Прощание

8

Едва Скворцов с пулеметчиками успел отойти, как немцы обрушили на внешнюю линию обороны артиллерийский удар. Спасибо, позволили отойти, не забудем вашей доброты, изверги. Кончатся патроны, зубами вас будем рвать!

Артиллерия била по всей обороне, вкруговую, но не в глубину, а только по внешней траншее. Ну тратьте, тратьте снаряды, а мы уже здесь! Конечно, со временем расчухают. Вот пойдут в атаку, достигнут траншеи и убедятся: пограничников нет – и полезут дальше, сюда.

Однако после огневого налета немцы в атаку не поднялись. Почему? Неизвестно. Атака, впрочем, может возобновиться в любой момент. Какая по счету? Счет потерян. Почему-то перестали атаковать со стороны Буга, лезут теперь с востока, с тыла. Возможно, из-за того, что местность в тылу более пересеченная, а у Буга преимущественно поляны? Сперва перли нахрапом, получили по морде – приспосабливаются, на рожон остерегаются переть.

Стоя на крыше овощехранилища, Скворцов прислушивался – у немцев тихо, оглядывал местность в бинокль – передвижения вроде незаметно. Непредвиденная передышка, которую надлежит использовать. Вернее, уже используют: раненых заносят в овощехранилище; старшина, неунывающий, деятельный Иван Федосеевич, раздает всем галеты – раздобыл, хруст стоит, с вечера во рту маковой росинки не было; Давлатяна, умершего, когда несли на шинели из траншеи сюда, кладут в воронку от бомбы, засыпают землей, того самого Гургена Давлатяна, что ранен был в живот и все просил пристрелить его. Надо бы похоронить и мальчиков, да Клара опять кричит, прильнув к их телам, никого не подпускает, Белянкин тщетно ее упрашивает:

– Кларочка, ну, Кларочка…

И здесь разит гарью, смрадом, разложением. Колодец завален глыбами земли, Иван Федосеевич идет искать родничок, а Скворцов идет вдоль траншеи, прикидывая, как расставить пограничников, тех, кто держится на ногах. Нераненых нету – одни тяжело, другие полегче, – нету, кроме лейтенанта Скворцова; то, что контузило, не в счет. Везучий он, лейтенант Скворцов.

Чтобы оттянуть момент, когда придется вновь взглянуть на Клару и мальчиков, Скворцов еще раз посмотрел на запад – так просто, без бинокля. За Бугом вились паровозные дымки, кричали паровозы. Солнце, набрякшее кровавостью, опускалось. Оттуда, с запада, пришла война, да, война, а не крупная провокация. И вот что она принесла, война.

– Виктор, – сказал Скворцов, – хорони мальчиков. Потом не будет времени.

Белянкин кивнул, обернулся к сержанту Лободе:

– Помоги мне увести ее…

Тот недовольно пожал плечами – мол, так обращаться с женщиной не приучен, – но вместе с Белянкиным подошел к Кларе. Она рвала на себе волосы, царапала лицо, выла. Белянкин дернул ее за плечо, приказал:

– Вставай!

И стал оттаскивать. Лобода подхватил ее под руки. И она сразу сникла, обвисла. Безучастно, равнодушно смотрела, как Гришу и Вову завернули в один брезентовый плащ – неумело завернули, высовывались белесые головы с чубчиками и стоптанные сандалии, – опустили на дно воронки, по брезенту застучали комки земли, покрывая неровным слоем. Пограничники опустили головы, Белянкин затрясся в глухом, без слез, рыдании.

Скворцов сказал:

– Товарищи, воду и еду, которую добудем, – раненым, нам – что останется…

Иван Федосеевич, принесший воду в конской торбе, ворчливо перебил:

– Раненым и женщинам, товарищ лейтенант.

– Хорошо, старшина, хорошо, – сказал Скворцов. – А сейчас я разведу всех по своим местам…

Ира и Женя, обняв, увели Клару в овощехранилище, Белянкин и старшина – резерв – остались у входа в подвал дожидаться возвращения начальника заставы, а остальных Скворцов повел за собой. Остальные – это девять человек. Вот что осталось от заставы. От сорока человек. И сколько останется через час, два, три? Чего гадать, бомбовых-то воронок хватит. Подольше бы задержаться на этом свете и побольше уложить фашистов!

