Прощание
- -
- 100%
- +
Поначалу Ира ни за что не соглашалась мыться со Скворцовым: стеснялась. Подействовал пример Белянкиных, но все же Ира не переставала конфузиться. Скворцов же, наоборот, дурачился, резвился, а бывало, и озоровал: казацкая, чертячья необузданность…
Субординация банного дня соблюдалась и нынче – с той, однако, разницей, что Скворцов зашел в предбанник с первой партией. Он наскоро простирнул трусы, майку, носовой платок, наскоро намылился, обдался из шайки, на полок париться не полез – и будь здоров, грехи смыты. Он подумал об этом и вспомнил, как Женя прыгнула в старицу: «Смою с себя грех!» Впрочем, Женя не только дерзко пошутила, но и поплакала и в испуге оглянулась. На шершавой, в потеках, стене предбанника опять возникло: Женя улыбается, руки и ноги бронзовые, с выгоревшим пушком, на шее коралловые бусы, белое платье в обтяжку, белые туфельки нетерпеливо пританцовывают, такой Женя предстала на Владимир-Волынском вокзальчике. Протяни сейчас руку – и ощутишь теплое, податливое тело. Но он не протянет, так лучше нам обоим, Жека.
Жекой звала ее, да и посейчас зовет Ира. А Женя с ней почти не разговаривает. Молчит теперь и со Скворцовым. Но сегодня утром, словно ненароком зайдя на кухню, сказала ему:
– Пожалуй, я уеду в Краснодар…
Он растерялся, не зная, что и как ей ответить. Она повторила: «Уеду домой!» – и выбежала из кухни. Сквозь тонкую дощатую дверь слышно было, как она в своей комнатушке двигала чемоданом, раскрывала шифоньер и всхлипывала. Скворцов едва не выскочил вслед за ней, но на кухню вошла Ира, принялась наливать ему чай в чашку с голубым ободочком, и он остался сидеть за кухонным столом, у чашки с голубым ободочком, подавленный безвыходностью положения и собственной мелкостью, если хотите – ничтожностью. Да-да, он мелок, ничтожен, жалок!
Но, быть может, действительно ей отбыть в Краснодар? Переболеют они трое, перемучаются, все рассосется в семье лейтенанта Скворцова и вернется на круги своя. Рассосется все? Нет! Та ему дорога и эта, без них он не сможет. И с ними отныне не сможет. Так, как было прежде, не будет. Любовь? А не моральное ли, не бытовое разложение? Явления многозначны, еще более многозначны слова, так повернут смысл, что закачаешься.
Как он будет без Жени, ежели она уедет? Надо было жениться в Краснодаре не на Ире, а на Жене?.. Запутался. Чепуха какая-то, ересь! Нет хороших, чистых и ясных мыслей, есть немощные, виляющие, скользкие мыслишки-недоноски. Сам ты на поверку скользкий тип, лейтенант Скворцов, а еще рассуждал с пафосом: «Стране можно положиться на нас, мы служим верой и правдой…» Вера и правда? Ох, краснобай ты, Игорь, хотя и произносил эту тираду мысленно. Не хватало, чтоб в публичной речи обнародовал! Да… И не забывай о нависшей над тобой тени военного трибунала. И о нависших, как туча, фашистах не забывай…
Из бани Скворцов направился в канцелярию, подписал подсунутые старшиной накладные. Потом поднялся на пограничную вышку. Часовой доложил ему, передал бинокль. В окулярах, в перекрестии делений, вставали песчаные откосы берега, ивы в рябившейся воде, желтое ржаное поле, тоже всхолмленное ветром, подлесок и лес, за каждым кустом и деревом – машина либо живой немец. А вот движения колонн на просеках и проселках не видать, пыль улеглась, часовой правильно доложил, что передвижение у немцев кончилось. Сделали свое и утихомирились? Солнце било в бинокль, закатывалось в Забужье, багровое к ветреной погоде, да ветер и сейчас уже упруго толкает вышку. Часовой неспелым, ломким баском сказал:
– Товарищ лейтенант, не простыньте с бани-то. Сквозняки туточки гуляют…
– Ни́што! – сказал Скворцов. – А баня мировая, с темнотой сменишься, дуй париться!
