogió el móvil, y Judit le oyó decir:
Он долго смотрел на страницы. Потом взял телефон, и Худит услышала:
—¿Belén? Soy Paco. Siéntate, anda. Tenemos que hablar del título.
— Белен? Это Пако. Сядь-ка. Нам нужно поговорить о названии.
* * *
El libro salió el otoño siguiente con un título nuevo: La cocina de Fátima. Algunos periódicos fueron duros con el cambio de versión; la mayoría, no. Vendió más que cualquier libro que Judit hubiera escrito nunca, y la siguiente temporada del programa se rodó en parte en Marruecos, en el pueblecito de montaña, cerca de Tetuán, donde había nacido Fátima.
Книга вышла следующей осенью под новым названием: «Кухня Фатимы». Некоторые газеты строго обошлись с новой версией, но большинство — нет. Книга разошлась лучше всех прежних книг Худит, а следующий сезон передачи частично снимали в Марокко, в горной деревне под Тетуаном, где родилась Фатима.
El nombre de Judit, por supuesto, no aparecía en la portada. Pero en la primera página, debajo de la dedicatoria, había dos líneas que ella leyó en la librería de la estación de Atocha, de pie, sin quitarse el abrigo.
Имени Худит на обложке, разумеется, не было. Но на первой странице, под посвящением, стояли две строчки, которые она прочитала в книжном магазине на вокзале Аточа — стоя, не снимая пальто.
Para Fátima, que me quitó el hambre.
Фатиме, которая меня накормила.
Y para Judit, que me dejó contar la verdad.
И Худит, которая позволила мне рассказать правду.
Por primera vez en doce libros, la escritora fantasma no había desaparecido del todo. Descubrió que también podía vivir con eso.
Впервые за двенадцать книг «призрак» не исчез полностью. И оказалось, что с этим она тоже вполне может жить.
Palabras y expresiones / Слова и выражения
los agradecimientos — благодарности (в книге)
el adelanto — аванс (автору)
salirle a alguien solo — получаться само собой, без усилий
comentar algo de pasada — упомянуть что-л. мимоходом
cambiar de tema — сменить тему
el adosado — таунхаус, дом в ряду сблокированных домов
que en gloria esté — царствие ему/ей небесное
seguirle el juego a alguien — подыгрывать кому-л.
salir de los números rojos — выбраться из минуса (на счёте)
darle algo a alguien — (разг.) хватить удар, психануть
quitarle el hambre a alguien — накормить кого-л. досыта, утолить голод
no saber ni freír un huevo — (разг.) совсем не уметь готовить
DÍA 4
Oído en el café
Debo aclarar desde el principio que no suelo escuchar conversaciones ajenas. Eso no es del todo cierto. Di clases de Lingüística en la Universidad de Salamanca durante cuarenta y un años, los últimos veinte como catedrático, y escuchar conversaciones ajenas era, en cierto modo, mi oficio. Y las viejas costumbres cuesta mucho quitárselas.
Должен сразу оговориться: я не имею привычки подслушивать чужие разговоры. Это не совсем правда. Сорок один год я преподавал лингвистику в Саламанкском университете, последние двадцать — профессором, и слушать чужие разговоры было, в некотором смысле, моей профессией. А от старых привычек избавиться очень трудно.
Desde que murió mi mujer y me jubilé, me tomo el café de media mañana en un local pequeño llamado El Tintero, bajo los soportales de la Plaza Mayor. Me siento en la mesa de la ventana con un periódico que rara vez leo, y escucho. Estudiantes, turistas, padres agotados, dos hermanas mayores que llevan desde 2019 discutiendo sobre la receta familiar del hornazo. Para un hombre como yo, es mejor que la televisión.
С тех пор как умерла жена и я вышел на пенсию, ближе к полудню я пью кофе в маленьком заведении под названием «Чернильница», под аркадами Пласа-Майор. Я сижу за столиком у окна с газетой, которую редко читаю, и слушаю. Студенты, туристы, измотанные родители, две пожилые сестры, которые с 2019 года спорят о семейном рецепте орнасо — саламанкского пирога с колбасой и ветчиной. Для человека вроде меня это лучше телевизора.
