Без крыши

– Я поняла, – кивнула Елена Григорьевна и, пошатываясь, вышла из кабинета.

Намёк следователя был слишком прозрачен, чтобы не принять его к сведению. А что если бросить всё, да удрать к маме? Оставить больную никчемную вундеркиндку умирать в пустой квартире, уволиться из школы и начать жизнь заново? Не поздновато ли? Не измучает ли совесть до конца дней? Елена Григорьевна знала ответы на эти вопросы, но сил для дальнейшей борьбы не имела. Выйдя от следователя, она брела по широкой улице с ароматом зацветающих ничейных сладких фруктов. Ноги сами привели Елену Григорьевну в уличное кафе, коих по дороге несчётное множество. Она заказала стаканчик ситро и мороженое с курагой. С безучастным выражением лица Елена Григорьевна опускала ложку в позолоченную креманку, клала в рот любимое мороженое, не ощущая вкуса.

Шумная ватага студентов нарушила её тоскливое уединение. Три парня с двумя девушками заняли соседний столик, заказали разных сластей и «пепси-колы».

Елена Григорьевна машинально прислушалась к их разговорам.

– Спихнём сопромат, и айда в горы!

– «Лучше гор могут быть только горы»!

Девушки говорили вполголоса, а ребята их совсем не слушали, трендя о своём, что характерно для всех мужчин. Елена Григорьевна механически отфильтровывала гомон парней, слушая тихую речь девушек.

– И что ты собираешься делать?

– Не знаю. Повешаться, что ли?

Елена Григорьевна вздрогнула, посмотрела на говорившую. Как ни странно, она совсем не похожа на самоубийцу. Похоже, так же думала и подруга.

– Я тебе куплю мыльце и верёвку.

– Спасибо! Ты настоящая подружка! – съязвила девушка с крашеными белыми волосами и чёрными бровями, настолько густыми, что можно заподозрить её кровную связь с Брежневым. Однако крупный нос выдавал её с головой.

– Ты дура, или я не знаю, – фыркнула подружка в ярком сарафане, похожем на национальный халат. – У вас родственников больше чем у местных, а ты ноешь! Пошла бы хоть к Израилевичу, да попросила денег в долг. Всё бы и решила.

– Не знаешь ты Израилевича, – вздохнула подруга.

– Я к нему пойду, мне откажет. Ты придёшь, поможет. Не деньгами, так советом! Не советом, так деньгами!

– А проценты?

– Тебе жизнь дороже, или какие-то проценты? Ни один из ваших не бросит дочь своего племени на произвол судьбы. Все вы одной крови.

– Завидуешь?

– Белой завистью! Ей Богу, когда вырасту, – она хихикнула, – выйду замуж только за еврея!

– Давай, подрастай. Узнаешь потом, почём фунт лиха, – пробурчала подруга.

Елена Григорьевна поднялась из-за стола, оставив недоеденным мороженое. Она нашла выход! Елена Григорьевна не знала неведомого Израилевича, зато вспомнила, кто и как помог ей с мамой разменять квартиры.

«Вы все одной крови. Никто не бросит дочь своего племени…» – не выходило из головы. Надо немедленно обратиться к Исайе Моисеевичу! «Поможет если не деньгами, то советом!»

Елена Григорьевна заскочила в свою квартиру за записной книжкой с точными координатами Исайи Моисеевича. Переступила порог и ужаснулась. На осевшей пыли можно не только расписаться и оставить отпечатки пальцев, но скатать добрый клубок или снежную бабу!

Надо же, какой контраст с квартирой алкоголика Болтунова, где Елена Григорьевна до сих пор не научилась наводить абсолютную чистоту! Больная девочка ходила следом с тряпочкой и подтирала–подтирала. Это раздражало и выводило из себя, зато теперь Елена Григорьевна поняла, в какой грязи она жила до сих пор. Зато раньше спина не болела, улыбнулась она.

Елена Григорьевна осмотрела стол. В бумагах, разбросанных в рабочем беспорядке, записной книжки не оказалось. Елена Григорьевна спихнула их на пол. Затем, благодаря вновь приобретённой привычке, стала собирать бумаги, сортировать в аккуратные стопочки и складывать в ящики письменного стола. В ящиках тоже ничего не было. Елена Григорьевна заглянула под стол, отодвинула диван и подняла запылённую книжку. Листы слиплись так, будто кто специально смазывал их жиром и посыпал пылью попеременно. Елена Григорьевна брезгливо полистала книжку, нашла адрес старого ювелира, вырвала страничку и поспешила домой. Домой?!