Оборона и здесь, около заставы, была разбита не меньше, пожалуй, чем внешняя линия. Окопы перепаханы, перекрытие над траншеей где разнесено в щепья, где сгорело. Но кое-где укрепленная бревнами траншея сохранилась, и ячейки не все завалены. Главное же – раненые надежно укрыты в каменном подвале. Бо́льшую часть пограничников, придав им станковый пулемет, Скворцов обратил лицом на восток, а в западной части оставил ручного пулеметчика и одного стрелка. Все-таки здорово, что до сих пор у них сохранились «максим» и «дегтярь»! Кисло бы им пришлось без пулеметов. Жаль, с боеприпасами негусто, патроны еще есть, а вот гранаты на исходе. Да, еще можно вести огонь и из развалин заставского здания. Когда настанет такая минута, будут стрелять из груды обгорелых кирпичей и покореженного железа. Сами развалины будут стрелять!

Прощаясь с пограничниками в окопах, Скворцов долго тряс каждому руку, словно расставались навсегда. И пограничники понимали это. Кто говорил: «Не поминайте лихом, товарищ лейтенант» или: «Простите, товарищ лейтенант, ежели было что не так», кто просто вздыхал. Может быть, он, начальник заставы лейтенант Скворцов, и неправильно поступал, не по-командирски, но не пожалел об этом, шагая назад, к овощехранилищу. Идти было невыносимо трудно, носки заплетались, подошвы шаркали – расслабленная старческая походка. И автомат давил на плечо, даже пустая кобура тянула к земле. Пустая – потому что свой пистолет отдал Белянкину, у того пистолет отказал, а стрелять из автомата одной рукой – все-таки не то, политрук передал свой автомат старшине.

Свернув за сожженную дотла конюшню, увидел: Виктор Белянкин сидит на чурбаке и, придерживая пальцами раненой руки разложенную на коленях тетрадку, черкает карандашом. На разостланной шинели – ломтики хлеба, котелок с холодной, застывшей кашей. Иван Федосеевич объяснил Скворцову: на кухне сыскал, все там разворочено, разгромлено, но пару буханок раздобыл и каши гречневой из котла наскреб три котелка, два отнес раненым и женщинам, третий – на всех прочих, кто в строю. А Белянкин, перестав писать, сказал:

– Игорь, если фашисты позволят… – Поправился: – Если обстановка позволит, проведем коротенькое партсобрание.

– О чем собрание? – спросил Скворцов.

– О том, чтоб воевать по-чекистски и не сдаваться.

– Да мы и так…

– Товарищ лейтенант, – прервал Скворцова старшина, – я считаю: партсобрание не помешает!

– Проведем, – сказал Скворцов, мельком подумав, что старшина, как и до войны, продолжает вмешиваться и наставлять начальника заставы, благо тот всегда прислушивался к мнению служаки-сверхсрочника.

– Товарищ лейтенант, – сказал старшина, – дозвольте до собрания разнести по окопам хлеб и кашу?

Скворцов кивнул, а Белянкин сказал:

– Лободе передашь, чтоб подошел сюда. Нас трое и он, больше членов и кандидатов в живых не осталось…

– Товарищи командиры, отведайте гречки. А Лободе передам…

Скворцов зачерпнул ложкой, поднес ко рту. Затхло, клейко, на зубах скрипнула кирпичная пыль. Проглотил. Ничего, полезла. Передал алюминиевую, с дырочкой и погнутую ложку Белянкину, а тот – старшине. Оставшиеся пайки старшина сложил в сумку из-под противогаза, взял котелок, потопал, гремя сапожищами.

Когда они остались вдвоем, Белянкин сказал надтреснуто, с гримасой боли:

– Слушай, Игорь, неужто это правда? Что мои сыны погибли. Что погибло столько пограничников. Что застава сгорела. Что война…

– Она идет и скоро ли кончится – кто знает! Ведь только началась…

– Ты предполагаешь, что фашисты напали на все наши западные заставы? Или, может, лишь на участке отряда, ну, от силы, округа?

– Нападение по всей границе.

– Откуда у тебя уверенность? Чем подтверждается?

– Ниоткуда. Ничем не подтверждается.

– Чего-чего, а уверенности тебе не занимать. – И, внезапно ожесточаясь, ударив себя кулаком в грудь и потревожив раненое предплечье и охнув, выкрикнул: – Война скоро кончится, полевые войска шарахнут фашистов, и мы будем добивать врага на его территории! Нам же нужно продержаться…

– В этом мы сходимся – нужно держаться.

– И ждать подмоги!

