Прощание

6

«22 июня 1941 г. 4 час. 50 мин.

У аппарата полковник Рогатин. Докладываю имеющиеся данные отрядов 90, 98, 91, 92 и 97-го. Немцы после короткой артподготовки в районе Пархач перешли в наступление на участке 97-го погранотряда – 15-й заставы, произвели нападение; нападение отбито; на остальных участках идет артстрельба и пулеметный огонь. В данное время с воздуха бомбят г. Владимир-Волынский и Любомль. Всё.

Все отряды и оперполки подняты по тревоге. Приняли оборону. Связались с частями Красной Армии. Всё. Прошу срочно доложить. Хочу знать, будут ли какие указания. Сейчас всё.

У аппарата подполковник Швец. Обстановка доложена заместителю наркома. Последний приказал: «Пограничникам отражать нападение всеми имеющимися средствами. Действовать совместно с частями Красной Армии».

Но к четырем часам пятидесяти минутам, когда состоялся этот разговор о переходе в наступление немецких частей на участке девяносто седьмого пограничного отряда, немцы начали наступать и на участках других украинских погранотрядов, в том числе девяностого, Владимир-Волынского.

– Фашисты, товарищ лейтенант! – прокричал Лобода. – Фашисты прут!

Голос его прозвучал в блокгаузе неестественно громко: снаряды и мины не взрывались, слышна отдаленная пулеметная пальба. Скворцов приник к амбразуре. Так и есть. В кустарнике и на лугу перед железнодорожной насыпью – серо-зеленые цепи. Ломят по кустам, сбегают с насыпи к заставе.

– По местам! – скомандовал Скворцов. – Подпустить поближе и стрелять по моей команде!

И его голос с неправдоподобной громкостью заколотился в блокгаузе, натыкаясь на стены и отскакивая от них и словно подталкивая к выходу тех, кому положено быть в окопах.

Рваный дым от горящей сосны прикрыл амбразуру, когда же дымовая кисея приподнялась, раздернулась, немцы будто выросли, укрупнились. Идут убыстренным шагом, кое-кто и бежит, нетерпеливый. Не терпится получить пулю? Видно вас как на ладони. За цепью цепь.

Зубы стиснул так, что ныли желваки. Рукоятки «максима» стиснул так, что суставы пальцев немели: сам встал к пулемету, командир станкача обиженно сопел над ухом. И вдруг ни с того ни с сего Скворцов подумал о том глупом, маленьком, живом мышонке, что глазел на него сегодня ночью, – что с мышонком, видать, погиб, маленький и глупый.

А немцев отсюда, с бугра, сверху вниз, резануть очень сподобно, устроить огневой мешок: подпустить поближе и ударить из блокгаузов слева и справа. Выдержали бы нервишки у Брегвадзе, не открыл бы огонь раньше срока.

Скворцов решил: открою огонь, когда немецкие цепи достигнут рубежа – три пенька в линию, метрах в ста. Но Брегвадзе упредил-таки, не хватило выдержки, грузинский темперамент: из амбразур правофлангового блокгауза, из соседних окопов вырвались вспышки выстрелов, передняя цепь остановилась – кто упал, кто стоя стрелял из автоматов, задние напирали, толкучка, замешательство. И Скворцов скомандовал:

– По захватчикам – огонь!

И выпустил длинную очередь, поведя пулеметным рыльцем справа налево, выкашивая цепь. Повел слева направо. И справа налево. Лента ползла, гильзы сыпались под ноги. Пулемет выплевывал очередь за очередью, заставлял Скворцова трястись вместе с ним.

Первая цепь – валились замертво, залегли за пеньками, отползли назад. Вторая цепь – бежали к траншее, к траншее. Скворцов взял их на мушку. «Максим» стучал, покрывая прочую пальбу. Или это только казалось?

Немцы будто непроизвольно пробежали еще сколько-то и повернули вспять. Скворцов проводил их веерной очередью до кустарника и прекратил огонь. «Максим» уже не трясся, а Скворцова продолжало трясти, как в ознобе. Он приказал себе: перестань, не психуй, все нормально, фашисты получили по зубам, отошли.

В блокгаузе и траншее стреляли, Скворцов крикнул:

– Товарищи, прекратить огонь из автоматов! Не достигает цели! Экономить боеприпасы!