– Есть париться, товарищ лейтенант! – осклабился часовой. – Кино ноне не будет?
– Обещали подбросить кинопередвижку.
– Здорово!
– Куда здоровей! – Скворцов подмигнул и начал спускаться по крутой и скрипучей лестнице.
– Товарищ лейтенант, осторожней! Там седьмая ступенька вовсе расхлябалась…
– Ни́што! А ступеньку завтра приколотим… Наблюдай в оба!
И покуда Скворцов спускался с лестницы – седьмая ступенька и впрямь держалась на волоске – и покуда вышагивал по затравеневшему двору, меж подбеленных груш, яблонь и вишен, мимо колодезного сруба, мимо беседки, где резались в домино, – его не покидало раздумье: что означает эта утихомиренность за рекой?
И моторов не слыхать – ни танковых, ни автомобильных. Разве что самолет подвывает в облаках. Скворцов тревожился, когда немцы мельтешились за Бугом. Но еще тревожней стало сегодня, при тишине. Что за странная, уплотненная тишина, что она сулит? Тревога проникала в Скворцова, пропитывала, черная, липкая, знобящая. Или холодно после бани: не обсох как следует, волосы мокрые, на сквознячках продувает?
Скворцов зашел домой, повесил на террасе выстиранное бельишко, вернулся в канцелярию. Там уже Варанов – распаренный, с чистым подворотничком, волосы на косой пробор.
– Сгоняем блиц, товарищ начальник?
– Нет.
– Не уважишь бывшего пограничника?.. И мне, кстати, не до шахмат. Муторно на душе: чего фашисты затаились? Пакость нам устроют…
– Иди к мосту, будь с бойцами, – сказал Скворцов.
– И то. Пойду. Прощай.
Проводив Варанова, испытывая гнетущее томление, Скворцов пошел к беседке. Там курили, переговаривались, стучали костяшками домино, политрук Белянкин и сержант Лобода под баян пели «Тачанку»:
Эх, тачанка-ростовчанка,Наша гордость и краса,Конармейская тачанка,Все четыре колеса!Приятно поет политрук, звонко, врастяжку. Хлебом его не корми – дай спеть и сыграть на баяне, бойцы его слушают с удовольствием. Лобода подхрипывает, но с чувством. Пойте, ребята, смолите цигарки, забивайте козла, беседуйте о своих завтрашних планах, а у меня на завтра планы – завершить саперные работы. Как бы там ни было, мы имеем от немцев некоторую отсрочку и обязаны использовать ее на все сто процентов.
Кто-то из курильщиков позвал:
– Товарищ лейтенант, прошу к нашему шалашу.
– Спасибо, – сказал Скворцов. – Я так, мимоходом.
– Народ настаивает, – сказал Белянкин, обрывая пение.
– Ну коль народ… – Скворцов присел на скамейку подле Лободы, спросил Белянкина: – Товарищ политрук, как с кино?
– Не состоится, товарищ начальник заставы. Из отряда звонили: не приедет передвижка.
– Ну вот, – досадливо сказал Скворцов. – А что за фильм обещали?
– «Веселые ребята». Комедия.
– Вечно они подводят, – сказал Скворцов и подумал: «Веселые ребята»? Комедия? Не до веселья нам будет, трагедией пахнет, не комедией: война надвигается… Потому-то и томлюсь я так… Ах, продлили бы нам эту отсрочку господа немцы!»
5
Около полуночи зазвонил телефон. Скворцов снял трубку и услышал:
– Скворцов? Слушайте меня, Скворцов, внимательнейше…
Показалось, что говорит майор Лубченков – неторопливо, веско, в нос, – но это был начальник отряда. Без утайки, открытым текстом он говорил:
– В двадцать три часа на участке четвертой комендатуры задержан немецкий солдат двести двадцать второго пехотного полка семьдесят четвертой пехотной дивизии Альфред Лисков…
«Везет же капитану Бершадскому, все на его участке происходит», – машинально подумал Скворцов, прижимая трубку к уху.
