Один бросок до тебя

- -
- 100%
- +
В детстве я любила День благодарения. Он пах корицей, шумом, тостами и индейкой, которую мы всё равно не доедали.
Но сегодня
Я собиралась праздновать его в одиночестве. Не поехала домой и отклонила предложение Грейси отпраздновать с ними. Я звучала так правдоподобно, что сама почти поверила в собственную ложь.
«Устала после работы. Мне просто хочется тишины.
Да, всё в порядке».
Утром я всё же отправилась в магазин, полагая, что судьба, может, сжалится и пошлёт мне готовую индейку. Хотя бы кусочек. Но судьба решила оставить мне на выбор консервы или сэндвич с индейкой в пластиковом контейнере.
Я выбрала сэндвич. Снова.
Поэтому сейчас я сосредоточилась на приготовлении тыквенного пирога.
Полстакана сахара — готово. Соль на кончике чайной ложки — есть.
А вот как измерить собственные чувства? Из каких ингредиентов состоят они? Четверть разочарования и щепотка тревоги, чтобы подпитать тесто? Чтобы всё это росло, пузырилось обидой и поднималось во мне.
Готовка была для меня своего рода медитацией. Пока я замешиваю тесто, руки заняты, и можно представить, что всё хорошо. Что всё это просто ещё один четверг. Просто ещё один день, который нужно пережить перед тем, как, я надеюсь, станет лучше.
Я собиралась провести вечер в компании своего пирога, пледа и, возможно, какой-нибудь мелодрамы с молодым Хью Грантом или Мэттью Макконахи. Я ещё не определилась, кто станет моей парой на вечер, оба варианта были слишком хороши.
И никаких разговоров. Никаких вопросов. Только одеяло и предсказуемый сюжет на экране.
Но, наверное, где-то глубоко внутри часть меня скучала по этой семейной суете во время праздников, когда я не пыталась притворяться кем-то другим. Но это было так давно.
Готовлю почти машинально, мысли витают где-то далеко, и лишь звук работающего блендера рывком возвращает меня в реальность. Добавляю в тыквенное пюре для начинки специи: корицу, имбирь, гвоздику и мускатный орех. Сразу же пахнет уютом и осенью.
Пахнет домом детства, в который теперь не хотелось возвращаться.
Продолжая готовить начинку для пирога, я стараюсь не думать, хотя мыслей в голове больше, чем ингредиентов в рецепте.
Останавливаюсь только когда отправляю пирог в духовку. Смотрю на себя в отражении поверхности дверцы и вздыхаю — волосы собраны в небрежный пучок, фартук в муке, под глазами тени, а лицо я выгляжу как обычно, но ощущаю себя не очень. Усталой? Пустой? Жалкой? Наверное, всё сразу.
Сажусь на кухонный стул и поджимаю под себя ноги, просто глядя на таймер на духовке. Я бесцельно листаю ленту в социальных сетях: семейные фото, рецепты и чересчур длинные посты о всём хорошем. Слишком много благодарностей.
Наш приют не исключение — многие берут животных именно в праздники, и заголовок поста гласит: «Подарите дом тем, кто не может сказать «спасибо», но чувствует благодарность всем сердцем». Я ставлю лайк и пролистываю дальше.
Звучит таймер, прерывающий меня от бесконечного листания рилсов. Я проверяю пирог — он готов, красивый и румяный, и я ставлю его остывать. Достаю с полки холодильника купленный сэндвич с индейкой. В тишине откусываю кусочек и тут же морщусь. Слишком много соуса и мало вкуса. Что ж, почти как метафора моего дня. Где-то на подкорке появляется мысль, что, эй, а сэндвич от Картера был вкуснее, но я вытесняю эту мысль быстрее, чем начну её анализировать.
Медленно пережёвывая кусок, я сомневаюсь лишь секунду.
— Ладно, — шепчу сама себе, выкидываю недоеденный сэндвич и гляжу на пирог. — Только потому, что ты получился таким красивым, мы идём в гости.
Это и, может быть, потому что Грейс любит мои пироги.
Резким движением встаю, чтобы не передумать, и иду собираться. Перед самым выходом из дома, с колебанием пишу подруге: «Надеюсь, у вас останется кусок индейки для меня».
На улице уже смеркается. Дороги заледенели, и таксист ворчит, ругая погоду и гадая, когда пойдёт первый снег, пока я с ужасом кутаюсь в шарф. Кажется, я не была готова к тому, что холода наступят так скоро. Я была южной девчонкой, какой снег?
