- -
- 100%
- +
«Не было», — это наглая ложь, но меня не смущала эта нечестность. Как и то, что нигде не был упомянут Луций. Его нигде официально не упоминают, чтобы не было лишних вопросов.
Читать же эту пропагандистскую брошюру было просто любопытно. Не более того.
... Да и кто в здравом уме способен встать на сторону того, кто хотел разрушить порядок, нерушимый тысячи лет? Порядок, созданный Богами...
В дверь постучали.
Оставляю газету на кровати и иду к двери.
За ней встречаю два больших голубых глаза на белом изящном лице.
Анька.
Хорошо, что не Майкл, который сядет на уши и будет ездить по ним, пока задницу себе в кровь не раздерет. Но плохо, что не могу ее выставить также легко, как и собаку.
— Не мешаю? —спросила она. — Я видела твою машину у дома.
— Нет, проходи, — я подхожу к кровати и снова усаживаюсь на нее в ту же самую позу, только теперь смотрю не на стену, а на нее. — Что ты хотела?
На лице у нее написано, как ни странно, что пришла она не за тем, чтобы уложить меня на кровать.
— Я хочу поговорить с тобой, Артур.
— О чем? — мне несложно говорить. Хочет — пускай. Я каждый день с кем-то говорю. Только хотелось бы побыстрее.
— О тебе...
Поворачиваю голову в ее сторону.
— О чем именно?
Анька быстро шагает к кровати и садится рядом со мной.
— Артур. Может, ты сейчас не совсем осознаешь, но это для тебя очень-оченьважно. Скажи, что случилось после того, как ты ушел от меня в ту ночь, после боя?
Ночь после боя. А что там могло случиться?
— Я не помню. Ты же знаешь, что я давно ничего не помню.
— Все ты помнишь! Тебя зовут Артур Орловский, незадолго до сражения ты расспрашивал меня о себе, тебя чертовски интересовало, кем ты был. Ты выглядел взволнованным, ты очень хотел узнать все, прошлое стало возвращаться к тебе!
Ее голос замедлился. Замедлился сначала до растянутого неженственного баса, пока не перерос в вой двигателя. Неистовый вой двигателя, а следом громкий, чудовищно громкий, будто весь мир взорвался, удар. Он и вывел меня из ступора, заставив вздрогнуть и снова посмотреть на Аньку.
— Я не помню. Может из-за выброса энергии, когда я выстрелил в Луция.
— Что? Артур, не неси чушь! Какой выброс энергии? Ты дальше всех других Хантеров от него был.
Я почувствовал раздражение. Не знаю, почему. Словно черепаха, которой сверлят панцирь.
— Аня, спасибо, я в норме.Я не нуждаюсь в твоей помощи и чувствую себя лучше, чем раньше.
Анька вскочила с кресла и пугающе пристально вгляделась в меня.
— Артур, я так и думала... Они стерли тебе личность.
Снова тот звук ужасного удара застыл в памяти. Удара, оборвавшего мне жизнь. Треск стекла следом за ним. И треск, превращающийся в скрежет скальпеля... По черепу.
— За то, что ты слишком много знал и сделал... Я ненавижу их, Артур, за это.
— Ты не можешь ненавидеть, у тебя нет собственных чувств, — я встал и стал надевать пиджак. — Мне нужно идти работать.
Я спешно пошел к выходу из квартиры.
Анька за мной.
— Артур, тебе не сбежать от себя, — она перегородила мне дорогу. Но я оттолкнул ее. Я чувствовал, что она угрожает моему новому спокойному мирку. Она пожар в моем тихом лесу, где я никого не хочу видеть. —Артур! Я помогу тебе, слышишь?! Артур! — она кричала вслед, а я быстро спускался вниз.
Вслед мне смотрел и грустный взор Рекса, сидящего на лестнице.
Он все еще не верил, что больше не со мной.
ГЛАВА 10
"Господи, ну почему я даже в Ад нормально попасть не могу!", — взмолилась Вика в плену фавнов. В вонючем сарае, где помимо нее вопило еще одно существо, очень похожее на стройную девушку.
Но то, как выгибалось в темноте ее связанное тело, и какие душераздирающие вопли она издавала, говорило об ее нечеловеческом происхождении.
Вика была даже рада этим яростным воплям бессилия в паре метрах от нее. Они заглушали другие крики, те, что снаружи. Те, в которых яростной, но бесполезной борьбы было куда больше.