El martes en cuestión, una pareja joven se sentó en la mesa de al lado. Ella tendría unos veinticinco años, el pelo corto y oscuro y una libreta llena de pósits de colores; él era algo mayor, largo y flaco, con la energía nerviosa de quien toma demasiado café. Pidieron dos cafés con leche y una porción de tarta de queso para compartir, y luego ella abrió la libreta y dijo con toda claridad:
В тот самый вторник за соседний столик села молодая пара. Ей было лет двадцать пять: короткая тёмная стрижка, блокнот, весь в цветных стикерах. Он — чуть старше, длинный и худой, с нервной энергией человека, который пьёт слишком много кофе. Они заказали два кофе с молоком и кусок чизкейка на двоих, а потом она открыла блокнот и совершенно отчётливо произнесла:
—A ver. Los metemos en la cámara acorazada, cerramos la puerta y tienen sesenta minutos.
— Значит, так. Заводим их в хранилище, запираем дверь, и у них шестьдесят минут.
Pasé una página del periódico.
Я перевернул страницу газеты.
* * *
Un lingüista no saca conclusiones precipitadas. Un lingüista recoge datos. «Cámara acorazada» podía significar muchas cosas: una bodega, una cripta, un banco. «Cerrar la puerta» era, lo reconozco, menos ambiguo. Agucé el oído.
Лингвист не делает поспешных выводов. Лингвист собирает данные. «Хранилище» могло означать что угодно — винный погреб, склеп, банк. С «запереть дверь», признаюсь, двусмысленности было меньше. Я навострил уши.
—¿Y si intentan salir antes? —preguntó el joven.
— А если они попробуют выйти раньше? — спросил молодой человек.
—No pueden. Sin el código, no. Y el código está escondido en los libros del profesor.
— Не смогут. Без кода — нет. А код спрятан в книгах профессора.
—¿Qué profesor?
— Какого профессора?
—El profesor. El viejo. Necesitamos a alguien que dé el pego de verdad: pelo canoso, barba, gafas, americana de tweed. Alguien que les inspire confianza.
— Того самого профессора. Старика. Нам нужен кто-то, кто по-настоящему сойдёт за профессора: седые волосы, борода, очки, твидовый пиджак. Кто-то, кому они поверят.
Yo tengo el pelo canoso, barba y gafas. En aquel preciso momento llevaba una americana de tweed. Bajé el periódico un centímetro.
У меня седые волосы, борода и очки. В тот самый момент на мне был твидовый пиджак. Я опустил газету на сантиметр.
* * *
Considere usted, si es tan amable, las pruebas tal y como se me presentaban. Una cámara acorazada. Una puerta cerrada con llave. Un límite de tiempo estricto. Un hombre mayor en quien hay que confiar y a quien, presumiblemente, se engaña. Subrayé mentalmente las construcciones modales. Necesitamos a alguien. No pueden salir. Tienen sesenta minutos. Había en su gramática una seguridad inquietante. Aquella gente no especulaba. Aquella gente planificaba.
Рассмотрите, будьте любезны, улики в том виде, в каком они мне представились. Хранилище. Запертая дверь. Жёсткий лимит времени. Пожилой человек, которому должны доверять — и которого, по всей видимости, обманывают. Мысленно я подчеркнул все модальные конструкции. Нам нужен кто-то. Они не смогут выйти. У них шестьдесят минут. В их грамматике звучала тревожная уверенность. Эти люди не гадали. Эти люди планировали.
—¿Cuánto cobramos? —preguntó el joven.
— Сколько берём? — спросил молодой человек.
—Veinticinco por cabeza. Grupos de seis. Si los fines de semana hacemos cuatro pases al día… —Hizo una cuenta rápida en la libreta—. Salen más de mil euros por fin de semana.
— Двадцать пять с человека. Группы по шесть. Если по выходным делать по четыре захода в день… — она быстро прикинула в блокноте, — выходит больше тысячи евро за выходные.
«Pases», pensé. «Grupos». ¿Extorsión? ¿Una red organizada que encierra a turistas en un sótano y solo los suelta previo pago? Sonaba absurdo. Pero yo había leído los periódicos que no leo. Y en una ciudad donde miles de turistas se pasan la mañana buscando una rana en una fachada, se han visto cosas más raras.
