- -
- 100%
- +
Уже много лет так я приветствовал маму по утрам. Услышал в каком-то фильме и ляпнул однажды, мама тогда засмеялась, а я люблю мамин смех, и так это к нам и привязалось. В прошлом году умер отец, и с того момента каждая мамина улыбка была для меня на вес золота.
— Хорошо спалось, снилось, как я провожаю тебя на космопорте.
Полеты хоть и были регулярными, но все равно еще не вошли в зевотную привычку, и воспринимались людьми как что-то из ряда вон выходящее. Так как теперь корабли взлетали прямо с поверхности Земли, для этого требовалась только взлетно-посадочная площадка, такие были сейчас у каждого крупного города, и назывались космопортами, космодромы же переоборудовались или вовсе закрывались. Внешне это походило на аэропорт, только помещения были меньше, а сами площадки масштабнее, там же были и ангары с космическими кораблями, они располагались под землей. Московский космопорт располагался между Калугой и Серпуховом. На всех космопортах были помещения для родственников — зал с рядами кресел и панорамными окнами с видами на взлетную площадку.
— Опусти меня на пол и садись завтракать, мой космонавт должен быть сытым и крепким.
Для мамы все люди, летающие на Гею, были космонавтами, и не важно, что большинство из них были лишь пассажирами.
Я торопился, как будто боялся опоздать, хотя мог прийти в любое время в течение дня, не обязательно было приходить к открытию. Несмотря на это уже в восемь утра под дверьми одного из корпусов онкологического центра имени Блохина была толпа таких же, как я, хотя комиссия начинала работу в десять. Когда нас впустили в зал ожидания, многие расселись по свободным местам. Я не мог сидеть, и наворачивал круги по залу.
Из окошка женский голос выкрикивал фамилии, подошедшему на руки выдавалась папка с результатами всех сделанных в течение месяца исследований. На одной из последних страниц было заключение, и самое важное — «годен», или «не годен». Все судорожно шелестели страницами, и по выражению лица можно было определить счастливчика.
— Тихонов, — выкрикнул из окошка женский голос, и я как на старте спринта, расталкивая соперников, рванул вперед.
— Тихонов Роман Сергеевич, — сказал я, подавая паспорт женщине-палачу.
Конечно, она не была палачом, и не выносила «приговоров», но была гонцом с вестями, и все эмоции присутствовавших лились на нее.
— Извините, у меня другой Тихонов, — с сожалением сказала она, и выкрикнула в окошко, — Тихонов Сергей Павлович.
Ей ответила тишина. Так бывало, что люди отказывались в последний момент, и не приходили. А были те, кто приходили вечером, а не жались здесь как сардины в банке. Такого, чтобы человек просто отошел в туалет или кафетерий, по утрам не могло быть в принципе. И женщина потянулась за папкой следующего человека.
— А может, поищете мою, раз я уже здесь, — с заискивающей улыбочкой спросил я.
Я намеренно не забирал отданный ею свой паспорт. Она буркнула «ладно» и начала искать мою папку. Перерыла стопку, что лежала у нее на столе, потом встала и начала рыться в шкафу. Вероятно, боясь бунта в зале, она попросила кого-то поискать мою папку и вызвала следующего. Спустя двадцать минут я спросил у нее как успехи. Ответ был: «никак, сидите и ждите», и я в расстройстве стал искать, куда бы сесть.
В поисках свободного места я увидел девушку, она мирно спала, распластавшись по креслу. Вот это нервы, подумал я, так можно и проспать, когда назовут твою фамилию. Она склонила голову на плечо, рот был приоткрыт, и из него уже начинала течь слюна. Меня это так умилило, что я тихо рассмеялся. От нее веяло таким спокойствием, что мне захотелось сесть рядом с ней. Как только я это сделал, она как так и надо положила мне голову на плечо и поудобнее укладываясь, подмяла под себя мою руку.
Эта девушка была какой-то необычной, и я с интересом начал ее разглядывать. Было ощущение, что я ее уже где-то видел, но не мог вспомнить где. Но больше меня привлекало другое, в ней было что-то такое притягательное, что-то такое теплое и комфортное, что к ней хотелось прикоснуться. То, что шло из нее, делало ее красивой, хотя я бы не назвал ее таковой. Весь ее внешний облик был настолько непримечательным, что в другой ситуации я бы ее даже и не заметил.