В какофонии звериных и человеческих воплей, мужских и женских голосов. Эти звуки ей предстоит не только слышать, но и издавать в Аду, если она каким-то чудом выберется отсюда. Или здесь, если не выберется. В сущности, разницы нет. И там, и там ее будут мучить рогатые бездушные твари.
С ней никогда такого не могло произойти в жизни.
Всю свою жизнь она практически не выходила из дома без охранника. Его нанимал отец, который старался уберечь ее буквально от всего: в доме не должно быть никаких острых углов, все игрушки надежно проверены на наличие заразы, вся еда только с домашнего стола, где его готовит личный повар, и, конечно же, на улице она и шага не могла сделать без контроля.
Отец запугивал ее рассказами про своих врагов и маньяков, которые поджидают ее в темноте и готовы выпрыгнуть оттуда. И никто не поможет, кричи не кричи. Грубые, безобразные руки как когти стервятника утащат ее в темноту, ужасное склизкое щупальце между ног надругается над ней, а перед глазами, не мигая, будут два стеклянных глаза, равнодушных к ее мучениям. И улыбка. Тонкая, изогнутая, как шрам от ножа, полоска ухмылки маньяка. Отголосок радости от чужих страданий в его разлагающейся душе.
Да, ее мучили кошмары об этом, да, она сама начинала верить в то, что дом — это крепость, за пределами которой ее не ждет ничего, кроме страшных чудовищ и раскаленной лавы.
Она была совершенно не готова к обществу.
Поэтому ей было так тяжело в элитной школе для богатых, среди самовлюбленных малолеток, которых родители завалили подарками и безделушками и каждый день напоминал соревнование, кого маменька больше озолотила на новый телефон или прикупила пиджачок от элитного бренда.
Вика была слишком скромной и слишком умной, чтобы существовать в этом обществе постоянного турнира чужих статусов.Сначала в школе она была замкнутой девочкой, старалась выглядеть как серая мышка и не высовываться, но результат был обратный. Ее скромность и делала из нее белую ворону, изгоя, предмет для всеобщих насмешек от противных, хвастливых человеческих выродков.
Со временем она перестала учиться. Ее куда больше занимало рисование и музыка, то, где можно быть самой собой. Творить, витать в облаках, создавать и проживать тот мир, который она пожелает. Вика могла часами проводить в своих грезах и мечтаниях и даже пробовала писать фантастические истории о рыцарях и принцессах.
Но такой расклад продолжался совсем недолго.
Весь ее маленький уютный мирок, в котором она бежала от одиночества и несвободы, разрушила ее мать. На ее похоронах Вика плакала и скорее от счастья, чем от боли.
В голове хлопками выстрелов всю жизнь звучали ее фразы: "Да ты же никчемная! Посмотри, как ты учишься", "Да без нас ты вообще никто!", "Ты настолько глупая, что у тебя и не может быть друзей!". Все эти фразы ее мать, одаренная тонкими аристократическими чертами лица, произносила надменно подняв величавую голову. Ее тонкие губы едва отлеплялись друг от друга, когда она топила свою дочь этими словами.
Поэтому Вика любила только своего отца и слушалась его, выдерживая эту чрезмерную опеку над ней, а с матерью пылал костер взаимной ненависти, в который мать от души подбрасывала свежих дров.
В молодости она была несостоявшейся актрисой. Она хотела денег и славы, и относилась к творчеству именно как к их потенциальному источнику. Видимо, поэтому у нее ничего не вышло на сцене, зато ей повезло в другом: выскочить замуж за богатого, но нелюбимого мужчину. И идея обзавестись ребенком исходила исключительно от него. С неохотой, чтобы не быть выброшенной обратно в нищету из такого удачного брака, Таисия согласилась и даже первые несколько месяцев после родов изображала повышенный интерес к дочке.
Но потом ребенок, опека над ним, да и вообще роль порядочной матери вместо желанной женщины на сцене, стала для нее омерзительной.
Настолько, что она не видела в дочери ничего, кроме вечно унылого проклятья с мокрым местом там, где глаза.
Таисия бы с радостью спихнула Вику на попечительство нянек и прочих третьих лиц, но строгий муж считал, что дочь должны воспитывать родители, а не какие-то "левые люди". Хотя и сам-то редко появлялся дома, уделяя львиную долю времени своему бизнесу.