По пути в квартиру Ларисы купила кефир и белый батон.

После традиционной уборки, ужиная с подопечной, Елена Григорьевна впервые за последнюю неделю улыбнулась.

Лариса попыталась прочесть мысли учительницы, но запуталась. Похоже, решила она, Елена Григорьевна нашла себе другого жениха. Скоро уйдёт, что я буду делать одна?

– Лариса, я сегодня была у следователя. Он не сказал ничего обнадёживающего.

– А когда папа напишет письмо?

– Когда его отправят по этапу, – сказала Елена Григорьевна и покраснела. Зачем ляпнула то, чего не знает, но опасается больше всего?

– Значит, его посадят.

– Я так не говорила, Лариса! Ещё не было суда!

– Но один из нападавших на вас умер, сломав себе шею.

– Да.

– Посадят, – сказала Лариса, поёрзав на стуле, добавила: – А вы уедите.

Елену Григорьевну аж подбросило.

– Кто тебе внушил такие мысли, девочка моя? – учительница подошла к Ларисе, обняла её за плечи и разрыдалась.

– Не плачьте, Елена Григорьевна. Всем надо устраивать жизнь.

– Ты говоришь как столетняя старуха, – улыбнулась Елена Григорьевна.

– А мне, между прочим, сейчас шестьдесят! – сказала Лариса, будто похвасталась.

– Как? – взмахнула руками Елена Григорьевна. Для неё шестьдесят лет – запредельная старость. До которой она никогда не доживёт.

– Доктор так сказал, когда меня посмотрел.

– Тебе? – внутри учительницы всё закипело. – Таких докторов надо гнать взашей!

– Не надо их гнать! Он думал, я ничего не слышу, я же была уже в коридоре.

«Шестьдесят лет!» – застучало в голове учительницы. Сколько же живут дети с врождёнными пороками сердца? Не от того ли так умна Лариса?

– Кто-то стучится, – сказала Лариса.

– Нет! – почему-то выкрикнула Елена Григорьевна.

– Слышите, как будто кошка царапается в наши двери!

Елена Григорьевна прислушалась. Точно! Кто-то постукивал ногтями о мягкую дерматиновую обивку.

– Откроем? – прошептала Лариса.

Елена Григорьевна молча кивнула.

Обе прокрались к входной двери.

– Тик-та. Тик-тик-та! – кто-то продолжал щёлкать ногтями по двери.

– Кто там! – спросила Лариса.

– Лариса! – сказал кто-то грубым голосом. – Елена Григорьевна! Я от Болтуна, Игоря Борисовича!

– Зачем?

– Отройте, узнаете! – мужчина закашлялся.

– Откроем? – прошептала Лариса. Учительница, ни живая ни мёртвая от страха, кивнула. Она догадалась, откуда пришелец. Елену Григорьевну с детства пугала тюрьма и люди там побывавшие.

Лариса взялась за засов, задышала, засопела. Елена Григорьевна протянула руку и щёлкнула замком, следующим движением сняла цепочку.

– Добрый вечор! – сказал мужчина с ёжиком из русых волос.

– Заходите. Выпьете чаю? – на правах хозяйки предложила Лариса.

– Чаю? Разве ж, у вас чай? – ухмыльнулся вошедший. Увидев недоумённое лицо маленькой коротышки и широкие от ужаса глаза нервной грудастой бабёнки, он улыбнулся, показав матово-белые металлические зубы. – Извините, некогда. Я вот тут, малявку принёс.

Лариса внимательно разглядывала мужчину в чёрной телогрейке. Куда же он спрятал малявку, за пазуху что ли? Но грудь его не топорщилась, не похоже, что ребёнок за пазухой!

– А где малявка? – спросила Лариса.

– Да со мной тут, – он снял чёрную вязаную шапочку, поседевшую от времени. Вывернул.

Лариса рассмеялась. Елена Григорьевна бросилась к ней, боясь, что девочка задохнётся.

Мужчина, пахнущий затхлой крупой на весеннем складе, вынул из шапки свёрнутую гармошкой бумажку, развернул и положил на тумбочку в прихожей.