У нее были светло-русые волосы, собранные в косу, светлая кожа, брови и ресницы в тон, на ней не было ни грамма косметики, а ей бы она не помешала. На ней была широкая серая юбка в пол и какая-то бесформенная светлая блузка с длинным рукавом в мелкий цветочек. На ногах были светло-салатовые медицинские сабо с нарисованными зайчиками, сейчас их носили не только врачи. Еще мне показалось, что у нее в волосах была засохшая рвота, и от нее немного пахло стариками и чужой мочой. Несмотря на все это она казалась мне очень красивой.
Я просидел возле нее час с лишним, за это время толпа рассосалась, и в зале оставалось лишь несколько человек. Спокойствие и безмятежность этой девушки передались мне, и я был бесконечно благодарен ей за это. Когда последний человек покинул зал, женщина-палач высунулась из окошка.
— Тихонов еще здесь? — она увидела меня и продолжила, — подождите еще, куда-то запропастились ваши документы, ищем.
И тут девушка вцепилась в меня обеими руками, она что-то бормотала про коня и какую-то Зинку. Мне было очень больно, казалось, что она оторвет от меня кусок плоти, и я попытался ее разбудить. Она открыла глаза, но еще видимо до конца не проснулась, и по-прежнему безжалостно впивалась в мою руку.
— Пожалуйста, отпустите меня, — попросил я.
Наверное, мое лицо выражало боль, потому что в моей голове крутилась только одна мысль — как бы не заплакать. Я видел, что девушка вроде бы начала просыпаться, и повторил:
— Моя рука, — я кинул на нее взгляд, — мне больно, пожалуйста, отпустите меня.
И тут она окончательно проснулась, выпустила мою руку и выпрямилась в кресле. Потом смущенно извинилась. Тут кто-то окрикнул ее по имени, и я понял, откуда я ее знаю.
Ее знал весь мир, ведь она дочка Федора Орлова! После его смерти многие журналы брали у нее интервью, где она рассказывала о жизни отца с другой, не научной стороны. Там она была накрашенная, и я помню, что она показалась мне довольно симпатичной. Вот уж не ожидал, что «дочь самого Орлова» будет спать у меня на плече с открытым ртом, пуская слюни!
Во мне зажглось дикое желание поговорить с ней, и я попытался пригласить ее выпить чего-нибудь. Но она заторопилась к какому-то пациенту и скрылась. Я остался ни с чем, но тут вспомнил причину, по которой я вообще здесь нахожусь и поплелся к окошку.
— Ждите, пока не нашли, — отрезала женщина-палач, и я уселся на место.
Прошло еще около часа, без этой волшебной девушки моя нервозность вернулась, и я сидел как на иголках.
— Тихонов! Нашли ваши документы, — крикнула женщина-палач, и я подорвался с кресла.
Вот он, этот долгожданный момент, я судорожно перелистываю страницы, и на последней из них, в заключении вижу волшебное слово «годен».
Я порхал по ступеням как бабочка, сердце стучало в груди отбойным молотком, а с лица не сходила победоносная улыбка. Надо позвонить маме, она ведь тоже ждет. Пока я рылся в карманах в поисках телефона, в нос мне ударил запах свежей выпечки, и рот моментально наполнился слюной. Прямо передо мной был кафетерий. Утром мама впихнула в меня два блинчика, но из-за нервного напряжения есть мне не хотелось совершенно, а теперь меня одолел дикий голод, и я, ведомый волшебными ароматами, зашел в кафетерий. Про телефон я забыл тут же.
Накупив всякой всячины, я сел за столик. Запихивая в рот круассан, и попутно намазывая масло на еще горячую булочку, я увидел, как в кафетерий вошла Ева. С ней была пышная тетка в белом халате, разукрашенная как гвинейский папуас во время обряда. У нее в ушах красовались большие серьги с красными камнями, в глубокое декольте завалился огромный кулон, руки были усыпаны кольцами. Ева рядом с ней смотрелась еще более бесцветной.
— Ешь, давай. При мне! — говорила Еве папуаска, — а то я знаю тебя, положишь в карман, и будет там валяться, пока плесенью не покроется.