Он выбрался в траншею. Сквозь клубы дыма пробивалось солнце, освещало горевшую заставу и село, изрытый воронками луг, на котором бугорки – трупы немцев. Их немало: вон труп, вон, вон. Были живые люди, теперь – мертвецы. Скворцов убил, по его приказу убили. Он отвечает за это. А кто ответит за убитых пограничников?

Скворцов вспомнил, как сперва спокойно, а затем обрадованно отнесся он к сообщению Варанова: охрана моста уничтожила до тридцати автоматчиков. Тридцать человек из живых стали мертвыми, и еще сколько потом стало? И сколько станет? И кто ответит за все, если это не война, а провокация? Да нет же, Игорь Скворцов, это война, так что не волнуйся, не ты будешь отвечать за убитых немцев! И вообще успокойся, перестань дрожать наконец.

Высунувшись из траншеи, Скворцов смотрел туда, куда отошли фашисты. В кустарнике – автоматчики, автомашины и пушки. На понтонах технику переправили? Или по мосту? Там еще стрельба, видимо, мост в наших руках. Стреляют и у правофлангового блокгауза, и у тыльного. Значит, немцы окружают заставу. Что ж, будем драться и окруженные.

Ему на мгновение увиделось: по коридору перекатываются валы чадного, едкого дыма, в дежурке обнимает аппарат связист с залитым кровью лбом, дежурный по заставе ничком на полу, тоже весь в крови, оба мертвы. На мгновение услышалось, как раненый стонал тогда в блокгаузе: «Не бросайте меня…» Вот о ком и о чем надо думать лейтенанту Скворцову. О своих людях, об их жизни и смерти.

– Товарищ лейтенант! Возьмите, пожалуйста, бинокль!

Ефрейтор Макашин. Вежливый, как всегда, на щеке ссадина. За бинокль спасибо, пригодится.

В перекрестии делений Скворцов увидел: в кустах немцы роют окопы, разворачивают пушки, устанавливают минометы. На железнодорожной насыпи безлюдно, через нее ползет дым от моста, дымом – вперемешку с туманом – затянут и речной берег. За Бугом не смолкая гудят танки. А в небе гудят самолеты: звено за звеном, эскадрилья за эскадрильей на восток проходят «юнкерсы», в нашем тылу – далекие взрывы.

– Бомбят Владимир-Волынский? – спросил Макашин.

– Похоже, – сказал Скворцов и опустил бинокль. Что будут делать фашисты, получив по морде? Пока окапываются, а дальше? Как там с соседними заставами, с комендатурой, с отрядом? Никакой связи, отрезаны.

Снаряд прошуршал над головой, рванул за блокгаузом. И следом снаряды начали густо падать вблизи. Грохот, удары воздушных волн, свист осколков, вонь взрывчатки и гари. Скворцов пригнулся: траншея не такая уж глубокая, голову надо поберечь. В блокгауз не пошел, отсюда наблюдать за полем боя лучше. А если прямое попадание? Положись на Божью милость.

Ячейку то мелко трясло, то грубо толкало. С бруствера, со стенок осыпалась земля. Пыль скрипела на зубах, от дыма щипало глаза и першило в горле. Скворцов откашливался, отхаркивался, но першило еще больше. Вежливый, воспитанный Макашин стоял рядом с ним в ячейке, вжимался в стену, чтобы не стеснить начальника заставы. Скворцов прокричал ему на ухо:

– Пойду по окопам, проведаю ребят!

Макашин сделал движение, чтобы идти за ним. Скворцов отрицательно помахал рукой:

– Оставайся здесь!

Пригнувшись, он шел по извилистой траншее, заглядывал в стрелковые ячейки и на пулеметные площадки, хлопал пограничников по плечам и спинам, кричал им, что все, мол, в порядке, застава будет держаться до подмоги, что пойдут немцы в атаку – стрелять хладнокровно, на выбор, патроны зря не жечь, и шагал далее. Миновал тыльный блокгауз, заходить не стал. Добрался до правофлангового, заглянул – и назад к своему. Все-таки там его командный пункт, а что прошелся по обороне – хорошо, пусть бойцы видят: начальник заставы с ними. И еще – глянул на позиции: блокгаузы целы, траншея и ячейки кое-где обрушены, завалены, при случае нужно расчистить.