Таисию это все бесило. Она, как и Вика стала птицей в роскошной, золотой, отделанной бриллиантами и орнаментами, но клетке. Они были сокамерницами в этом плену, где у тебя есть абсолютно все, где ты с головой окунаешься в океан роскоши, но все эти блестки и стразы меркнут, и счастье тоже становится искусственным, как и все эти драгоценности, когда у тебя нет свободы.
Не в деньгах счастье.
С этим поспорит бедняк, который еле наскребает копейку, чтобы прокормить свою семью, и у которого вечные ссоры с женой на почве финансов.
Но никакой достаток не заставит человека по-настоящему радоваться жизни, когда он несвободен. Неважно от чего, хотя бы от того же мнения окружающих, которым он должен постоянно доказывать свой статус.
Неволя многолика.
Это и невозможность быть самим собой, говорить и делать то, что ты действительно хочешь, панически дрожа за свою репутацию. Это и постоянная конкурентная борьба, чтобы быть первым, чтобы заслужить уважение людей, большой части из которых ты хочешь просто утереть нос.
Но не об этом сейчас речь. Речь о том, что случилось одним майским вечером, когда Вика училась в третьем классе. Речь о тех роковых семи вечера, когда мать нашла тетрадку с ее рассказами и картинками.
— Этим ты занимаешься вместо учебы? — снова процедила она сквозь зубы. С таким неподдельным отвращением, словно нашла в ее вещах дохлого грызуна. — Мозги включай, а не в облаках витай! Чего ты этим в жизни добьешься?
И разорвала ее работы. Которые она делала целый год, который с любовью разрисовывала разноцветными ручками, над которыми часами размышляла, сидя у окна и, довольная собой, перечитывала и рассматривала.
На ее глазах мать цинично и с презрением разорвала целую огромную часть ее души и втоптала ее в грязь. Тогда Вика, как дикий зверек кинулась на нее, пыталась кусаться и царапаться, а мать отбивалась от нее, еще больше покрывая ее унижениями и оскорблениями. Именно тогда она увидела свою мамочку во всей красе: озлобленным существом, всем сердцем ненавидевшем своего ребенка.
И теперь вместо обиды и страха, в сердце Вики раковой опухолью разрослась ненависть. Не только к матери, но и ко всему, что ее окружало. Она перестала быть серой мышкой в своем классе, а постоянно хамила учителям и вступала в серьезные конфликты с одноклассниками, после которых в школу со строгим видом приходили их родители.
Все закончилось тем, что к четвертому классу Вика перешла на домашнее обучение, а депрессия, одиночество и нелюбовь матери испортили ей психику. В раннем возрасте она села на антидепрессанты, потому что ее состояние угнетения и паники стало невыносимым.
И она бы уже начинала вынашивать планы на самоубийство, которые исполнит, когда повзрослеет, если бы у нее еще в раннем детстве не появился первый, настоящий друг. Она с ним познакомилась, когда их семья ездила в их богатый загородный дом.
Это был соседский мальчишка, а впоследствии и ее одноклассник, сын одного известного военного чиновника...
Вспышка пронзительного крика взрывается за стенами сарая.
Вика бросается к небольшой щели между досками и смотрит туда.
Апофеоз разврата. Эльфийка, как взбесившийся светофор: ее обнаженная кожа истерически меняет свой цвет, покрывается древесной коркой или животной шкурой, но фавн с выражением лица бывалого наркомана хватает ее тело своими грязными руками, два других: что есть силы тянут ее руки веревками в разные стороны, так что слышен хруст суставов.
Крик эльфийки становится громче, а эротический припадок от этого становится на лице фавна еще более жутким. Он уже брызжет слюной, а его большой козлиный член пускает густые белесые капли.
И когда крик эльфийки срывается на сдавленный хрип, он что есть силы входит в нее. Ее гладкие стройные ноги окрашиваются алыми струйками крови.
Звучит следующий вопль, в этот раз яростный. Маленький, но коренастый гном пытается освободиться из оков, но сатир позади, затыкает его ударом топора по голове. Но свежий труп не бросают. Другой сатир подхватывает падающее тело подмышки, аккуратно ставит его на колени, обхватывает голову, и...
Вика отпрыгивает от щели в стене.