– И ждать подмоги, – эхом отозвался Скворцов, подумав, что вряд ли она подоспеет.

Белянкин пошевелил пальцами раненой руки, поморщился, сомкнул челюсти. Скворцов отпил из фляжки, предложил Белянкину – у того фляги не было. Белянкин сделал два-три глотка, струйка воды потекла по подбородку, по кадыку, промывая след на пропыленной, грязной коже.

– Навестим раненых, политрук.

– Навестим, начальник. Их же подбодрить надобно, утешить, поднять дух.

Промолчав, Скворцов начал спускаться.

В подвале горели лампа и следовой фонарь – еще вчера ночью пользовались этими фонарями на границе, – освещали запавшие глаза, провалившиеся рты, запекшуюся кровь повязок. Раненые лежали на полу, на картошке. Бессвязные, бредовые стоны. Тех, кто был в сознании, Ира и Женя поили водой, кормили кашей; Клара – на корточках – неподвижная, но взор бегает по стенам, по раненым, по вновь зашедшим, в руке зажат ненадкушенный кусок хлеба.

Пригнувшись – свод был низкий, – Скворцов обходил раненых. Эх, если бы он мог что-нибудь сделать для них! Ни медикаментов, ни бинтов.

Никто из раненых ни о чем не спрашивал, но Белянкин говорил:

– Крепитесь, товарищи пограничники, подмога не за горами, командование выручит нас, правда? – обращался к Скворцову, и тот отвечал:

– Правда.

У выхода Скворцов услыхал, как вскрикнула Клара:

– И все-таки вы врете!

– Ну что ты, Кларочка? Успокойся. – Белянкин обнял жену, погладил ее по затылку, она сбросила его руку. Белянкин выпрямился, растерянный, несчастный.

– Ребята, – сказал Скворцов, – знайте, что мы вас не бросим. Что бы ни стряслось…

– Спасибо, товарищ лейтенант, – еле слышно произнес прерывистый, угасающий басок слева.

Они его благодарят? Это он должен поклониться им в ноги. И Скворцов сказал:

– Вам спасибо, ребята. Воевали достойно, не посрамили чести дзержинцев…

– Родина этого не забудет, – сказал Белянкин.

Наверху загрохотало, с потолка сорвались капли. Скворцов и Белянкин, переглянувшись, заспешили из подвала. Скворцов выходил, и его будто подталкивали в спину взгляды остающихся в подвале. А может, напротив, притягивали магнитом, не отпускали? Потому-то он и торопился, и старался удержать шаг.

Снаряды кромсали внешнюю линию обороны, как будто она не искромсана, – с востока била артиллерия, из-за Буга – бронепоезд. Грохот разрывов, пламя, дым, взметенная земля – все, ставшее уже обычным. Обстрел прекратился, а где атакующие цепи? Их не видно. Не похоже и чтоб подползали по-пластунски. Лишь пыль и дым оседают над внешней линией.

Через пять минут разнеслось:

– Красные пограничники, сложите оружие. Если вы не примете ультиматума германского командования, вы будете уничтожены смертоносным огнем нашей артиллерии. Вы на себе испытываете ее мощь! Из кольца вам не вырваться. Передовые части германской армии ушли далеко вперед, застава окружена теперь тыловыми частями. Вы погибнете от ран, голода и жажды. Красные пограничники, сдавайтесь в плен, вам гарантировано гуманное обхождение…

Говорили, вероятно, в жестяной рупор – четко, старательно – и оттого акцент еще сильней. Слова коверкают, но смысл ясен: сдавайтесь. Скворцов сказал:

– Чуешь, политрук? Как ответим?

– В бою ответим, – сказал Белянкин. – И на партсобрании примем решение…

В рупор трижды повторили обращение и умолкли. Немцы не обстреливали: может быть, ожидали, что в развалинах выкинут белый флаг? Ну, дожидайтесь. У нас все превратилось в красное – намокшие кровью бинты, полотенца, куски простыней и нательных рубах. Потому извиняйте, господа, нету белого цвета. А красный вас не устроит? Это вы когда-нибудь выбросите белый флаг, проклятые!

– Игорь, – сказал Белянкин. – Вон Лобода идет. Откроем собрание?