Артобстрел продолжался. В первый раз немцы стреляли из-за реки по площади, сейчас же, переправив пушки на понтонах и подтянув их к заставе, били прицельно – по полусгоревшей, развороченной казарме, складам, конюшне, командирскому домику. Нащупают блокгаузы – ударят по ним прямой наводкой. Ну это еще посмотрим. Пока пушку выкатывают на прямую наводку, наши снайперы могут перестрелять расчет.

Приближаясь к ячейке Макашина, Скворцов почуял неладное: бруствер у нее был сметен. Скворцов прибавил шагу, вышел из-за уступа траншеи и остолбенел. Ячейка была разрушена снарядом, завалена землей. Макашин тоже был завален, торчали голова да плечо.

Скворцов подбежал к нему, руками начал разгребать землю и остановился: вылезшие из орбит глаза Макашина глядели на него, не видя, мученическая гримаса исказила лицо, на шее – рваная рана, там, где сонная артерия. Скворцов вздрогнул, торопясь, снова принялся разгребать. Комки земли были в волосах Макашина, за шиворотом, в складках гимнастерки, и все это – сырое от крови. Ефрейтор был мертв. Скворцов поднялся с колен, сдернул с себя фуражку. Макашин порывался сопровождать его, он не разрешил. А если б сам остался в этой ячейке, тоже бы, вероятно, не уцелел. Прощай, Алеша!

Разрывы сотрясали землю и воздух, долбили по ушам, по темени. Оттого и болит голова – словно ее кусачки рвут, по частице отрывают от живой плоти. Столбы огня и дыма вздымались над позициями. От близкого пламени, от подымавшегося солнца было жарко, удушливо, горло пересыхало, хотелось пить.

Высунувшись, Скворцов поднес бинокль к глазам: все то же, плывут дымы, а когда ветер сносит их, видно, как в кустарнике суетятся немцы. Будто впервые до сознания дошло: немцы на нашей территории!

Скворцов откопал винтовку Макашина, сдул с нее пыль, взял на ремень – оружие бросать нельзя, пригодится. Близко упал снаряд. Взрывной волной Скворцова отшвырнуло, над головой пролетела глыба и шмякнулась в траншею – комки забарабанили по спине. Он передернул лопатками и пошел к блокгаузу.

У завала в траншее потоптался и, будто о чем-то вспомнив, поспешно вылез. Не пригибаясь, думая о Макашине, добрел до стыка хода сообщения с траншеей, спрыгнул. Снова поглядел в бинокль. То же, то же.

В ячейке увидел бойца, возившегося с винтовкой. Прокричал ему:

– Что?

– Осколком затвор заклинило! Неисправность, товарищ лейтенант! Бьюсь, бьюсь…

– Ha! Макашинская!

– Алексей убитый?

– Да! Береги ее!

Оттого, что приходилось кричать, глотка совсем склеилась. Чтобы сглотнуть, нужно преодолеть спазму. Будто горло сузилось, а стенки стали шершавыми. Воздуху и то надо продираться, чтобы попасть в легкие. А он горячий, обжигающий, потому, видимо, и задыхаешься.

Скворцов постоял, отдышался, и тут артобстрел кончился. В ушах звенело, сквозь этот звон было слышно: стучат немецкие пулеметы. В окулярах бинокля – ветки боярышника, рогатые каски. Ветки качаются, каски мелькают.

Вдохнув поглубже, Скворцов затрусил к блокгаузу, к «максиму». Не опоздать бы, когда немцы приблизятся на дистанцию действительного огня. Но он опоздал: из амбразуры ударил «максим», и вслед за тем начали стрелять ручные пулеметы, винтовки, автоматы. Из блокгауза, из траншеи.

В блокгаузе никто не заметил появления Скворцова: прильнули к амбразурам, ведут прицельный огонь. И станковый пулемет стреляет как ему положено – расчетливо, короткими, экономными очередями. Да, наводчик управляется не хуже начальника заставы. И ты не подменяй подчиненных, а командуй, коль ты начальник. А что командовать, если сейчас самое нужное – метко стрелять.

Из-за плеча бойца Скворцов наблюдал в амбразуру: передняя цепь замедляла шаг, задняя бежала, нагоняя; вскоре обе цепи смешались и пошли вперед кучно, спотыкаясь, паля из автоматов. То там, то здесь кто-то из немцев падал, но остальные смыкались, или это только казалось так, потому что немцев было много. Ружейно-пулеметная стрельба и у других блокгаузов. А у моста она слабеет, еле-еле ее доносит оттуда. Зато танковый гул нарастает, подминает прочие звуки. Не дай бог, если Варанов пропустит танки…

Потеснив бойца, Скворцов приладил автомат у амбразуры, выпустил очередь. Боец сперва чертыхнулся, но, повернувшись, смущенно отодвинулся. Узнал начальника заставы. А Скворцов его не узнал: лицо сплошь в ссадинах, в копоти, фуражка надвинута на глаза, зубы оскалены.

Немцы то отступали, то снова шли в атаку. Стрельба была почти беспрерывная, накалились стволы, в кожухе «максима» закипела вода. Скворцов подал команду:

– Беречь боеприпасы, не тратить зря патроны!

И подумал: «Излишняя команда». Какое там «зря», пограничники стреляли бережливо, разумно, наверняка, а стрелять вовсе изредка невозможно: тогда немцы подойдут вплотную и ворвутся в траншею.

Но им и так удалось приблизиться метров на двадцать. Лишь гранатами пограничники отбились, заставили немцев отойти.

Скворцов озабоченно прикинул: сколько РГД пустили в ход? Хорошо, что фашистов отогнали, плохо, что гранат порядочно-таки израсходовали. Продержаться до подмоги из комендатуры, из отряда! Когда она прибудет – неизвестно, поэтому надо рассчитать свои силы и возможности. Не просчитаться бы. Как Брегвадзе и Белянкин? Держатся? Хочу надеяться, что и они отбили атаку. Но ничего не знаю толком. Связных они не посылают, я тем более: нельзя отрывать людей от боя – и так их мало. Если приспичит, пришлют посыльных. А что у Варанова? Гудят танковые моторы, и гул этот надвигается от моста к насыпи. Неужели…

– Товарищ лейтенант! – закричал Лобода. – Гляньте!

И без бинокля было видно: двигаясь к траншее не цепью, а толпой, немцы гнали перед собою трех бойцов. Израненные, окровавленные, со связанными за спиной руками – концы веревок у немцев. По фуражкам и петлицам Скворцов определил: из железнодорожного полка. Из тех, что охраняли мост. Из варановских.

Пограничники прекратили огонь, обернулись к Скворцову. Кто-то проронил:

– Ах, паразиты, что удумали!

И немцы не стреляли – торопились за пленными, жались в кучу. Ощущая на себе тяжелые, ждущие взгляды, Скворцов сутулился, смотрел на приближающихся бойцов. Истекают кровью, еле двигают ногами – понятно. Но непонятно: почему все-таки в плену? Надо было застрелиться, подорваться гранатой или еще как. Только не даваться живым! А мост, что с мостом? Немцы им овладели? Судя по танковому гулу – да.

В это время один из пленных закричал, и его хриплый крик подхватили двое других:

– Товарищи! Стреляйте, стреляйте!

– Не жалейте нас!

– Бейте по фашистам! Огонь по гадам!

Пленные кинулись на немцев, пытались бить ногами, головой. Те в упор расстреляли бойцов и, бросив их, побежали назад, к кустам. Все это произошло так быстро, что Скворцов не успел ничего скомандовать. Но и без его команды пограничники открыли огонь по отступавшим гитлеровцам. И сам он выпустил очередь.

Голос Лободы:

– Товарищ лейтенант! Гляньте!

Скворцов уже слыхал этот возглас. Зачем Лобода повторил его? Или это примерещилось? Скворцов вопросительно посмотрел на сержанта:

– Что тебе?

– Гляньте! Ползет желдор!

Сначала Скворцов подумал, что ползет кто-нибудь из тех, кого немцы гнали впереди себя, но нет, они лежат неподвижно, застреленные в упор. А полз человек с другой стороны, от моста, – между кустами, трупами и воронками. К траншее. Как прорвался через немецкие позиции, через такое кольцо? Непостижимо.

– Лобода! – приказал Скворцов. – Бери бойца и помогите железнодорожнику! Живо!

Пограничники вылезли за бруствер, подбежали к красноармейцу, подхватили его под руки и потащили к траншее.

Красноармеец-железнодорожник был ранен, залит кровью, пошатывался, его поддерживали. Говорил с трудом, запинаясь:

– Дрались до последнего патрона… Охрана моста почти вся погибла…

– А старший лейтенант Варанов? – спросил Скворцов.