– А на словах просил передать только вам, – сказал он, тронув Елену Григорьевну за плечо. Она отпрянула, как от ядовитой змеи. Мужчина то ли не обратил внимания, то ли привык к подобному восприятию.

– Лариса! – сказал гость. – Ты бы, в самом деле, налила мне чайку, в горле пересохло. Долгонько я на волю выбирался.

– Вы как Дед мороз! Только они просят стишок рассказать!

– Расскажешь, обязательно расскажешь, – пообещал, улыбаясь, бывший зэка.

Девочка ушла на кухню, загремела посудой.

– Сказал, что ему хана! – похоже, мужчина устал подбирать приличные выражения. – Один из терпил сынок ба–альшого человека, из начальников. Бабки все у Паши, адрес в маляве! Сама знаешь, как распорядиться. В мусарню башлять беспонтово, не умаслишь. Прокурорским тоже не отстёгивай. Лучше устрой девку в интернат получше. Всё! – выдохнул он.

– Я, я поняла, – Елена Григорьевна прижала ладони к груди.

– Привет Ларисе! Шустрая пацанка, только больно дохлая, – посочувствовал мужчина.

– Чаю не будете? – сама не зная зачем, спросила Елена Григорьевна.

– Благодарствую, пойду поскорее от греха! – он развернулся к двери.

– От какого греха? – не удержалась от вопроса учительница.

– Я семь лет бабы не нюхал, а от вас, гражданочка, прям смердит! – мужчина выскочил в подъезд.

– Где же дедушка Мороз? – спросила Лариса у раскрывшей рот Елены Григорьевны, держа чашку чернющего чаю.

– Ты что, одну заварку налила?

– Так он же просил покрепче, а сам удрал! А я могла бы стишок прочесть! – расстроилась девочка.

– Не горюй, он очень спешит, – полной грудью вздохнула Елена Григорьевна, – зато от папы записку принёс.

– Давайте почитаем!

– Конечно, пожалуйста! – Елена Григорьевна закрыла двери, взяла кусок тетрадной бумаги, прошла на кухню.

– Твой папа, тебе и читать!

– Вслух?

– Как пожелаешь.

– Но он тут пишет Елене Григорьевне, вам и читать! – Лариса вернула записку.

– Спасибо Вам, Елена Григорьевна, за заботу о Ларисе. Помогите ей ещё раз. Паша всё объяснит. Вот его адрес, – Елена Григорьевна зачитала адрес. – Это всё.

– Разве это письмо? Точно малявка! – расстроилась Лариса. – А что он вам сказал, когда послал меня за чаем?

– Я ничего не поняла, – сказала Елена Григорьевна, подумав: «До чего же ты умная, часто противно становится!»

– Он приставал к вам?

Елена Григорьевна фыркнула.

– А сказал-то, что? – не отставала Лариса.

– Какую-то белиберду. Про интернат, про бабки у Паши.

– Что тут непонятного? – удивилась Лариса. – Меня в интернат для детей–инвалидов, а деньги на дорогу лежат у Паши!

– Кто такой Паша? – ухватилась за слово Елена Григорьевна: говорить хоть о ком, только не об интернате!

– Паша, – девочка наморщила лоб, – папин друг.

– Алкоголик, – вырвалось у Елены Григорьевны.

– Алкоголик! – обрадовалась девочка. – Но добрый. Он такой здоровый, почти как папа.

– Тоже штангист?

– Троеборец! – со знанием дела подчеркнула Лариса.

– У него есть телефон?

– Наверное, – Лариса пожала плечами.

Учительница недоверчиво посмотрела на девочку. Всё она знает, кроме номера телефона друга семьи!

– Может, записан где-нибудь ?

– Зачем ему звонить? Он живёт в доме напротив!

– Тут записана другая улица.

– Его дом угловой, там другой проспект.

– Что может знать этот Паша, кроме рюмки водки?

– Паша знает всё! – сказала Лариса и умолкла. Говорить ей больше не хотелось. Всё уже ясно. Папу посадят надолго. Возможно, он вернётся, когда её уже не будет в живых. Шутка ли, шестьдесят лет? Просить Елену Григорьевну остаться глупо. Ей надо замуж, хотя бы за того деда Мороза. Да и вообще, вон как устаёт Елена Григорьевна. Скоро сама превратится в старушку. Папа был сильный, ему уборка в квартире, как лёгкая разминка! Походит–походит по дому с тряпкой, сбегает на кухню выпьет граммульку и снова убирает. А в конце скажет: «Флотский порядок в танковых частях!» А Елена Григорьевна возится–возится с этой несчастной тряпкой, охает и вечно вздыхает. Интеллигентная дама, так папа о таких говорит.