Папуаска вынула из коробочки сэндвич, и пихнула его Еве в рот.
— Светуль, и кофе еще налей, пожалуйста, большой стакан, — обратилась она к буфетчице, — и сахара насыпь побольше, а то эта коза так в обморок опять упадет от дефицита глюкозы.
— А ты с ней как с маленькой, — неодобрительно бросила буфетчица.
— Она здесь обо всех заботится, должен же кто-то позаботиться и о ней!
Светуля выдала кофе, и Ева послушно принялась его пить. Она заметила меня, и тихо что-то сказала папуаске. Та аж подскочила на стуле, но Ева дернула ее за рукав, и она уселась на место. Они о чем-то пошептались несколько минут, и папуаска с загадочным видом скрылась.
Я решил, что это мой шанс поговорить с ней. Не успел я встать из-за стола, как Ева сама подсела ко мне.
— Ну что, прошел? — спросила она.
Вот так сразу мы перешли «на ты». Обращаться «на вы» было настолько неуместно, как будто мы были сто лет знакомы, и прошли вместе огонь, воду и медные трубы.
— Прошел!
— Поздравляю, молодец, получи медальку. Ну, спрашивай.
Я недоуменно уставился на нее.
— Ты хотел со мной поговорить. Уверена, что ты хотел расспросить меня об отце — спрашивай.
Я даже есть перестал. Она казалась мне такой красивой! Хотя ничего красивого в ней не было. Но когда она оказывалась рядом, даже воздух менялся, все в ее присутствии преображалось, и казалось светлее и ярче. Я напрочь забыл о папке, лежащей у меня в сумке с волшебным словом «годен», о маме, которая ждет моего звонка, об ароматной горячей булочке на моем подносе, и о профессоре Федоре Орлове.
— Нет. Я хочу поговорить о тебе.
Очень странная фраза из меня вырвалась, для самого себя неожиданная. Я понял, как это звучит, и тут же поправил:
— В смысле я хотел с тобой познакомиться, если ты не против.
— Много у тебя в жизни людей, которые бы говорили с тобой о тебе?11 — Ева улыбнулась какой-то фантастически-обаятельной улыбкой, и в ту же секунду я понял, что влюбился. — Как тебя хоть зовут, конь?
— Конь?
— Не обращай внимания, — Ева сделала жест рукой, словно отмахнулась от какой-то пустячной мелочи, — Орлова Ева Федоровна, — сказала она напускным официальным тоном и протянула мне руку для рукопожатия.
— Тихонов Роман Сергеевич, — тем же тоном ответил я.
Не знаю сколько времени мы просидели в кафетерии, но мы успели выпить еще по литру кофе и съесть половину витрины кафе. Мы разговаривали обо всем на свете, перескакивая с одного на другое. Потом она рассказывала о волонтерских поездках, и о работе в этом центре, а я о Гее, и о том, как всю жизнь мечтал туда полететь. Было ощущение, что мы знакомы с детства, и в садике показывали друг другу письки. Я бы и сам не поверил, если бы мне сказали, что мы познакомились лишь пару часов назад.
Телефонный звонок раздался как гром среди ясного неба. Высветился мамин номер, и незнакомый мне человек на том конце провода сказал, что он врач, что у мамы был обширный инсульт и сейчас она находится в реанимации. Назвал адрес больницы.
— Что случилось? — испугано спросила Ева, — у тебя такое лицо!
— Это звонил врач, сказал, что у моей мамы был инсульт, и что она сейчас в реанимации.
Ева встала из-за стола и одним махом допила оставшийся кофе.
— Поехали, какая больница?
— Ты разве не на работе?
— Я волонтер, мне никто не платит, захотела, пришла, захотела, ушла. Поехали скорее.
Ева
В машине я включила радио, но его никто не слушал. Почему-то даже Ромина мать, которую я еще в глаза не видела, стала мне до ужаса родной, и я переживала за нее, как переживала бы за Виту.
— Когда ты улетаешь на Гею?
— Через четыре дня.
— Что будет, если ты не полетишь сейчас? Позже будет возможность улететь?
— Однозначно нет. Там небольшая компания, у них корабли летают четко по графику, раз в год.