В салоне было тепло, но я всё равно дрожала, то ли от холода, то ли от собственного внезапного решения.
За окном проносились улицы, дома с уже развешанными гирляндами, тёплый свет от которых бликовал на стекле, и редкими тыквами на ступеньках, оставшимися от осеннего декора, покрытыми изморозью.
Боже, почему так холодно?
Прижимаю к себе форму с пирогом, как нечто драгоценное, пирог не успел до конца остыть и согревал меня.
Когда машина сворачивает ещё раз, я начинаю узнавать знакомый квартал и чувствую, как что-то скручивается в груди. Дом Грейс и Элайджи, двух безнадёжно влюблённых и до жути стабильных людей, стоял на углу улицы. Фонарь на крыльце отбрасывал мягкий свет, а осенний венок, который мы с Грейси покупали вместе, с оранжево-золотистыми листьями и миниатюрными тыковками висел на двери. Вот-вот она сменит декор на зимний, как и все в округе.
Я вылезаю из автомобиля, поблагодарив водителя, и стараюсь не навернуться на подмёрзшем асфальте. И вот так я оказываюсь на крыльце с пирогом и стучусь в дверь. Мне вдруг кажется, что весь этот уют, весь этот праздник — не про меня и было бы лучше остаться у себя. Но, возможно, попытаться всё же стоит.
Элайджа открывает дверь практически сразу, у него на лице лёгкая улыбка — зрелище, к которому я так и не могу привыкнуть.
— Это Лили! — кричит он в дом, пропуская меня. — Добро пожаловать.
— Привет. Надеюсь, я не сильно помешала.
— Ни за что! — слышится голос Грейси за его спиной, её лицо озаряется теплом, и подруга принимается обнимать меня. — Ты пришла, — шепчет она мне на ухо. — Я надеялась на это, но не хотела давить.
— Пирог оказался слишком большим.
Стараюсь улыбнуться, снимая куртку, изо всех сил желая почувствовать себя лучше. Этот дом дышит теплом, и мне хочется стать частью этого.
— Располагайся. Я оставила тебе порцию индейки, она в холодильнике. Поставь пирог туда, где фрукты.
Я благодарно улыбаюсь, направляясь на кухню, наполненную мягким светом. Грейс и Элайджа сделали небольшую перепланировку, и кухня теперь стала более изолированной. Мне нравилось открытое пространство, что здесь было раньше, но моего мнения никто не спрашивал.
Я застываю, когда вижу человека, стоящего у холодильника. Микаэль. Он захлопывает дверцу, держа тарелку в руке. И почему, когда он оборачивается, включается этот эффект, как в замедленной съёмке?
Чёртов Картер.
Конечно, он тоже тут. Стоило раньше об этом подумать. Где ещё я могла бы случайно оказаться, если не на линии фронта?
Микаэль Картер выглядел так, будто понятия не имел, какое впечатление производит. Но мне казалось, что всё он знал — и именно это злило.
Он стоял разутый на паркетном полу, в чёрной, до обидного простой футболке и обычных серых джинсах; как и я, он не выглядит празднично. Но именно отсутствие показушности сейчас зацепило мой взгляд.
Замечаю во второй его руке бутылку с пивом. Волосы чуть растрёпаны, он замирает, когда видит меня, и мы просто смотрим друг на друга. Первые полсекунды как удар. Потом — тишина.
Я сглатываю. Я не видела его несколько недель, с той самой встречи в приюте. Он почти не изменился, русые волосы растрёпаны, будто он только что провёл по ним рукой. Чёткие скулы, правильная линия подбородка и едва оставшийся с лета загар. Он выглядел по-домашнему тихо. Даже уязвимо.
Вот, что я поняла за прошедшее время: он — моя ошибка, в которую иногда я всё ещё хотела вернуться. И мне нужно не допустить этого. Но сейчас в этих светло-карих глазах было что-то он был человеком, в которого я с лёгкостью влюбилась, и который сейчас смотрел на меня так, будто сам не знал, как с этим быть.
— Не думал, что ты придёшь, — просто говорит он, без какого-либо приветствия.
— Взаимно, — мой голос совершенно лишён энтузиазма. Я стараюсь звучать не слишком громко, зная, что наши друзья поблизости.