Лариса не заметила, как заснула сидя за столом.

Елена Григорьевна расшевелила девочку. Увидев её отрешённые глаза, учительница не стала ничего говорить. Она увела Ларису в спальню. Сама улеглась на диван. Разбирать его не было ни сил, ни желания. Елена Григорьевна так и уснула в колготках и халате. И всю ночь её тискали менты с грязными погонами, щипали и дико хохотали. А сквозь щелку из темноты подсматривал какой-то зэк, молодой и сильный.

Проснувшись раньше звонка будильника, Елена Григорьевна чувствовала себя разбитой, больной и старой. Ноги устали, шерстяные колготки кололи кожу.

Принимая душ, она подумала, что все сны имеют материальную, бытовую природу. Кололись колготки, вот и щипали её за ноги во сне, а тискали грудь потому, что уснула на неразобранной постели. Пытаясь повернуться, упиралась в стенку дивана. А молодой зэк в темноте навеян впечатлением от встречи с посланцем от Болтунова.

И всё же неприятный осадок от сна оставался. Ужасно болела голова, а сегодня предстояло ещё столько дел! И к пресловутому Паше зайти, и к старому ювелиру. Елена Григорьевна стукнула себя по лбу: Исайя Моисеевич всегда занят, нужно было его предупредить о встрече!

– Исайя Моисеевич! – крикнула она в трубку, как только прервались длинные гудки. – Это я, Лена Байер!

– Здравствуйте, очень рад! Какой у вас заказ?

– Я Лена Байер! – в отчаянии повторила она. – Помните мою маму, Сару Байер? Вы нам помогли с разменом квартир?

– Елена Григорьевна, как же! Что случилось, дорогая?

– У меня к вам разговор, можно придти?

– От чего нельзя? – Елена Григорьевна слышала, как старик пожевал губами. – Вы можете прийти в воскресенье в мастерскую. К пяти, вас устроит?

– У меня очень важное дело! – почти выкрикнула Елена Григорьевна, поражаясь собственному нахальству. Но ждать четыре дня свыше её сил!

– Тогда, тогда… Сегодня к семи вечера, в мастерскую, – сказал Шиллинг и опустил трубку.

– О–ох! – шумно выдохнула Елена Григорьевна. Первый шаг сделан. Она немедленно позвонила маме, заручилась её поддержкой в разговоре со старым ювелиром. Не вникая в суть дела, мама посоветовала называть старика не дедушкой, но дядей.

– Ещё лучше, оброни как бы случайно, «папа», это даст желаемый результат! Клади трубочку, дорогая, межгород бешено подорожал. Хуже той собаки!

Елена Григорьевна взялась за работу. Галопом по европам пробежалась по таблице Менделеева, задала задачки на дом и отпустила учеников с последнего урока пораньше.

Уже к двум часам, держа Ларису за руку, она звонила в квартиру алкоголика Паши.

Паша встретил их, как родных. Ларисе подарил огромного петушка на палочке, учительницу угостил настоящим бразильским кофе. Никаких возражений он не принимал. Невозможно отказать столь радушному хозяину! Он включил фильмоскоп и выдал Ларисе кучу цветных слайдов.

Девочка позабыла всё на свете, разглядывая красоты разных стран и континентов.

– У меня полторы тысячи денег Игоря, – сказал он, оставшись с учительницей наедине.

Елена Григорьевна молчала. Она предполагала, на сколько этого хватит. Можно купить литой золотой браслет, серёжки и ещё останется на билеты до мамы.

– Заберёшь сразу всё? – исподволь радушный хозяин перешёл на ты. Елена Григорьевна не возражала. Она неотрывно смотрела на его широкие ладони и представляла, как бы он взял её на руки. Было бы удобно, как в младенческой люльке! Не то что бывший муж, который тащил её с лестницы из Загса, подпихивая в поясницу острым коленом, чтобы не уронить.

– Так, что?

– Что? – переспросила Елена Григорьевна.

– Лариску куда? Эти деньги отложены для поездки в Москву на операцию. Теперь достались тебе.