«Заходы», — подумал я. «Группы». Вымогательство? Организованная банда, которая запирает туристов в подвале и выпускает только за деньги? Звучало абсурдно. Но я ведь читал газеты, которые не читаю. И в городе, где тысячи туристов всё утро ищут лягушку на фасаде, случались вещи и постраннее.
—¿Y el piso del profesor? —preguntó el joven—. ¿Cuándo podemos entrar?
— А квартира профессора? — спросил молодой человек. — Когда мы туда попадём?
—El jueves. El casero nos da las llaves. Tenemos que ser rápidos: sacar los muebles viejos, montar las estanterías falsas, esconder las pistas.
— В четверг. Хозяин отдаёт нам ключи. Надо действовать быстро: вынести старую мебель, соорудить фальшивые книжные полки, спрятать подсказки.
«Pistas». Una palabra curiosa en boca de un delincuente: normalmente las deja, no las esconde. Tomé nota.
«Подсказки» — по-испански то же слово, что и «улики». Странно слышать его от преступника: обычно он улики оставляет, а не прячет. Я сделал пометку.
* * *
Voy a contar con sinceridad lo que pasó después, aunque no me enorgullezca. Un hombre sensato se habría terminado el café y se habría ido a casa. Un hombre valiente habría ido a la policía. Yo no hice ni una cosa ni la otra. En lugar de eso, hice lo que cuarenta años de vida académica me habían enseñado: formulé una teoría y me enamoré perdidamente de ella.
Расскажу честно, что было дальше, хоть я этим и не горжусь. Разумный человек допил бы кофе и пошёл домой. Смелый человек пошёл бы в полицию. Я не сделал ни того ни другого. Вместо этого я сделал то, к чему меня приучили сорок лет академической жизни: выдвинул теорию и без памяти в неё влюбился.
La teoría era la siguiente: la pareja pensaba alquilar un piso, llenarlo de libros falsos, atraer allí a grupos de seis personas con la ayuda de un viejo profesor de aspecto respetable, encerrarlos en una cámara acorazada y cobrarles veinticinco euros a cada uno por salir. La joven era claramente el cerebro. El joven era el músculo, si es que se le podía llamar musculoso, que no se podía.
Теория была такая. Пара собирается снять квартиру, заполнить её ненастоящими книгами, с помощью почтенного на вид старого профессора заманивать туда группы по шесть человек, запирать их в хранилище и требовать с каждого по двадцать пять евро за выход. Девушка — явно мозг. Молодой человек — мускулы, если его можно было назвать мускулистым, а его было нельзя.
Era una teoría ridícula. Lo sabía ya mientras la iba armando. Pero llevaba tres años solo, y en ese tiempo no me había pasado gran cosa, y de pronto tenía un misterio sentado en la mesa de al lado, con tarta de queso.
Теория была нелепая. Я понимал это, уже пока её выстраивал. Но я три года жил один, и за это время со мной мало что происходило, а тут вдруг за соседним столиком оказалась загадка — да ещё с чизкейком.
Entonces la joven levantó la vista, directamente hacia mí, y le dijo a su acompañante en voz baja, aunque se la oía perfectamente:
И тут девушка подняла глаза прямо на меня и сказала спутнику вполголоса — но так, что было прекрасно слышно:
—No mires. El señor de la ventana. Ese sería perfecto.
— Не оборачивайся. Мужчина у окна. Он был бы идеален.
* * *
Hay momentos en la vida de un hombre en los que debe elegir entre la dignidad y la supervivencia. Elegí la dignidad. Doblé el periódico, me terminé el café, me levanté y di los dos pasos que me separaban de su mesa.
В жизни мужчины бывают моменты, когда приходится выбирать между достоинством и выживанием. Я выбрал достоинство. Сложил газету, допил кофе, встал и сделал два шага к их столику.
—Disculpen —dije—. Me temo que lo he oído todo.
— Простите, — сказал я. — Боюсь, я всё слышал.
Los dos se miraron. El joven se puso pálido. La joven, en cambio, sonrió: una sonrisa amplia, encantada, que no tenía nada que ver con la de una delincuente pillada in fraganti.