Никто из нас не сказал этого вслух, но было понятно, что если дела будут плохи, то никуда он не полетит, и его мечта может так и остаться мечтой.
Больница находилась недалеко, и мы доехали без пробок. В тяжелую реанимационную палату не пускали даже родственников, но мне очень нужно было туда попасть, возможно, я смогла бы вылечить будущую свекровь. Днем в больнице было шумно, а я не привыкла работать в такой обстановке, мне нужен был покой, тогда я смогла бы почувствовать и через дверь, хотя, в палате были и другие больные, неизвестно кого именно я бы почувствовала.
Пока Рома разговаривал с врачом, я позвонила Зинке, у нее была куча знакомых по всем больницам Москвы. Зинка не подвела, одна ее приятельница была реанимационной сестрой, и сейчас как раз была на смене.
Рома рвался к матери, но я пыталась его отговорить.
— Послушай, тебе не стоит этого видеть, я знаю, о чем говорю, я уже десять лет работаю в больнице. Она там лежит на койке голая, накрытая простыней, подключена к мониторам, из нее торчат трубки капельниц, и еще там ужасный запах. Тебе туда не надо, поверь.
— А тебе туда зачем надо?
— А мне надо. Надо кое-что проверить, я войду и через полминуты выйду. Просто побудь здесь, хорошо?
Рома неуверенно кивнул, и я прошмыгнула в палату. Там было трое пациентов и Смерть.
— Ну привет, давно не виделись. И как мне узнать к кому именно ты пришла?
Я подошла к Роминой матери, и рука тут же загорелась, значит, я могу ее вылечить. При свете дня Смерть хорошо видно, она подошла с другой стороны койки, и вплотную прижалась к ней. Дерьмо!
— Да ну брось! Может, заберешь кого-нибудь другого?
Если бы у Смерти была голова, уверена она помотала бы ею в знак отказа, и добавила бы: «не торгуюсь». Вита бы сейчас сказала — не вмешивайся в чужую судьбу. Но я понимала, что сейчас я могу вмешаться и в свою судьбу. Ведь если я вылечу Ромину маму, то он улетит на Гею, и возможно мы с ним больше не встретимся. Но с другой стороны, ведь нельзя дать человеку умереть только из собственной выгоды. Мой внутренний голос помолчал, а потом сказал, что за эти годы я многим давала умереть, и сейчас ситуация не должна меняться.
Я стояла и в растерянности ждала того самого знака, который скажет мне, что именно сейчас тот момент, именно сейчас нужно забрать у Смерти жизнь. Никакого знака не было. Была лишь все больше и больше нарастающая уверенность в том, что Смерть как всегда должна забрать свое. Монитор соседней койки запищал, и вбежала сестра, а я вышла, чтобы не мешаться.
Мы просидели в больнице до вечера. Рома все-таки заходил в палату матери, и спустя минуту вылетел оттуда. Я знала, что видеть в таком состоянии родного человека очень нелегко. Я пыталась его успокоить, гладила, обнимала и целовала в висок, все это было чем-то само собой разумеющимся. Он вел себя так же, как будто мы уже не один год были женаты, а не познакомились только сегодня днем. Я как могла пыталась морально подготовить его к смерти матери, а он все отказывался это принимать.
Врач не говорил ни да, ни нет, первые сутки покажут, надо стабилизировать состояние, тогда и видно будет. Я это знала и без него. Рома надеялся на хорошее, а я знала, что будет плохо, и это Знание вызывало в моей груди ощущение бездонной пропасти, и мне казалось, что я в нее падаю.
На следующий день она впала в кому, и спустя три дня умерла, примерно в тот час, когда корабль, в котором должен был улетать Рома, стартовал на Гею.
9
Любовь с большой буквы
Любовь не избирательна.
Избирательно желание.
В любви нет чужих.
Видеть себя во всех,
и всех — в себе, —
лишь это и есть любовь.
Нисаргадатта Махарадж
Рома
Через неделю после похорон мамы мы с Евой подали заявление в ЗАГС. А спустя два месяца выходили из него, размахивая свидетельством о браке. Все до последнего дня пытались отговорить нас от этой безумной затеи, кроме папуаски Зины и моей свежеиспеченной тещи Виты.