– Он перешел на нашу сторону и сообщил, что немецкая армия предпримет наступление на Советский Союз в четыре часа утра двадцать второго июня, что это ему стало известно от его командира обер-лейтенанта Шульца…
«Так вот оно… Так вот оно… Так вот оно…» – в висках запульсировало, и стало нечем дышать, и Скворцов расстегнул пуговицу.
– Перебежчик рассказал далее, что немецкая артиллерия заняла огневые позиции, а танки и пехота – исходное положение для наступления…
«Неотвратимо… Неотвратимо… Неотвратимо…» – Молоточки выстукивали в висках и затылке, испарина покрывала лоб и шею, рука с телефонной трубкой подрагивала.
– Заставу приведите в боевую готовность, организуйте взаимодействие с соседями. Дальнейшие указания получите через коменданта. И не робейте, в случае чего – помощь подоспеет… Ясно?
Скворцов хотел и не смог ответить, голос отказал, в горле булькало.
– Я спрашиваю: вам ясно?
Мучительно преодолев спазм, Скворцов произнес:
– Ясно, товарищ майор…
– Надеюсь на вас…
В трубке щелкнуло, а Скворцов еще держал ее возле уха. Не молоточки выстукивали башку – иглы покалывали, боль острая, колющая. Скворцов потер виски, затылок, застегнул ворот, подтянул ремень и уж затем заметил, что он делает. Ничего, ничего, главное – осмысленность, главное – не потерять способности соображать. Соберись с мыслями и волей.
В окне висела голубовато-желтая луна, в комнату набивался лунный свет, отпечатывал на полу переплет рам, в раскрытую форточку наносило запах зацветших роз – с клумб, сырость, лягушиное кваканье и соловьиный свист – с поймы, и никаких чужих звуков, даже самолет сгинул. Мир и покой, в которых можно захлебнуться.
– Так, – сказал Скворцов, прокашлялся, повторил: – Так.
Очухался? Можешь действовать? И забудь томление, растерянность, боль от сознания непоправимости того, что стрясется, – обо всем забудь. Действуй. Командуй. Решай. Не сиди сиднем.
Позвонил Варанову, проинформировал. Тот сперва не поверил, перебивал, переспрашивал, потом сказал:
– Будем драться, товарищ начальник! Идейно рассуждаю?
– Идейно, – сказал Скворцов.
Послал за Белянкиным и Брегвадзе. Пока дежурный бегал за ними на квартиру, позвонили соседи. Сосед слева был возбужден, частил:
– Всыплем гитлерам! Мне дежурный по комендатуре под секретом шепнул: начальник отряда доложил о показаниях перебежчика командованию погранокруга и командующему полевой армией, которая прикрывает наше направление. В Москву звонил! Примут меры, получат гитлеры по зубам, будь спок!
Сосед справа был подавлен, потерянно ронял:
– Обстановочка – хоть стой, хоть падай… Определим и так: положение хуже губернаторского. Уж если начальник отряда позвонил по прямому проводу в Москву о перебежчике, то можно представить, какая на границе ожидается заваруха… Ты взвесь: я в отряде два года и не упомню, чтоб из отряда звонили по прямому проводу в Москву…
И Скворцов такого не упомнит, а поводы как будто были: налеты банд, обстрелы нарядов, поимка шпионов и диверсантов, увод пограничника за кордон и прочие ЧП.
Прибежали запыхавшиеся, заспанные Белянкин и Брегвадзе. Не приглашая садиться, Скворцов проинформировал их о разговоре с начальником отряда. Брегвадзе зацокал языком:
– Вай-вай, большое несчастье! Большая война будет!
– Не может быть, чтоб война… – побледнев, сказал Белянкин.
– Может, – сказал Скворцов.
– А не провокация это – с перебежчиком? Мы же изучали заявление ТАСС…
– Изучали, изучали! Но я слышал начальника отряда, вот как тебя, слышимость была превосходная…
– Что-то здесь не то, не так. – Белянкин, белый, с трясущимися губами, суетливо переставлял на столе стакан, чернильницу, книгу. – Я отказываюсь принимать это за доказанное…
– Ну и не принимай, – устало и спокойно сказал Скворцов, удивляясь этому спокойствию.
Он приказал поднять с постели командиров отделений, сержантов, проинформировал их. Он говорил – и словно тень ложилась на знакомые молодые лица: они темнели, замыкались, жесто́чали. Он спросил в заключение:
– Вопросы есть?
Младшие командиры молчали, Лобода покачал головой.
– Все понятно?
И опять младшие командиры промолчали, а Лобода кивнул. Юные, красивые, знакомые лица заострялись, становились отрешенными и еще более темными, словно пороховой дым сражения уже коснулся их. И Скворцову показалось, что и на его лицо отраженно – от этих юношеских черт – легли пороховой ожог и тень близких смертей. И нечто текучее, зловещее, необратимое начало стремительно расти в нем или вне и уже заполонило его, стоящих перед ним ребят, канцелярию, казарму, территорию заставы, весь участок отряда, всю государственную границу от моря до моря.
Сержанты во главе с Брегвадзе ушли, чтобы перенести со склада боеприпасов в блокгаузы цинковые коробки с патронами, деревянные ящики с гранатами, установить в блокгаузах и окопах станковые и ручные пулеметы. Белянкин отправился проверить секрет, заложенный неподалеку от заставы. Скворцов остался один. На минуту он почувствовал легкое головокружение – от того зловещего и необратимого, что полонило его и окружающий мир. Он прикрыл глаза, усилием воли преодолевая головокружение.
А когда открыл, увидел: в углу комнаты, на обшарпанном, замытом полу на задних лапках стоял мышонок. Серый, востроглазый, с тонким хвостиком. Скворцов смотрел на мышонка, и мышонок смотрел на него. Затем зашнырял по половицам, вновь привстал на задние лапки. Испугавшись чего-то, юркнул в щель.
Глупый, серый, будто игрушечный мышонок – он схож с игрушечными мышатами братьев Белянкиных, у каждого по мышу – чтоб не делили, не ссорились, заядлые скандалисты и драчуны. И, вспомнив про Вовку и Гришку, Скворцов вспомнил про их мать, про Иру, Женю. Подумал: а как же быть с ними, если война? В конце мая начальник отряда поставил перед округом вопрос об эвакуации семей командного и начальствующего состава, округ – перед Москвой. Покамест ставился вопрос об эвакуации, приехала Женя. А Москва категорически отказала, помянув паникерство. Ну как теперь поступить, когда до начала войны несколько часов? Нет, это страшно – начало войны…
Зазуммерил телефон. Скворцов сказал:
– Да?
Разрываемый расстоянием и помехами, голос старшего наряда: достигли стыка, встретились с нарядом соседней заставы. Скворцов спросил:
– Как ведут себя немцы?
– Спокойно ведут, – ответил старший наряда.
– Продолжайте нести службу.
– Есть, товарищ лейтенант!
Что же станется с ними – с Женей, с Ирой, со Скворцовым? Но пройти ли ему сейчас к своим женщинам, чтобы промолвить те единственные слова, которых он до сих пор не находил? Решай, Скворцов, времени в обрез, будет поздно. Но Скворцов не вставал, покусывал нижнюю губу и глядел прямо перед собой.
Все же он встал, но, уже вставая, перерешил: не пойду домой, проверю-ка установку пулеметов и сколько поднесено боеприпасов в блокгаузы. На дворе было тепло, звездно и росно, маленькая черешня под ветром терлась о большую, как жеребенок об матку. Ветром же то сшибало, то раздергивало запахи навоза, роз, конского пота, полыни, псины, пыли, папиросного дымка.