Только сейчас Елена Григорьевна заметила, что хозяин изрядно выпивши. Что-то несвязно он излагает.

– Игорь Борисович поручает мне отвезти дочь на операцию?

– Он бы поручил мне, но, – Паша развёл руками, – дел невпроворот. Детишек обучаю железки тягать.

– Я, я не знаю, – растерялась Елена Григорьевна.

– Просить вас он бы не смог, а мне поручил. Так что, думайте до завтра! Не то, пропью! – улыбнулся Паша. И Елена Григорьевна всерьёз поняла, пропьёт!

– Я зайду завтра! – Елена Григорьевна начала озираться.

– Уже уходите?

– Лариса! Нам пора!

Лариса, счастливая и радостная, вышла из тёмной комнаты.

Паша плавно прикрыл дверь за гостьями. Жаль, пропал Игорёк Болтунов! Выпив стакан водки залпом. Паша смахнул горькие хмельные слёзы.

Ровно в девятнадцать ноль-ноль Елена Григорьевна сидела в ювелирной мастерской.

– Леночка, милая, какая беда приключилась?

– Дядя Исайя, я совсем потерялась в этой жизни.

– Время — деньги, золотая моя. Рассказывай по существу!

Елена Григорьевна внутренне подобралась и выдала всё, как на педсовете. Рассказывая, она как бы увидела себя со стороны. И сразу изменила тон с назидательного на повествовательный.

– И теперь, когда Болтунова точно уже не выпустят, я осталась одна со своею бедой, – Елена Григорьевна обхватила голову руками, – а в милиции посоветовали уехать отсюда.

– Болтунова, говоришь? До чего же тесен мир!

– Да, я понимаю, – посетительница уловила изменение в настроении старика, – он никчемный алкаш, но он защищал мою честь! А девочка, она калека от рождения и ни в чём ни виновата! Да как я могу бросить её в беспомощном состоянии? И как я смогу помочь ей?

– Где деньги?

– У Паши.

– Полторы тысячи?

– Он так сказал.

– Вот что, дочка, я перезвоню тебе сегодня же. Что-нибудь придумаем, – Исайя воткнул себе в глаз лупу и уткнулся в какую-то вещицу на рабочем столе.

– Я очень надеюсь на вас, папочка, – прошептала Елена Григорьевна.

Исайя Моисеевич расплылся в улыбке, но не сказал ни слова.

Елена Григорьевна вернулась измождённой. Ноги еле передвигались, а дома её ждала каждодневная уборка. За работой она взбодрилась, начала напевать.

Незаметно для себя Елена Григорьевна заметила, что поёт вслух, а голос её раздваивается. Это Лариса ходила следом с маленькой тряпкой и подпевала.

– «Эти глаза напротив, калейдоскоп огней»!

Обе певицы разом умолки и захлопали друг другу в ладоши.

Ну, как можно бросить эту милашку, с такими глазами, словно о них эта песня?

Лариса, в свою очередь, глядя на учительницу, приняла её за старшую сестру. На маму, или на тётю она никак не тянула. Хотя по возрасту мола бы быть той и другой.

Семейную идиллию прервал телефонный звонок.

– Деточка моя, куда же ты вляпалась! Бери такси, Ларису и немедленно ко мне!

– В мастерскую?

– В мастерскую, на ночь глядя? Конечно же, домой! Только не медли ни минуты!

– Едем к дедушке? – Лариса узнала голос в телефонной трубке.

– Да. И немедленно! – сказала Елена Григорьевна, не обращая внимания на слова Ларисы. Учительница вызвала по телефону такси, одела девочку, схватила её в охапку и сбежала вниз по тёмной лестнице.

Глава 10

Когда на партсобрании республиканской организации спорта перешли к разделу «разное», в зале воцарилась полная тишина. До этого времени многие шептались с соседями, обсуждая дела поинтереснее, но теперь мужчины как один вздрогнули. Каждый на миг ощутил себя в шкуре попавшего в беду товарища.

– Вопрос организационный, – провозгласила Ниязова Бибигуль Ахмедовна, – о членстве в рядах партии Болтунова Игоря Борисовича.

Председательствующий уткнулся в бумаги, рядовые коммунисты в зале увидели его лысеющую макушку. Единственное, что он мог сделать для товарища — снять с повестки дня осуждение Болтунова. Но вопрос о членстве в партии был обязателен.