Почему он здесь? Разве он не должен быть с семьёй, как все нормальные люди?
Концентрируюсь на тарелке в его руках и тут же восклицаю:
— Руки прочь от моей индейки!
— Ты могла бы поделиться.
— Меняю тыквенный пирог на индейку, — тут же предлагаю я и ставлю форму для запекания на столешницу.
Я подхожу ближе, выдёргивая из его рук тарелку с картофельным пюре и кусочком индейки. Выглядит аппетитно и, судя по всему, готовила не Грейс — моей подруге лучше не доверять духовку.
— Не так быстро! — он забирает у меня тарелку обратно, движение натягивает ткань футболки на его груди. Той, к которой я прижималась однажды ночью. Это воспоминание заставляет меня отшатнуться, неуютно клокоча в груди.
Мик ставит бокал и тарелку на стол, подальше от меня, и, облокотившись на край кухонного острова, поднимает фольгу и полотенце, которыми был укрыт пирог. Поза небрежная, но взгляд слишком внимательный.
— Он не отравлен? — Картер склоняется ближе, рассматривая десерт, как будто ищет капсулу с ядом, и я не могу сдержаться и закатываю глаза.
— Я добавила небольшой микс мышьяка, белладонны и цианистого калия. Чтобы наверняка.
— И всё? — он усмехается, а затем открывает кухонный ящик, чтобы достать нож.
— Прости, стрихнин закончился.
Я обхожу его, чтобы забрать свою тарелку с индейкой, пока Микаэль разрезает пирог, на моё удивление, он делает это так аккуратно. Почему-то я ожидала, что он разрежет его кривыми кусками, но нет, он делает это ровно и неторопливо.
Но затем он берёт кусок пирога прямо в руку. Без тарелки и вилки, просто надкусывает, и вдруг
— Боже, — он низко стонет, прикрывая глаза, и на мгновение я думаю, что он делает это намеренно. Но он ест его так, словно изголодался. Челюсти движутся размеренно, с наслаждением, будто это действительно лучший кусок тыквенного пирога в его жизни.
Я стою, скрестив руки на груди, и просто наблюдаю, как он смакует каждый укус. Он ест с тем же усердием, с каким, кажется, живёт: делает это шумно и напоказ, не заботясь, испачкал ли пальцы. В другой раз я бы закатила глаза и отвернулась, но сегодня я замираю. И мне не нравятся чувства, что зарождаются внутри меня. То, как непривычно видеть его здесь, в свете ламп, в такой домашней атмосфере, с моим пирогом в руках. Как будто я случайно заглянула в ту версию своей жизни, которая не произошла.
Мне приходится напоминать себе, что я ненавижу его, но даже с этой мыслью в голове, я почему-то продолжаю пялиться на него.
Он поднимает взгляд и на секунду встречается с моими глазами, но я тут же отвожу свой, чувствуя себя застуканной.
— Если что, — говорит он с набитым ртом, — я хочу пышные похороны. И никакой кремации.
Я смотрю на него и прикидываю, сколько лет мне бы дали за его убийство. Явно больше десяти. С другой стороны, теоретически, я бы могла спланировать это как самооборону. Я хмыкаю при мысли об этом, отчего-то уже представляя, как именно всё можно устроить. Возможно, мне стоит перестать слушать тру-крайм подкасты по утрам, чтобы взбодриться.
— Я распоряжусь, чтобы тебе построили склеп. Желательно, на отдалённом острове.
Он смеётся, облизывая губы от крошек, и мне не нравится, что это простое действие вызывает во мне.
Он неотрывно смотрит на меня, с тем прищуром, который я хорошо помню, и я проклинаю своё тело за дрожь, что проходит по коже, как от предчувствия. Или, скорее, воспоминания.
— Видишь, мы начинаем ладить.
— Тебе кажется, — вздыхаю, отворачиваясь. Убираю плёнку с тарелки и ставлю её в микроволновку. Разум кричит убираться отсюда как можно скорее. — Если бы я знала, что ты здесь
— Но ты пришла ради индейки. Моё общество прилагается в придачу. Как подарок с подвохом.
— А ты? Ты здесь по приглашению или вломился, учуяв запах еды и алкоголя?
— Ауч, — он театрально хватается за сердце. — Могла бы хоть немного притвориться, что рада меня видеть.
— Вау, вы всё ещё не поубивали друг друга? — слышится голос Айлин, появляющейся в дверях с кружкой в руках, в уютном свитере и с тенями под глазами.