ГЛАВА 11
С Анькой срочно нужно разрывать все контакты, избегать встречи с ней, стараться не пересекаться.
Об этом думал я, быстро ехав к кабаку "Утопленник" неподалеку от пристани.
В сущности, она ничего не сказала, но я ощущал какое-то беспокойство внутри себя: что-то там в глубине не просто шевелилось, а вцепилось лапами в прутья решетки и раскачивало свою клетку так, что шаталось все сознание.
Я принял несколько таблеток, но сильно легче не стало.
Нужно было напиться.
Убийственных магических коктейлей, чтобы наверняка перебить нечто внутри себя.
Удалили личность...
Да как такое вообще могло произойти?
Снова представляю, как острый скальпель прорезает кожу моего затылка, вгрызается в череп, а я беспомощно пытаюсь вырваться.
Нет, с этим надо кончать.
"Утопленник" похож на поломанную опрокинутую бочку с окнами. На стенах декоративно прилеплены искусственные фигуры утонувших людей с закатанными глазами, зелеными лицами и ужасающе раздутыми телами от нахождения в водном плену.
Машин совсем немного, поэтому "Додж" поставил без проблем. Сюда ходят, в основном, моряки в перерывах между плаваньями.
На входе в бар обыскивает вышибала, какой-то здоровенный Слуга в простом сером деловом костюме. Даже не Надзиратель. Все оружие осталось в машине, поэтому без проблем прохожу в эту обитель маргинальности Города Суда.
Если ты был образцовым бойцом морской пехоты или флота, ты вряд ли сможешь стать моряком, будучи Слугой. Ты будешь слишком хорош для этой работы.
То, что сидело за прокуренными и прожженными столами, хотелось назвать сбродом. Это чумазые мужики в перепачканных и рваных стеганных куртках только и делали, что громко ржали, матерились и пошло шутили.
И все бы ничего, если бы эмоции, растворенные в волшебных напитках, не побуждали их к действиям.
Один усатый матрос в оборванном плаще, похожий на трубочиста, навязчиво пристает к официантке, совершенно обычной человеческой девушке, немножко полноватой, с чуть горбатым носом, но достаточно симпатичной. Видать, принял, "Черта из табакерки", красновато-черный напиток с добавлением эмоций восторга и красной таблетки, запускающей механизм полового влечения.
Но охрана здесь работала исправно: высокий верзила с окладистой бородой усмирил его двумя ударами под дых и почти подмышкой тащил к выходу.
В сущности, "Утопленник" мало чем отличался от провинциального кабака в Мире Живых, разве что на сцене невозмутимо пел шансон человек-тюлень с брутальнейшим выражением лица, а битые стаканы и мусор за посетителями убирали флегматичные черепахи, закутанные в грязные мафории.
Заказываю "Экстаз камикадзе", бордовая как от марганцовки жижа, в которой так подобрано соотношение эмоций, что обретаешь задор вместе с бешеной уверенностью в себе.
После такого коктейля можно послать все к черту. Хоть ненадолго.
Наливают его в стеклянный стаканчик как виски. Беру, кидаю официанту, тоже человеку, несколько монеток и сажусь за пустой столик в темноте. Один.
Успеваю приметить еще двух одиноко сидячих Извозчиков.
В одном из них узнаю одного древнего. Его лицо знакомо, мы пересекались с ним в отряде Хантеров. Кажется, его зовут Валентин.
Он молод, потому что умер в таком возрасте, но я знал, что ему сотни лет. Он, как и я одиноко сидит и пялит куда-то в стену невидящий взор. Он, как и я, не поворачивается в сторону шумных матросов. Он, как и я, сосредоточенно пьет тот же самый напиток.
Старые Извозчики всегда отличались своей нелюдимостью, они практически ни с кем не разговаривали, они просто делали свою работу и их все устраивало. Прямо как...
...я
Куда-то в стену моей черепной коробки светит прожектор. И на ней кадр черно-белого фильма, на котором болезненно усмехается размытое сгнившее лицо. Его чахлая и сухая, как осенний лист, щека осыпается от каждого движения лицевых мышц.
— ...Артур. Ты понимаешь, личность вредная и болезненная вещь для Слуги Смерти, со временем от нее нужно избавляться, как от молочных зубов.
Почти у всех старых Извозчиков удалены личности. Небезопасно для Смерти держать таких опытных людей. Эта мысль как какое-то очевидное положение всплывает у меня в голове.