– Открывай. Несколько слов – и все. А первым пунктом повестки дня я предлагаю: почтить память погибших пограничников заставы…

Скворцов сдернул фуражку, сдернули и другие. Постояли, опустив головы. Белянкин сказал:

– Товарищи коммунисты! Разрешите открыть внеочередное партийное собрание. Кворума у нас не набирается… – Запнулся, потом решительно продолжил: – Но причина уважительная, и вышестоящий политический орган, надо полагать, посчитает данное собрание правомочным… Для ведения собрания необходимо избрать президиум… Начальник заставы лейтенант Скворцов, политрук Белянкин. Голосуем. Единогласно. Я думаю: председатель Скворцов, секретарь Белянкин. Ну и доклад мой. Или, вернее, информация…

Канитель разводит Виктор. Ближе бы к делу. Скворцов хотел сказать: «Покороче!» – но промолчал. Вглядывался в Белянкина, Ивана Федосеевича, Лободу, у всех лица осунувшиеся, постаревшие, в пыли и копоти, заострились носы, торчат скулы, кровоточат потрескавшиеся губы.

– Товарищи коммунисты! Мы собрались в ответственный момент. Подлый враг, гитлеровский фашизм, посмел посягнуть на священные и неприкосновенные рубежи Советского государства. Немецкие фашисты вероломно нарушили советско-германский пакт о ненападении и развязали войну. – Голос его дрогнул, но Белянкин овладел собой, по-прежнему отчеканивал: – Да, войну, в которой коричневая чума будет неминуемо уничтожена. Захватчиков ожидает полный разгром. Мы ни на секунду не сомневаемся, что правительству доложено о событиях, оно не оставит пограничников в беде

«Правительство должно принять необходимые меры, – подумал Скворцов. – Только ведь Москва от границы далеко».

Они сидели кто на чем, Белянкин же стоял, напрягшись, вытянувшись, пробитую пулей руку держал на отлете, правой взмахивал – в ней зажата тетрадка. И вдруг перестал чеканить фразы, сказал негромко, будто для себя:

– Застава ведет неравный бой. Фашисты многократно превосходят по численности. Против наших винтовок, автоматов и пулеметов у них орудия, минометы. Нас бомбили самолеты, обстреливает бронепоезд. Могут танки двинуть. На заставе много раненых и убитых. Словом, положение критическое. Помощи от погранотряда и Красной Армии все еще нет.

– Помощь должна прийти, – сказал Лобода.

– Должна! Так вот, товарищи коммунисты. – Снова чеканит. – Что мы ответим на грязный и наглый ультиматум фашистских разбойников?

– Пошлем их к едрене фене, – сказал Иван Федосеевич буднично и даже скучно.

Зато сержант Лобода горячился:

– Было б время, так сочинили бы им ответ. Как турецкому султану запорожские казаки, закачаешься! Но писать некогда, рупора нема, чтоб прокричать, ответ скажем в бою. Драться еще злей! Покажем германцам, где раки зимуют!

– Присоединяюсь к товарищам, – сказал Скворцов. – Били и будем бить фашистов – вот и весь сказ. На этом прения завершим. Принимать решение нужно?

– А как же! Вот проект набросал… Подработаем в дальнейшем.

«Если останемся живы», – про себя сказал Скворцов, а вслух сказал:

– Зачитай проект.

Белянкин откашлялся, обвел всех взглядом – Скворцов не выдержал его, столько там было боли, – раскрыл тетрадь, прочел:

– Заслушав и обсудив доклад политрука заставы товарища Белянкина В.З. о задачах текущего момента…

Разрывы снарядов заглушили Белянкина, он махнул рукой, сунул тетрадку за голенище. Грохот нарастал, и опять, как прежде, обстреливалась внешняя линия обороны, преимущественно восточная ее часть.

9

Что-то подсказало Скворцову: на сей раз немцы после артобстрела подымутся в атаку. И предчувствие не обмануло. Едва взорвалось несколько последних, словно припозднившихся снарядов, как в дыму замелькали фигуры, застрочили автоматы и пулеметы.

Скворцов крикнул:

– Разойдись по своим местам!

И сам пошел к ячейке, где траншея взбиралась на пригорок, – оттуда обзор получше. Не надо быть выдающимся стратегом, чтобы уразуметь: не встретив сопротивления на внешней линии, немцы попрут дальше. А вот здесь-то угостим их, как уже угощали. Выполним решение партсобрания, которое так и не успели принять. Не будем формалистами. Мы это решение начали выполнять задолго до собрания, с четырех утра.