Я сразу подхожу к девушке, чтобы приобнять её. Она выглядит бледной — заболела прямо перед праздником.
— Ты как? — шепчу.
— Удивлена, что ты всё ещё не заколола его вилкой, — она слабо улыбается, отстраняясь.
— Ты мне помешала, — смеюсь, доставая из микроволновки разогретый ужин.
Индейка выглядит как из рекламного ролика, подрумяненная и сочная, с золотистой корочкой, от которой идёт пар. Точно лучше моего несчастного сэндвича. Пахнет розмарином, чесноком и чем-то сладковатым. Я вдыхаю этот аромат, снова улыбаясь.
Откусываю кусочек, ещё горячо, но я не могу удержаться — это очень вкусно.
— Я тебя люблю, Айлин, — искренне шепчу девушке, пережёвывая.
— О, — она хихикает. — Я плохо себя чувствовала, и индейку готовили парни под моим присмотром.
Резко перестаю жевать и, замирая, перевожу взгляд на усмехающегося Мика, лениво прислонившегося к кухонному острову.
— Я не забыл добавить стрихнин, — подмигивает он. — Приятного аппетита, флаффи, — говорит он и исчезает в гостиной, оставляя за собой запах парфюма и ощущение моего приближающегося нервного срыва.
Ещё одно из воспоминаний, оставшихся в прошлом.
— Напомни, почему вы дружите? — бурчу, снова сосредотачиваясь на тарелке.
Я отказываюсь верить, что Микаэль способен приготовить индейку так хорошо.
Айлин слабо смеётся, пожимая плечами.
— Он довольно милый, на самом деле.
— Ощущение, что вы все под массовым гипнозом, — фыркаю, отправляя в рот ещё один кусочек. Мясо получилось безупречным и, надеюсь, это заслуга Элайджи.
***
Я прикрываю глаза, наблюдая, как трое моих друзей и один недруг играют в «Шарады». Элайджа что-то объясняет сестре, а Грейс смеётся над его попытками.
Я держу в руках бокал вина, но пока не сделала ни одного глотка. Мик, тот самый недруг, возвращается и садится рядом, он выходил в другую комнату, чтобы поговорить по телефону. Он садится на расстоянии, но всё равно слишком близко. Почему у меня ощущение, будто его последний извинений словно и не существовало? Да, прошёл почти месяц, но всё же.
— Если тебе неудобно, могу пересесть.
— Тебе не нужно спрашивать, просто уйди, — холодно смотрю на него.
— Легко, — говорит он, но не отсаживается. — Но тогда ты подумаешь, что выиграла.
— Я не веду никаких игр.
— Ведёшь, — спорит он. — Или это война. До сих пор не понял, в какой мы фазе.
Перевожу взгляд в сторону, делая вид, что слушаю, как играют друзья, но чувствую, что плечи напряжены.
— Я предпочитаю ту, где ты не приближаешься ко мне.
Он усмехается.
— Ты правда веришь в это? — его лицо становится серьёзным.
— Не строй из себя психолога, Микаэль. У тебя плохо получается.
— Столько агрессии в этом маленьком теле.
— Держись своей стороны дивана, если не хочешь получить ещё одну пощёчину.
Поднимаюсь с места и просто направляюсь на кухню. Мне нужно побыть одной и отдышаться.
Слышу, как вслед мне доносится:
— А если хочу?..
Оказавшись одна на кухне, я прячусь за перегородкой и прикрываю глаза, сжав кулаки. Пытаюсь делать дыхательные упражнения, чтобы выровнять дыхание, но голоса на фоне сбивают меня. Они звучат как будто громче, чем должны, они давят, мешая сосредоточиться.
Вдох. Выдох. Считаю до пяти.
Чёрт, ничего не выходит.
Я правда не собиралась это делать.
Но смотреть, как все счастливы, оказалось почти невыносимо. Так же больно, как если бы я осталась дома в одиночестве. А потом ещё и Мик — с этой дурацкой ухмылкой на лице, будто не было той ночи, не было меня. И вдруг мне стало совсем не по себе. Как будто он часть картинки, а я только лишний пазл.
Я чувствовала себя жалкой и отчаянно притворялась, что это не так.
Пальцы сами нащупали в кармане маленькую таблетницу. Я долго смотрю на неё, словно это что-то другое. Словно могу противостоять ей.