– Погиб…

– А пограничники?

– До единого мертвые… И я буду мертвый. Я весь пораненный… – Молоденький, щуплый, почти мальчишка, он застонал и всхлипнул.

– Сейчас тебя перевяжем, еще поживешь…

Задрав днище, танк взобрался на железнодорожное полотно, вильнул и пошел по шпалам; другой переполз рельсы и спустился по насыпи; и сразу несколько танков перевалило через полотно, устремилось к проселку. И – к заставе?

Онемевшими пальцами Скворцов стискивал бинокль. Приближенные оптикой, танки виделись пугающе рядом: в толстой броне, ревущие двигателями, неудержимые, на черных бортах белые кресты, покачиваются орудийные стволы, траки блестят на солнце. Машины двигались прямо и зигзагами, волоча хвосты из пыли и выхлопных газов.

Добравшись до проселка, танки сбавили ход, пыльное облако накрыло их. А когда рассеялось, Скворцов понял: на заставу не пойдут, – построившись в колонну, уходили по проселку к шоссе, что ведет во Владимир-Волынский.

Да, танки ушли. Пропылили проселком, свернули на шоссе. Из лесу донесло их убывающий гул. Скворцов расправил плечи, будто сбросил с них тяжесть. Не сбросил – она давила, – опять сутулился, хмуро оглядывал поле боя.

Немцы не возобновляли атак. Артиллерия молчала. Надолго ли это? Приказав сержанту Лободе организовать расчистку заваленной возле блокгауза траншеи, Скворцов решил снова пройти по обороне. На этот раз он шел медленней, загребая сапогами пыль. Подольше задерживался в ячейках, разговаривал с пограничниками тоже медленно, растягивая слова.

Взбитая сапогами пыль облепляла ноги, гимнастерку, лицо. Солнце жгло – уже в зените. Воздух знойно переливался над лугом. Слепни садились на спину и шею, жалили, – откуда слепни на войне? На юге и востоке гремела канонада, на севере – послабее. Вот канонада – это войне подходит.

Начало нового артобстрела захватило Скворцова на подходе к тыловому блокгаузу. Свежие воронки выедали пологий склон. Иные снаряды взрывались в старых воронках, углубляя их или расширяя. Разрывы были частые, оглушающие и какие-то привычные. Словно слыхал их с незапамятных времен. И была мысль: еще наслушается досыта.

Дымились на корню пшеница и ячмень, полувытоптанные немецкими сапогами. Из Забужья били дальнобойные орудия – видимо, по Владимиру-Волынскому, по Устилугу, по аэродромам. Воняло взрывчаткой, гарью, разлагающимися трупами – они словно раздувались на солнцегреве. И мысль: еще надышишься всем этим.

В блокгаузе было темно – глыбами суглинка закрыло амбразуру. От разрывов блокгауз сотрясало, сверху сыпалась земля. Скворцов спросил:

– Как дела?

Ответил Белянкин:

– Отлично.

Тон – бодрый до неестественности. А сам измученный: рука на перевязи. Но, может, политрук и прав: комсоставу надо вести себя как можно бодрее. Пожалуй, так.

– Из блокгауза стрелять нельзя?

– Нельзя! Здесь пережидаем артподготовку. При отражении атак выходим в траншею.

– Правильно! Дадут немцы передышку, надо расчистить секторы обстрела перед амбразурами.

Политрук докладывал о потерях, о расходе боеприпасов, Скворцов слушал, отыскивая в сумраке фигуры женщин и детей. Гришка и Вовка дремали на ящиках, сжавшись в комочки, – сморил голод, усталость. Клара рвала на полосы простыню, Женя поила раненых, Ира смотрела на Скворцова. Он кивнул ей и как бы сразу всем женщинам. Клара резко откинула прядку со лба:

– Ну как, Скворцов, скоро помощь придет?

– Клара! – Белянкин сконфужен.

– Что – Клара? Восемь часов войне, а где выручка?

– Будет! – Скворцов выдержал взгляд женщин, все три смотрели не мигая. – Выручат заставу!

– Выручат нас с вами, бабоньки! – подхватил Белянкин с бодростью и шутливостью, покоробившими Скворцова своей чрезмерностью. Но он смолчал, выпрямился – иметь неунывающий вид так иметь!