– Прошу голосовать! – заявила Бибигуль Ахмедовна.

– Каковы основания? – задала формальный вопрос представительница горкома партии.

– Нахождение под следствием по особо тяжкой статье, – отрапортовал председательствующий. Паша добавил, чтобы разом обрубить все суды-пересуды, – за убийство.

Женщина в пиджаке поверх плиссированной юбки голубого цвета кивнула, завершив ненужный разговор.

Проголосовали единогласно. Павлу Александровичу было очень стыдно. Рука не поднималась угробить друга, но иного выхода у него не было. Полагающиеся варианты: «кто против?» и «кто воздержался?» никогда и никто не принимал во внимание. Вопросы решали единогласно, либо не выносили на голосование вообще.

– Таким образом, – заключила Ниязова как секретарь собрания, – товарищ Болтунов И. Б. исключён из членства КПСС, о чём он будет уведомлён в ближайшее время.

– Теперь каюк, расстреляют парня! – высказался вслух почётный пенсионер спорта.

Никто не осмелился сделать замечание человеку, высказавшему мысль каждого сидящего в зале: друга, собутыльника, врага и завистника, – независимо от его отношения к Болтунову. Все знали, что коммуниста может судить только партия. Исключение из рядов КПСС превратило Болтунова в обычного заключённого.

После собрания Паша собрал друзей на прощальную пьянку. Пили молча, не чокаясь. Вспоминали лучшие качества Игоря, поглядывая друг на друга.

– Сегодня мы его закопали, а завтра нас так же! – сказал старый хоккеист, когда все разошлись.

Паша кивнул, держась за сердце.

– Тебя вызывали?

– Нет.

– А кто писал характеристику для суда?

– Слушай, не рви сердце! Мне ещё его дочь нужно пристроить.

Собутыльник кивнул. Оглядел стол, убедившись, что залить горе больше нечем, распрощался.

Характеристику подписывал Паша: «… вспыльчив, упрям, морально неустойчив…».

– В тюрьму с такой характеристикой не возьмут! Что вы мне подсовываете? – возмутился он.

– Павел Александрович, здесь напечатана ваша фамилия третьей! – указала ему секретарша, закончив препирательства.

На суд Пашу не вызывали. Училка не появлялась. Полторы тысячи жгли его душу, но отдать деньги некому. Паша звонил по телефону. В квартире Болтунова никто не отвечал. Паша клал трубку рядом с аппаратом, уходил. Возвращаясь через полчаса, он снова слышал длинные гудки.

Решившись, Паша пошёл в квартиру Болтунова, чтобы отдать деньги Ларисе. Пусть сама распоряжается, коли ей доверено!

Тяжело передвигая ноги, пугаясь взглядов прохожих, Паша еле добрался до дому, стоящему напротив. Держась за покорёженные железные прутья перил, с которых давным-давно содрали деревянные поручни, Паша ступал на каждую ступень. Он смотрел себе под ноги, опасаясь увидеть двери квартиры друга.

И не напрасно! Глаза Паши округлились: на двери и косяке приклеена бумага с печатью прокуратуры.

Он бегом спустился вниз. Обтирая пот со лба, Паша нос к носу столкнулся с соседкой у дверей подъезда.

– Что-то хотел? – спросила она.

«Вспотел?» – послышалось страдающему от похмелья Паше.

– Да, есть чуть-чуть, – ответил он.

– Всё вам мало, всё мало! – пробурчала бабка. – Один раму на площадке выломал, другой пальбу устроил на лестнице! У нас тут что, притон какой?

– Кто стрелял? – вздрогнул Паша. Ему показалось, что старуха обвиняет именно его.

– Бегал тут один нерусский, а тебе какое дело? Дружка-то посадили, теперь и тебя заберут! По всем алкашам тюрьма плачет!

Паша молча развернулся и ушёл домой.

Выпив залпом пол-литра пива, он почувствовал прилив сил. Это ненадолго, знал по опыту, потому Паша направился прямиком в пивнушку. И только приняв сто пятьдесят родимой водочки, Паша начал соображать.

Первым делом он направился в школу. Там и училка, там же и ученица! Вот что значит, вовремя не опохмелиться!

– Кто она вам? – спросил директор.

– Племянница, – не моргнув глазом, соврал Паша.

– Так что же вы… – начал директор, но Паша не любил нотаций. Тем более, от школьных учителей. Вышел из того возраста!