Но пальцы открывают крышку. Таблетка — на язык. Глотаю её и запиваю водой. Медлю, останавливаясь, смотря на полный бокал с вином. Я налила его ранее из вежливости, из привычки, просто чтобы держать.
Я замираю.
Говорю себе, что нет ничего страшного, но это глупо. Я знаю, что нельзя. Знаю, что не должна, но всё же стою, вцепившись в него обеими руками.
Я никогда раньше не мешала транквилизаторы и алкоголь, но сейчас это казалось мне кнопкой «выключить». Тихой, невидимой, обманчиво спасительной.
Говорю себе, что не хочу напиваться, мне просто хочется тишины. Чтобы внутри стало тише.
Мозг даёт отпор, но я уже преподношу бокал к губам.
— Только сегодня, — шепчу в темноту, будто оправдываясь. — Я просто хочу выдохнуть. Пожалуйста.
Мои слова звучат как молитва, бокал дрожит в руке, а затем я опустошаю его, быстро, без каких-либо церемоний.
Ставлю его обратно на столешницу слишком резко, и стекло издаёт звук, будто это предупреждение.
И я верю себе, что это первый и последний раз. Или делаю вид, что верю. Но чувствую себя ребёнком, пойманным на вранье.
Чувствую, как алкоголь знакомо согревает всё внутри меня. И вот теперь всё мягче. Глуше. Как в ванной с головой под водой. Но звук становится приглушённым лишь на мгновение, чувства хоть и смазаны, но я понимаю, что это не стоило того.
Потому что всё по-прежнему больно — просто тише.
Я знаю, что нельзя. Я не глупая. Вернее, глупая, но не настолько. Я просто просто хотела, чтобы чувства внутри меня могли исчезнуть. Хотя бы на вечер.
Сначала ничего не меняется, только тепло в горле и животе, но в пальцах появляется лёгкая дрожь, как после кофе натощак.
Голова начинает кружиться, и я чувствую, как по спине прокатывается холод. Сердце будто сбивается с ритма, и я хватаюсь за столешницу, смотрю вниз. Крошки от пирога остались на полу.
А потом будто кто-то выключает звук. Я начинаю чувствовать себя так, словно выпила не меньше бутылки. Смех из гостиной становится вязким и глухим, а свет слишком тёплым.
Кажется, словно я замираю, но внутри что-то продолжает ныть. Сердце так сильно грохочет в ушах, что мне становится страшно, но я не могу понять — бьётся оно слишком быстро или, наоборот, медленно. Веки слипаются, а стук сердца стучит где-то вдалеке.
Я усмехаюсь, чувствуя себя слишком глупой, это того не стоило.
Чувствую себя чужой.
Но затем, меня накатывает волна — моя боль, злость и одиночество наконец-то отступают.
Я опираюсь локтями о столешницу и накрываю лицо ладонями.
— Всё хорошо, — шепчу сама себе. Но это обман.
Выпрямляюсь и делаю глубокий вдох.
Всё под контролем. Нужно просто выйти, улыбнуться и делать вид, что всё хорошо. В этом я хороша.
Когда я возвращаюсь к друзьям, свет кажется слишком ярким, смех — слишком громким, и голова тут же начинает раскалываться, будто по ней реально долбят молотком.
Передо мной мелькают лица, руки с бокалами, а я будто в аквариуме, и всё происходит за стеклом, а не на расстоянии вытянутой руки.
— Лили! — Грейс машет рукой. — Мы как раз спорим, кто из всех хуже готовит: я или Элайджа.
— Очевидно, ты, — бормочу я, голос, на удивление, звучит ровно. Тише, чем я хотела, и ощущается так, словно не принадлежит мне. — Я напилась, — добавляю, опережая вопросы.
Грейс смеётся и хлопает меня по плечу, и я чуть не вздрагиваю — прикосновение ощущается как разряд тока.
Я опускаюсь на диван, уже не заботясь, рядом с кем мне сидеть.
Но никто не замечает перемен во мне, никто не видит. Все смеются над шуткой Айлин, и я улыбаюсь.
И всё было бы нормально, если бы не этот взгляд.
Мик. Он сидит на другом конце дивана, держит бутылку пива у губ, но не пьёт, просто смотрит. В упор, словно сканирует.
Смотрю на него, и не могу понять, что вижу в его взгляде — это не ухмылка и не насмешка, это что-то другое.