Да, так и есть: перед первой траншеей немцы усилили ружейно-пулеметную стрельбу, швырнули гранаты и, победно горланя, стали спрыгивать в окопы и траншею, а кто и перемахнул ее, припустил к заставе. Этих-то, вырвавшихся, нетерпеливых, храбреньких, пограничники уложили наповал. А затем уж полезли и прочие и тоже получили свинец. Немцы растерялись, кто-то залег, большинство повернуло назад.

Теперь и без команд Скворцова пограничники патроны зря не жгли. Как только немцы отошли, огонь с заставы прекратился. Скворцов напряженно вглядывался: куда отступят немцы? Если достаточно далеко, то возможен артиллерийский удар уже по району заставы и овощехранилища. Если недалеко, то обстрела не будет – рискуют вмазать по своим, – и тогда возможна новая атака.

Дым раздергивало, уводило к старицам. Точно: немцы скапливаются возле внешней траншеи. Останутся там – будет атака. Не прячутся, ходят в рост. Резануть бы из «максима», да боеприпасы поберечь надобно – на крайний случай, при атаке. Еще сподручней накрыть из минометов, да их и вовсе нет. Пограничной заставе не положены, в полевых войсках есть. Но где они, полевые войска? Разворачиваются? Все-то их не видно. Зато немцев видно: отступают за траншею, в подлесок. Ясно! Решение пришло мгновенно. Скворцов обтопал окопы – быстренько, оборона-то невелика, – приказал всем, кроме сержанта Лободы, укрыться в овощехранилище. Расчет простой: обстрел пересидеть в надежном каменном подвале. Лобода – наблюдателем, коли что – шумнет. И сам Скворцов не спустился в овощехранилище. Спрячется в окопчик, тоже будет наблюдать, для страховки. И потом – он же командир, ему надо наблюдать поле боя своими глазами, как говаривал когда-то Виктор Белянкин – визуально. Он вспомнил это словечко – визуально – и тотчас напрочь позабыл.

Белянкин проворчал что-то о преждевременности укрывательства, но Скворцов не обратил на это внимания. Он поторапливал бойцов, а Виктора даже подтолкнул:

– Проведи беседу с бойцами, с ранеными. Расскажи о нашем партсобрании…

Тот неопределенно хмыкнул, спускаясь, оступился, ушиб больную руку о столб. А Скворцов остался наверху, в порушенном окопчике.

Ну немцы и дали жизни! Пожалуй, столько снарядов они ни при одном обстреле еще не выпускали по заставе.

А может быть, это лишь показалось Скворцову. Все-таки он находился не в каменном подвале, а в окопе. Так или иначе, с полчаса вокруг ревело и стонало, дымом застило белый свет, и мерещилось: окоп колотится, сужается, и стенки его расплющат Скворцова.

Не расплющили. И осколки не изрешетили. И пламя не сожгло. И дым не задушил. Оглушенный, ошалевший, заваленный землей, кашляя и чихая от пыли, Скворцов сразу же приподнялся, как только немцы прекратили артналет. Отряхнулся, обдул автомат, вскинул его на бруствер. Услыхал: из овощехранилища, переговариваясь, выбегают пограничники, растекаются по обороне. Подумал: и как там Павло Лобода? Не все же столь везучи, как Игорь Скворцов…

Все повторялось: немцы побежали в атаку и наткнулись на прицельный огонь. Скворцов, экономя патроны, стрелял одиночными, автомат Лободы – жив Павло, жив! – короткими очередями, как и «максим». Стреляют и винтовки, изредка взрываются гранаты. Немцы построчили из автоматов и повернули вспять. Застава не сдается, и развалины стреляют! Убедились?

В этот день немцы больше не обстреливали из орудий, не атаковали. Они будто оставили пограничников в покое и в жестяной рупор ничего не кричали. Но от заставы не ушли. В подлесках урчали машины, ржали лошади, дымили походные кухни. В сумерках засветились костры – ветер дохнул запахом жареного мяса.