В два часа ночи позвонил комендант:
– От начальника отряда поступило распоряжение привести весь личный состав комендатуры в боевую готовность… Фиксируешь, Скворцов? Весь личный состав… Поэтому немедля подымай заставу в ружье. Снимай с границы наряды, занимай оборонительные сооружения, приготовься к бою… Остальные линейные заставы уже выполняют это распоряжение…
– Будет выполнено, товарищ майор… Разрешите задать вопрос? Как поступить с детьми и женщинами?
– С детьми и женщинами? – озадаченно переспросил комендант. – Если бы я знал… У меня на комендатуре их – полна коробушка… Ну, прощевай, лейтенант!
– Прощайте, товарищ майор, – сказал Скворцов, положил трубку и крикнул: – Дежурный, ко мне!
Минутой позже дежурный ворвался в спальное помещение и гаркнул: «Застава, в ружье!» – и бойцы вскакивали с коек, натягивали шаровары, гимнастерки, сапоги, хватали подсумки и винтовки из пирамиды, вымахивали во двор. Скворцов стоял на крыльце и, приоткрыв запястье, поглядывал на часы.
Когда старшина доложил о построении заставы, Скворцов спустился с крылечка, встал перед строем.
– Товарищи! – Помолчав, продолжил негромко: – Дорогие товарищи! Вот и пробил час испытаний… Я еще имею возможность к вам обратиться, потом будет недосуг. – Поняв, что говорит неположенное, говорит не по пограничной инструкции, запнулся. После паузы сказал: – Перед тем как вы займете места согласно боевому расписанию, позвольте пожелать вам… чего пожелать? Пусть враги будут мертвыми, мы – живыми…
Кто кашлянул, кто звякнул оружием, кто переступил с ноги на ногу. Скворцову почудилось: в сумеречности, в лунной и звездной голубоватости на всех лицах различим грозный отсвет сражений, что лег давеча на лица сержантов, – сражений, которые еще предстоят.
Некстати и приглушенно, в глубине сознания возникло: «Теперь меня не снимут, не засудят? И третий кубик в петлицу повесить не успею, аттестация на присвоение старшего лейтенанта была послана в мае… Впрочем, вероятно, я и пары лейтенантских кубарей лишился бы… Все это, считай, в прошлом… А настоящего почти нету, какой-нибудь час с лишним – и сразу маячит будущее… Заумь какая-то…»
Туман слоился в низине, подкатывал к бугру, к заставским постройкам. За околицей, в лесу, как в трубу, ухал филин. Низко пролетела крупная птица – аист или цапля, – опустилась на болотце, канула в туман. Заржала обозная лошадь.
Мимо Скворцова поспешно проходили пограничники, скрывались в клубах тумана, спрыгивали в ходы сообщения, растекались к окопам и блокгаузам. Звяканье, невнятный говор, топот. Скворцов сказал:
– Шевелись, хлопцы. Больше жизни!
Подбежал Брегвадзе, вскинул пятерню к козырьку. Четко:
– Товарищ лейтенант! Телефонная связь с левым флангом прервана. Полагаю: наряды вызвать на заставу ракетами…
Думая о том, отчего прервалась связь, – повреждение либо диверсия? – Скворцов сказал:
– Давайте ракеты, товарищ Брегвадзе. И поживей!
Подковылял прихрамывающий, в заляпанных грязюкой сапогах политрук, привел с собой секрет. Скворцов сказал:
– Товарищ Белянкин, хлопцы объявились вовремя. Захватите их в тыловой блокгауз, к себе.
– А что, застава поднята по тревоге?
– Поднята. Распоряжением начальника отряда.
– Вот как!
– Да уж так. Все по блокгаузам, по окопам… В помещении останутся телефонист, дежурный, повара – завтрак-то варить нужно… Ну и я покуда останусь…
– Разрешите идти, товарищ лейтенант? – сказал Белянкин и вразвалку, прихрамывая, зашагал прочь. Но Скворцов окликнул его:
– Да, еще… Сходите на квартиру, приведите в блокгауз жену и детей, также моих домашних…
– Это зачем? Считаю преждевременным…
– Я приказываю! Выполняйте!
Тиком дернуло щеку Белянкина. Он покосился на секрет и пошел, сильно сутулясь.
Нелепым, чуть ли не строевым шагом рубанул дежурный, доложил:
– Товарищ лейтенант! Наряд Макашина, вызванный с правого фланга, по пути на заставу подключился к розетке. Макашин сообщил: в Забужье видна серия ракет и слышен шум танковых моторов.
– Вблизи границы?
– В тылу. Непосредственно на границе спокойно.
– Когда звонил Макашин?
– Минуту назад.
Скворцов поднес часы к глазам: три ноль-ноль. Подставил ладонь к уху: ветром наносило слабый, далекий клекот моторов. Прогревают? А когда танки подойдут к границе?
Позвонил коменданту. Тот куда-то отлучился, разговаривал с дежурным по комендатуре; была ли скверная слышимость, был ли дежурный глуховат, но он исходил сипом и хрипом:
– А? Алле! В три? Ноль-ноль? А? Алле! Во сколько, говоришь? В три? Ноль-ноль? Алле!
«Веселенькое собеседование», – подумал Скворцов, повесил трубку и вышел на крыльцо. Шум танковых моторов из-за леса и Буга сделался явственнее, грубее. Он, как и клочковатый туман, накатывал из низины на бугор, на заставу. Была чернь, луна зашла, звезды мерцали, тлели, близок рассвет: загустелая, колеблющаяся, будто дышащая чернь – вернейший его признак.
Дежурный рывком распахнул дверь, задев Скворцова, смутился:
– Извините, товарищ лейтенант. Старший лейтенант Варанов на проводе! Срочно вас требуют!
– Ишь ты, требует…
Голос Варанова, взбудораженного, глотающего окончания слов, то зычно наполнял трубку, то замирал. Скворцов, однако, понял все: в три пятнадцать часовой у моста обнаружил две группы неизвестных, скрытно приближавшихся с сопредельной стороны, и потайной сигнализацией поднял охрану в ружье; когда немецкие разведчики – а это были они, – не увидев часового, бросились к мосту, по ним в упор открыли огонь; уничтожено до тридцати автоматчиков.
– До тридцати? Ого! – сказал Скворцов обыденно и подивился этой обыденности. – Молодчина, не проворонил. Чего и впредь желаю. Предполагаешь, сызнова полезут? Подброшу подкрепление… Сколько человек? Шесть-семь… Да, отправлю немедленно… А ты не пропускай немцев на мост…
«До тридцати фашистов скосили, ого! – по-иному, поражаясь и радуясь, подумал Скворцов. – А у нас никаких потерь!»
Легкость победы даже озадачивала. Ведь на войне неизбежны жертвы… А почему мы не слыхали выстрелов? Да потому, что рокочут танковые моторы и ветер от заставы. Что дальше предпримут немцы? Неужели это начало войны? Но оно планировалось на четыре ноль-ноль. Сейчас три сорок.
Доложив коменданту о событиях у моста и о своем решении выслать Варанову подмогу, Скворцов почему-то подумал: у немцев огромная сила, но и наша страна встанет насмерть, так что, вероятно, затянется, на быстрый исход не надейся.
Он почувствовал сонливость и апатию. Это было странным, ибо минуты были предвоенные, роковые. И было странным то, что в эти роковые минуты он в основном сидит на телефоне: ему звонят, и он звонит – телефонное руководство.
Вбежал дежурный, выпалил:
– Товарищ лейтенант! Часовой у заставы засек стрельбу возле железнодорожного моста!
– Что за стрельба? Ее характер?
– Артиллерия, минометы и пулеметы!