Я отворачиваюсь, слишком резко — мир едва не кренится, и смешок вырывается из меня. Пальцами я нащупываю плед и зарываюсь в него, ощущения приятные и дарят какую-то опору.
Слова плывут. Грёбаный вальс из фраз и лиц, и я прикрываю глаза, откинувшись на спинку дивана.
Мне в руку вставляют стакан и, придерживая, поднимают к губам. Слава богу, это вода.
— Как ты успела так накидаться?
Это он.
Его голос совсем рядом, и я открываю глаза. Жмурюсь, голова по-прежнему кружится, но я замечаю, как это он придерживает стакан с водой для меня. И это точно не жест, который я ожидала от Микаэля.
Пальцы, что касаются моих, вдруг начинает жечь.
— Это ты так действуешь на меня, — шепчу, прежде чем выпить всю воду. Жадно глотаю, и тонкая струйка проливается мимо, скользит по подбородку.
Я снова прикрываю глаза и улыбаюсь, проваливаясь в сон, надеясь забыться.
Но и в нём мне снится кошмар.
***
Я просыпаюсь от запаха кофе.
Голова гудит, и я чувствую себя такой опустошённой.
Поднимаю голову с подушки, хмурясь. Это не мои наволочки. Моргнув пару раз, пытаюсь сообразить, где я. Наконец, узнаю светлые стены и плед, которым я укрыта. Я в доме Грейс и Элайджи.
А затем я вспоминаю вчерашний вечер. О боже.
Я поднимаюсь и мой взгляд падает на зеркало — выгляжу как свидетель преступления. Макияж расплылся в некое подобие панды на отходняке, а от меня несёт вином.
Я никогда, совершенно никогда, даже после самых долгих вечеринок не засыпала с макияжем и в одежде. И уж точно не чувствовала себя так, словно меня переехали несколько раз, а потом словно ещё и сбросили с высоты.
Слышу тихий скрип и замечаю Грейс в дверях. Волосы собраны в пучок, а в руках чашка ароматного напитка.
— Доброе утро, катастрофа, — говорит она с полуулыбкой. — Будешь кофе?
— Я — хриплю и откашливаюсь. — Я правда уснула?
— Технически, ты уснула во время игры в «Шарады», и ничто не могло разбудить тебя.
Прикрываю глаза, вздыхая.
— Я испортила праздник, да? Убей меня. Просто убей.
Хочу исчезнуть, заползти в глубокую нору и никогда больше не вылезать.
— Не могу, Элайджа сказал быть добрее.
— Боже, и все это видели?
— Да. И Картер тоже.
Я не знаю, смеяться или умереть от стыда.
Мне хочется ей всё рассказать, так хочется, но ещё я понимаю, что просто не смогу.
— Последнее, что я помню: как он принёс мне воды.
— А потом он был тем, кто вызвался отнести тебя в спальню, спящая красавица.
— И ты ему позволила? — я стону, снова желая исчезнуть. Полный крах. И позор.
Я поднимаю глаза на подругу, в её взгляде нет осуждения, только забота. Грейси светится от счастья, в отличие от меня.
— Что плохого в том, что парень пытается наладить с тобой отношения?
— Скорее замаливает грехи.
— Игра через два часа. Пойдешь со мной?
— Ни за что! — тут же восклицаю я и натягиваю плед обратно на голову. Идея провести так если не всю оставшуюся жизнь, то хотя бы выходные, кажется очень даже заманчивой.
— А если я скажу, что у тебя нет выбора? Ты мне должна.
Я непонимающе смотрю на неё, выглядывая из-за краёв пледа.
— Элайджа перенёс тебя сюда, — говорит она, и не знаю, что чувствую: облегчение или разочарование. — Я знала, что ты не выдержишь, если узнаешь, что это был Мик. Так что ты мне должна.
Глава 4
ЛилиНа сегодняшней игре чествовали Ридли Максвелла. Это было ещё одной весомой причиной присутствовать на арене.
Я ведь могу сделать одно исключение для друга, верно? Даже если почти полностью разрушила эту самую дружбу.
Рид принял решение оставить профессиональную карьеру. Физически он полностью восстановился к началу сезона и даже вышел на лёд на радость фанатов. Но только его близкие знали, через что он проходит. И так, спустя всего лишь полтора месяца от начала нового сезона, он принял решение уйти.