Уверен, что в любой другой ситуации я бы и сам себя отговаривал. Но ситуация не была обычной и стандартной. Мы, конечно, любили друг друга, но эта любовь не была всепоглощающей и сносящей мозги набекрень. Такая любовь проходит так же быстро, как и начинается. Наши же чувства были другими, любовь была спокойной и уверенной, как будто уже проверенной временем.
Я и сам этому удивлялся, но удивление не отменяет факта. Я уже чувствовал себя женатым на Еве, как только она улеглась на мое плечо в зале ожидания, все как будто встало на свои места, и так и должно было быть. Меня даже немного удивляло то, что мы не встретились раньше, столько времени потеряли. А еще, мы не были желторотыми юнцами, которые путают первую серьезную любовь с чувством «пока смерть не разлучит нас». Мне было тридцать три года, Еве двадцать восемь, мы были взрослыми людьми, и ожидание непонятно чего было для нас просто потерей времени.
Вчера мы отметили полгода вместе. Нам интересно узнавать друг друга, просыпаться в одной постели и засыпать в ней же. Вместе готовить и ходить в магазин за продуктами, это прям наше любимое.
Когда я немного отошел от маминой смерти, я вспомнил о том, что не попал на Гею. Несмотря на то, что Федор Орлов умер, у Евы осталось много блатных знакомств, ее никто особо не вытеснял за рамки привилегированного общества. Само это общество было ей не нужно, но в случае чего она всегда могла обратиться к важным людям, и ей бы непременно помогли. А Вита так вообще чуть ли не с ноги открывала дверь в это самое общество, она часто просила разного рода помощи для своих волонтерских дел, и ей ни разу не отказали.
Каждый день, разглядывая нависшую в угрожающей близости Гею, я думал о том, что так и не исполнил свою мечту. Но теперь я был связан обязательствами, и насколько я мог судить, Ева не разделяла моей мечты. Если бы она захотела чтобы мы улетели на Гею, мы бы уже были там. С другой стороны, возможно она просто не задумывалась над этим. Я не хотел затрагивать эту тему, так как пообещал самому себе, что не буду пользоваться возможностями жены.
Однажды я все же дал слабину. Я сидел на балконе и ждал Еву, в теплое время года мы ужинали здесь, так как балкон не был застеклен, и мы наслаждались вечерним воздухом. Погода была замечательная, а Луна полная. В чистом небе Гея была так прекрасна, так притягательна и соблазнительна, что мне казалось, она заманивает меня, как сирена моряка. Показалась Ева с тарелками.
— Поможешь мне принести чай? — попросила она.
Это означало — пойди, и сделай хоть что-то, а не рассиживайся здесь, я тебе не служанка! Иногда я забывался, но Ева не давала мне спуску. Я подорвался и пошел на кухню за чаем. Когда я вернулся, Ева стоя рассматривала голубую соседку, сегодня она завлекала всех.
— Ты хотела бы пожить на Гее? — как бы между делом спросил я.
— Нет, — с уверенностью ответила Ева.
— Совсем-совсем нет? Неужели тебе даже не интересно?
— Совсем не интересно. Что мне там делать? Вся моя жизнь здесь. На Гее нет тяжелобольных и нет катаклизмов, ломающих инфраструктуру, потому что инфраструктуры по большому счету нет. Те несчастные два миллиона человек, что живут на Гее, не живут под вулканом из-за перенаселения. Чем мне там заниматься, свеклу выращивать?
— Можно и капусту, — с улыбкой сказал я, уже пожалев о том, что завел эту тему.
— И еще пасти коров, нарожать детей и ограничить свою жизнь этим. Фу…
Тут Ева резко замолчала, отвернулась от меня, чтобы я не видел ее лица, и молча начала есть. Она не умеет скрывать эмоции, и все они написаны у нее на лице. Ева поняла, что ответила первое, что пришло ей в голову, а значит правду, просто не сразу поняла, к чему я клоню, и ее ответы были резковатыми. Если бы я сказал ей обо всем прямо, она подбирала бы тон и каждое слово. Ей было стыдно, что она вот так в лоб отказала мне, и практически ударила меня своим ответом.