Зазвонил телефон. Варанов. Картина такова: под прикрытием артиллерии и минометов к границе на высокой скорости выдвинулся отряд немецких мотоциклистов и, стреляя из пулеметов, с ходу попытался ворваться на мост, огонь охраны и пограничников преградил немцам путь, они потеряли треть отряда, однако продвигаются.
– Товарищ Варанов, приказываю: оборонять мост и без приказа не отходить!
– Есть, товарищ начальник!
Изменившимся голосом Скворцов сказал:
– Ты же понимаешь, Николай, что будет, если немцы овладеют мостом…
– Понимаю, Игорь! Буду биться до последнего патрона…
Позвонить о повторной атаке на мост коменданту! Но рука не дотянулась до трубки: над головой грохнуло, как обвал. Вроде б потолок раскололся. Скворцов не успел сообразить, что это, как вверху, и позади, и еще где-то грохнуло, и все грохоты слились в сплошной, всеобъятный. С секунду Скворцов оцепенело смотрел на подпрыгивающие на столе чернильницу и книгу. Вскочил. Огляделся.
В стене зияла трещина, с потолка сыпалась штукатурка. В высаженном окне клубились пламя и дым, воняло взрывчаткой. Сорванная с петель дверь придавила диван, из коридора валил дым. Разрывы, грохот. Бьют по заставе. Снарядами. Это и есть начало войны. Сколько на часах? Ровно четыре.
Вот и все. Война. Дороги назад нету. Нужно воевать. Воюй, лейтенант Скворцов!
И, подумав так, он схватил телефонную трубку. Перво-наперво доложить коменданту о нападении на заставу. Но трубка была безгласна. Он дул в нее, встряхивал, щелкал пальцем – связи не было ни со штабом комендатуры, ни с соседними заставами, ни с Варановым. Что ж, артобстрел – провода перебиты. На указания не рассчитывай. Рассчитывай на себя.
Комната ходила ходуном. Качался пол, качались стены в трещинах, с потолка шмякалась штукатурка, со звоном лопались остатки стекол. Лампа потухла, но вспыхнула подшивка газет на табуретке, по канцелярии зашныряли багровые блики.
Сквозь дым, смрад и кирпичную пыль Скворцов ринулся к выходу. У дверей повернул назад. Подбежал к несгораемому ящику в углу. Обламывая ногти о железо, откинул крышку. Вытащил секретные документы. Сунул в полевую сумку. И бегом из канцелярии.
В коридоре перекатывались валы едкого, чадного дыма – нечем дышать. Трещали схваченные пожаром двери в спальню, ленинскую комнату, столовую. Дверь в развороченную снарядом дежурку распахнута: раскинув руки, будто обнимая аппарат, связист уткнулся залитым кровью лбом в стенку, дежурный в луже крови лежал на полу ничком – у него был снесен затылок. Мертвы.
Все же Скворцов, задыхаясь, склонился над ними, потормошил. Мертвые. Надрываясь кашлем, с подступившей к горлу тошнотой, выбрался на крыльцо. Снаряды и мины рвались во дворе, в саду, за заставой, на обратном скате бугра и в селе. Вздымалась и опадала земля, комки колошматили о крыльцо, а Скворцов, прислонясь к косяку, в спазмах выблевывал буро-зеленое.
Рвота выворачивала его, но он все-таки замечал: вспыхивающие, слепящие разрывы там и тут, воронки курятся, горят телефонные и телеграфные столбы, деревья на корню, поленница возле кухни, гимнастические брусья, конюшня, питомник, снаряды разворотили и казарму, и командирский флигель, счастье наше, что люди заблаговременно уведены в укрытия.
Скворцов сплюнул, утерся рукавом и, втянув голову, прыжками перебежал двор, сиганул в ход сообщения. Отдышался, высунулся из-за бруствера: с бугра обозревались железнодорожная насыпь, берега Буга, вспышки орудийных залпов в Забужье. В тучах дыма низко на восток летели самолеты, моторы их подвывали – «юнкерсы», бомбардировщики.