Непонятное и неконтролируемое ощущение беспокойства снова шевелится во мне. Как скованный дракон, он едва движется, но я ощущаю его мощь. Что будет, если оно вырвется...
Я изучаю бардовое содержимое стакана, на дне которого покоится черная куриная лапка. В самом деле, если бы у меня не было личности, смог бы я беспокоиться об этом? Почему меня вообще тогда стал заботить этот вопрос?
— Ты забыл, Артур, —в голове появляется подобие голоса, снисходительный и мягкий. Как у Луция.— Они личность блокируют, а не стирают, ее нельзя стереть, а если она очень сильная, как у тебя, то будет проситься наружу...
Поток мыслей и причинно-следственных связей пришел в движение, как беспощадный поток реки, прорвавшийся через плотину. Я уже не мог его остановить.
Как и другой Извозчик, сидящий в этом кабаке, я сижу один. Значит, и он не любит компании, ему не нужно общение, и он старается его избегать. Плюс, я опять почти ничего не помню о себе, хотя Анька говорит, и я ей почему-то верю, что до битвы действительно начал что-то вспоминать о своей жизни.
А сегодня я избавился от нее, хотя все свое время в Мире Мертвых был с ней в тесных отношениях и даже воевал вместе. А еще выгнал своего пса.
Я резко изменился после битвы за Город Суда, и Анька права: причиной тому не выброс энергии из Луция, когда я выстрелил в него. Это...
Мое сознание вопило и орало, сигнал тревоги грохотал в каждом синапсе мертвой материальной души, поток моих мыслей начал блокироваться, словно в туннелях моего рассудка резко приказали задраить шлюзы. Меня силой вытаскивали из осознания этого.
Ощущение, что голова тебе перестала принадлежать было настолько мучительным, что я схватил стакан и осушил половину.
И из-за этого другая песня заиграла в голове и в теле. Я почувствовал себя сильным и стремительным, как дикий зверь. В считанные секунды эти чувства захлестнули все предыдущие мысли. Я сидел, и каждый мускул моего тела был напряжен, словно я готов к прыжку.
Эта энергия требовала выхода. Любого. И немедленно.
К счастью, я приметил движение в другой стороне кабака. Очередная драка, мат-перемат, и я вижу, как трое дюжих моряка избивают какого-то парня. Двое держат его за руки, а третий наносит размашистые удары по лицу и животу. После каждого хлопка мощным кулаком по голове, избитый продолжает орать и плеваться в своего мучителя.
Присматриваюсь. В роли груши для битья с лицом, залитым густой мертвой кровью, я едва узнаю... Майкла?!
Хотя это неудивительно, его можно случайно встретить в любом питейном заведении Города Суда, где он просаживает оболы за игрой в карты, или пытается прибиться к собутыльнику, который станет его угощать.
Присматриваюсь еще, и вижу, кто его избивает. Невозможно спутать. Мятая треуголка поверх лысой головы с уродливым шрамом на затылке, невысокий рост и широкие плечи. Даже со спины он узнаваем, даже в этой новенькой, еще пока чистой шинели.
Шкипер. Филипп Ван дер Деккен. Капитан того гигантского судна, в которое когда-то превратили Летучий Голландец. Судна, на котором мы с Майклом работали.
Этот человек знал толк в том, как превратить твою жизнь в Ад. Ежедневные пытки и истязания матросов под руководством его свиты были в порядке вещей. Сломать матросу ногу, бросить его на корм акулам, подвесить под палубой — для него это ежедневное развлечение.
Голландец — один из самых крупных кораблей в Городе Суда, и единственный, кто управляется демоном (Филипп еще живым заключил сделку с дьяволом), но жесток он не поэтому. Говорят, что и при жизни Деккен не славился хорошим нравом и даже убил возлюбленного одной девушки, которую перевозил, чтобы сделать ей предложение. Но после курорта в "дьявольском санатории" его рассудок подвинулся окончательно.Его тяга к насилию стала маниакальной.
Картинка происходящего в баре встала на свои места.
Шкипер после очередного плаванья в Ад для доставки свежей партии будущих демонов, зашел со своей проклятой командой пропустить пару...рюмок? Нет, пожалуй, бочек, а потом его встретил Майкл, который прекрасно помнит, как Деккен с ним обращался.