Они переглянулись. Молодой человек побледнел. А вот девушка улыбнулась — широкой, восторженной улыбкой, совсем не похожей на улыбку преступницы, пойманной с поличным.
—¡Ay, genial! —dijo—. Así no tenemos que preguntárselo. ¿Le apetecería?
— Ой, отлично! — сказала она. — Тогда не придётся вас специально спрашивать. Хотите с нами?
—¿Apetecerme —repetí— exactamente qué?
— Хочу ли я, — повторил я, — чего именно?
—Hacer de profesor. Es un escape room. —Vio mi cara—. Ya sabe, un juego. La gente paga para que la encierren en una habitación llena de enigmas, y tiene una hora para encontrar las pistas y descifrar el código. El nuestro se llama El despacho del profesor. Un viejo profesor chiflado ha escondido una fórmula secreta en su biblioteca, y los jugadores tienen que encontrarla antes de que vuelva. En principio íbamos a usar una grabación de su voz, pero con una persona de verdad quedaría muchísimo mejor. Solo al principio. Cinco minutos, disfrazado, para meterlos en ambiente.
— Сыграть профессора. Это квест-комната. — Она увидела моё лицо. — Ну, знаете, игра. Люди платят, чтобы их заперли в комнате, полной загадок, и у них есть час, чтобы найти подсказки и разгадать код. Наша называется «Кабинет профессора». Безумный старый профессор спрятал в своей библиотеке секретную формулу, и игрокам нужно найти её до его возвращения. Мы собирались просто поставить запись его голоса, но с живым человеком было бы гораздо лучше. Только в начале. Пять минут, в костюме, чтобы создать атмосферу.
—Disfrazado —dije con un hilo de voz.
— В костюме, — еле слышно повторил я.
—Si ya va disfrazado —dijo el joven, al que le había vuelto el color a la cara.
— Так вы уже в костюме, — сказал молодой человек, к которому вернулся румянец.
* * *
Ella se llamaba Irene y él, Pablo. Se habían conocido en la facultad, estudiando Filología Hispánica —cosa que me alegró oír—, y los dos habían decidido que preferían diseñar enigmas a escribir trabajos sobre ellos. Llevaban dos años ahorrando para aquello. La «cámara acorazada» era un trastero debajo de la escalera, pintado como la caja fuerte de un banco. Los «libros del profesor» eran trescientos libros de bolsillo de segunda mano, comprados al peso.
Её звали Ирене, его — Пабло. Они познакомились на факультете, где изучали испанскую филологию, — что мне было приятно услышать, — и оба решили, что лучше придумывать загадки, чем писать о них курсовые. Два года они на это копили. «Хранилищем» оказалась кладовка под лестницей, раскрашенная под банковский сейф. «Книгами профессора» — триста подержанных книжек в мягких обложках, купленных на вес.
Les expuse mi teoría. No me dejé nada: las construcciones modales, la palabra «pases», la palabra «pistas», mis sospechas sobre la falta de músculo del joven. Irene se rio tanto que vino la camarera a preguntar si todo iba bien. Pablo se lo tomó más a pecho.
Я изложил им свою теорию. Ничего не упустил — ни модальных конструкций, ни слова «заходы», ни слова «подсказки», ни подозрений насчёт отсутствующих мускулов молодого человека. Ирене смеялась так, что официантка подошла спросить, всё ли в порядке. Пабло принял это ближе к сердцу.
—En realidad, es una lección —dije, cuando ella se recuperó—. Me he pasado toda mi vida profesional explicando a mis alumnos que las palabras sin contexto no significan nada. «Encerradlos en la cámara acorazada» es un delito en una situación y un cumpleaños infantil en otra. Y aquí me tienen, veinte minutos sentado y olvidando todo lo que he enseñado.
— Вообще-то это урок, — сказал я, когда она отдышалась. — Всю жизнь я объяснял студентам, что слова без контекста ничего не значат. «Заприте их в хранилище» в одной ситуации — преступление, а в другой — детский день рождения. И вот я двадцать минут сижу здесь и забываю всё, чему когда-либо учил.