Она не виновата в том, что думает так, как думает, и ее мнение не обязано сходиться с моим. Этому научила меня она. Я погладил ее по плечу в знак того, что не обижаюсь, и она чуть расслабилась.
— Если хочешь, мы можем просто слетать на Гею как туристы, я могу организовать это хоть завтра. Там пять дней можно спокойно находиться без заключения медкомиссии, — она глянула на меня, и увидела в моих глазах отказ. — Но тебе ведь не это нужно, ты хочешь там жить.
Ева замолчала и отставила тарелку. И кой черт меня дернул за язык?
— Пожалуйста, поешь. Я уверен, что по-человечески ты ела только вчера вечером, со мной. Возможно, днем Зинка впихнула в тебя какой-нибудь сочник, но этого мало. Пожалуйста, поешь. Не надо мне было заводить этот разговор, извини.
Я пододвинул к Еве тарелку, она взяла ее и начала есть, и бесконечно долго молча жевала, а потом заговорила с набитым ртом.
— Тебе не за что извиняться. Улететь на Гею всегда было твоей мечтой, и ты почти сделал это. Не случись беды с твоей мамой, ты бы уже был там. Я понимаю, что самому тебе очень сложно пробиться туда, а я могу устроить тебя на работу на Гее в два счета, но не делаю этого, потому что сама туда лететь не хочу. Так обстоят дела, — Ева проглотила и отхлебнула чая. — Я не могу удерживать тебя здесь, только потому, что ты мой муж. Если ты не можешь жить без этой планеты, и она всегда будет маячить в твоих мечтах, давай я отправлю тебя туда. Подумай, я говорю вполне серьезно. Люди сходятся и расходятся, и никакой трагедии в этом нет, это жизнь. Мне будет плохо без тебя, но мне будет еще хуже, от осознания того, что из-за меня ты находишься там, где находиться не хочешь. Я не хочу ограничивать тебя, твои мечты и твои возможности.
— Мои приоритеты изменились. Да, я хотел бы улететь на Гею, но вместе с тобой. Ты неотъемлемая часть моей жизни, мы семья. Я даже представить не могу, что тебя может не быть. Я могу жить без этой планеты, но я не могу жить без тебя, — я улыбнулся, — да я вообще не знаю, как мы столько лет друг без друга выдержали. — Ева тоже заулыбалась, напряжение растворилось. — Выбирая между тобой и Геей, я без раздумий выберу тебя.
— Поняла, сучка? — Ева посмотрела на Гею и показала ей средний палец, — ты моего мужа не получишь, он выберет меня.
— Ты еще язык ей покажи.
— Что ты такое говоришь? Я же взрослая женщина, — с напускным приличием ответила Ева, и мы засмеялись.
Конфликт был погашен, как сода уксусом.
После того, как в моей жизни появилась Ева, все стало второстепенным, даже Гея. Ева не уставала удивлять меня своей добротой, но сама она говорила, что это не доброта, а Любовь.
— Понимаешь, не любовь, а Любовь.
— Нет, не понимаю, давай, расскажи.
Мне нравилось, как она рассказывает, точнее, что она рассказывает. Самые обычные вещи она умела вывернуть так, что с этой стороны я на них никогда не смотрел. Она не столько рассказывала, сколько показывала мне все это.
— Любая любовь предполагает какие-то условия. Будь это любовь между мужчиной и женщиной, между друзьями, и даже родительская любовь предполагает условия. Ты будешь любить меня, если я буду тебе изменять?
— Ну ты спросила! Наверное, быть с тобой вместе я перестану, ну и любовь вероятно со временем пройдет.
— Вот, это условие. Не изменяй мне, и я буду любить тебя. Не предавай, и я буду любить тебя. Будь хорошим человеком, и я буду любить тебя. Люби меня, и я буду любить тебя. И так далее, до бесконечности. Та любовь, о которой я говорю сродни материнской, но и это не то. Вообще, не каждой женщине дано почувствовать материнскую любовь, а те, кто это чувствуют, вот так беззаветно любят ребенка потому, что с этим ребенком были неразлучны долгие месяцы. Многие путают эту связь между матерью и ребенком с Любовью. Это особое, волшебное чувство, которое не понять никому кроме матери, но и это не Любовь.