Полюбому сначала Майкл сделал вид, что не заметил его. Мертвым все равно, а потом он принял на грудь, и ощутил порыв большой и сильной "любви" к своему бывшему капитану. Вот он и накинулся на него.
А избиение Майкла, тем временем, продолжалось. Охрана стояла и не вмешивалась, осматривая другие участки бара. Явно Шкипера здесь боятся.
Залпом допиваю остаток напитка.
Взор Майкла размыт, но даже сквозь него видна ухмылка Шкипера.
Очередная ухмылка маньяка, довольного тем, что может причинять страдания.
— Я буду медленно забивать тебя до смерти, — смакуя каждую слово, наслаждался Деккен. — А потом сожгу твою машину. Чтобы ты страдал в вашем сраном Госпитале, а затем снова попал ко мне на корабль...
Шкипер занес свой волосатый кулачище для удара, но не успел пустить его в ход, а всем телом упал на Майкла, а затем на пол. Под треск разбитого об его голову стула.
Разбитого мной.
Двухметровый бородатый костолом, что держал Майкла под левую руку размашисто ударил кулаком в сторону моей головы.
За капитана.
Легким боксерским движением ныряю ему под руку, бью сильный прямой правой рукой под дых, а затем левой в челюсть, и мощным апперкотом снизу срубаю громилу. Его накачанная тяжелая туша рушится на пол.
Официантка, аккуратно проходившая мимо с железным подносом, на котором лежало две пустые бутылки, собирается побыстрее убраться, но я выхватываю стальной четырехугольник из ее рук.
Звук битого стекла упавшей с подноса бутылки. Ультразвук ее крика (скорее, дань привычки кричать в подобных ситуациях, нежели настоящий страх) и звон железа от удара подносом в лицо второго верзилы.
Пока он вслушивается в симфонию звона в ушах, глаза бегают за звездочками, а ноги подкашиваются, бью голенью в середину бедра, чтобы ускорить его встречу с полом.
На подходе третий: он орет и бежит на меня. Тощий, в рваной рубашке, с щетиной и длинными волосами. Впалые щеки и серые безумные глаза. Он несется, открыв все, что можно для удара.
Крайне глупо атаковать так бойца рукопашного боя. Делаю подшаг боком в его сторону опорной левой ногой, а правую вколачиваю ему прямо в грудь. Удар был как бампером внедорожника. Моряка швырнуло на стол, где он снес бутылки, а затем беспомощно свалился с него.
— Ах ты сука! — я услышал крик Майкла. Он оказался на Шкипере сверху и уже беспорядочно молотил его кулаками.
А меня отвлекает еще один треск битого стекла. В этот раз другой подручный Деккена разбил бутылку и хочет проколоть меня "розочкой".
Что ж, после смерти растяжка не пропадает...
Удар ногой в прыжке с разворота!
"Вертушка" в голову получилась настолько хорошей, что бедолагу даже в воздухе крутануло прежде, чем рухнул.
А Шкипер, тем временем, перехватил инициативу и уже сверху накидывал удары по затылку Майкла. Тот отчаянно пытался закрыться и скинуть ненавистного капитана.
На шум пришел еще один член команды Деккена. Наглухо обкуренный, он стоял в дверях, в шляпе и потертом кожаном плаще. Завидев меня и побитых товарищей, он тянется за мушкетом...
Я все еще сжимаю поднос...
Рука моряка вынимает такой же потертый, как он сам мушкет...
Я оказываюсь быстрее!
Как тарелка для игры во фрисби поднос влетает ему прямо в горло. Подручный Шкипера хватается за горло и случайно стреляет в люстру. В кабаке становится чуть темнее.
На столе, куда я ударом ноги отправил тощего моряка, стоит тоже весьма увесистый подсвечник в форме пушечного ядра, но с отверстием под свечу посередине.
Не даю голландцу оправиться и швыряю предмет ему в голову. Еще один глухой стук по черепушке, и вот бравый мореход уже развалился в дверях.
Следующий удар носком ботинка достается Шкиперу. Тот моментально отлетает от Майкла, но быстро встает и с криком достает изогнутую абордажную саблю.
Напиток дал мне невероятную реакцию и силу. Я словно зверь, которого ни подловить, ни убить.
Шкипер бесится, его рот открыт от злобы, он режет воздух саблей, а я уклоняюсь и отступаю, выжидая момент.