Сглатывая слюну, Скворцов обдумывал то, что предложил сейчас старшина. До этого они снова собрали коммунистов, и Белянкин зачитал проект решения:

– «Заслушав и обсудив доклад политрука заставы товарища Белянкина В.З. о задачах текущего момента, партийное собрание констатирует, что текущий момент характеризуется массовым нарушением государственной границы гитлеровскими войсками, нападением на заставу и боями с численно превосходящим противником. Собрание констатирует, что личный состав сражается за Родину упорно и стойко, с достоинством выполняет свой долг пограничников-чекистов. Партийное собрание постановляет: первое – коммунистам и впредь показывать образцы стойкости и бесстрашия; второе – увлекая за собой комсомольцев и беспартийных, сражаться до подхода подкрепления, а если придется – умереть с честью за Советскую власть, помнить, что лучше смерть, чем плен, и не даваться врагу живым…»

Потом Скворцов распорядился похоронить всех погибших пограничников, кого не успели предать земле, подобрать их винтовки, патронташи и подсумки, обыскать убитых немцев, забрав автоматы и магазины, в сумках и ранцах поискать у них индивидуальные пакеты и съестное. У Скворцова было предчувствие – а предчувствиям он за сегодня научился верить, – что немцы до утра не полезут. День на исходе, вечером и ночью будут зализывать раны, а утром возобновят обстрелы и атаки. Выдастся передышка, и нам бы не худо зализать свои раны. Что ж, утро вечера мудренее. Может, что-нибудь прояснится с комендатурой, с отрядом, со стрелковыми дивизиями. Канонада словно уже за Владимиром-Волынским, отдаляется на восток? Не там ли разворачиваются главные события? Ведь и танки, обойдя заставу, ушли туда. А здесь остались те, кто должен добить заставу. С маху не удалось, целый день протоптались, подошедшие из-за Буга резервы утром вновь будут атаковать. Мы их немало уложили, и этим резервам потребуются резервы. Но все произойдет завтра. Сегодня уже ничего не будет, хотя наблюдать за противником, быть настороже нужно.

Заворачивать тела убитых пограничников было уже не во что, старались хоть чем-то прикрыть лицо – тряпицей ли, дощечкой – и засыпали прямо в окопе, в траншее или в воронке. И каждый раз у Скворцова было ощущение, что и его навечно зарывают в волынский суглинок. А он каждый раз воскресает, потому что пуля и осколок не берут, он как заговоренный. И от этого возникало чувство смутной, но непреходящей вины.

Обыскивая трупы немцев, Скворцов испытывал брезгливость и некий страх. Чертовщина, живых нисколько не боялся, а мертвяки вызывают боязливость.

У изгиба траншеи, в кустарнике, наткнулись на живых немцев, они утаскивали своих мертвецов. От неожиданности обе группы отпрянули друг от друга, затем постреляли малость и отползли – каждая в свою сторону – под покровом сумерек. Они, сумерки, опустились как-то внезапно, световой день представлялся нескончаемым: столько пережито за этот день, и вот сумеречь уже обволакивает землю, изуродованную, искромсанную, как люди, но не убитую, как люди, а поистине вечную, поистине бессмертную мать-кормилицу.

Не было времени у Скворцова подумать об этом, а может, суть и не во времени. О другом он думал: как быть с ранеными, как быть с женщинами? И не находил ответа. А верней, не доискивался ответа, даже уклонялся от него. Спрашивал себя и оттягивал ответ, который может и должен обернуться принятым решением…

У овощехранилища подсчитали трофеи: семь индивидуальных пакетов, пять пачек галет, пять плиток шоколада, фляга с коньяком. Небогато. Основное – индивидуальные пакеты, можно раненым сменить повязки, шоколад для них тоже сгодится, да и глоток коньяку не помешает. Боевые трофеи: четыре автомата, двенадцать снаряженных магазинов к ним. Это нехудо, обращаться со «шмайссером» умеем. Еще в апреле на участке заставы была стычка с бандой националистов, одного оуновца[3] ранили и задержали, а у него – парабеллум и «шмайссер». Тогда-то Скворцов – покамест суд да дело, покамест прибыли представители отряда и округа – ознакомился с автоматом, с парабеллумом, показал пограничникам, что к чему. И вот, гляди, сослужило службу.

Иван Федосеевич опять смотался к роднику, Лобода соорудил из щепья костерок, поставили ведро воды. Правильно, вскипятить, обмыть раны теплой водой, заново наложить повязки. Ну и кипяточку хлебнуть можно. Тут же Белянкин доложил, что еще двое раненых умерли. Одной кипяченой водичкой не вылечишь…

Умерших вытащили из подвала, и они лежали на битом кирпиче голова к голове, вытянувшиеся, будто подросшие после смерти, а Скворцов подыскивал подходящую воронку. Хоронили, сгибая тела, чтобы ноги не высовывались. Вот здесь-то старшина и сказал то, над чем задумался Скворцов. Старшина сказал: