- -
- 100%
- +
Народ у нас глазастый и решительный, когда лично его данный факт не касается и никаких действий от него не требуется. Стучи себе и получай удовольствие! Привычка в глубине души сидит или страх, как бы чего не вышло, но при всякой непонятной, из ряда вон выходящей ситуации, бегут, пишут, звонят, спеша уведомить органы. Так оно легче – переложил свои подозрения и страхи на плечи человека в погонах и живётся спокойнее.
Так что без поли… в смысле, милиции всё равно не обошлось. Не может такое событие пройти мимо её недреманного ока: нужно зафиксировать факт протоколом, собрать улики, найти виновную или виновных, наказать по всей строгости закона… про меня могут и забыть в суете – задвинут под лавку, чтобы не мешался и пошла писать губерния.
Хотя с моей новой мамочкой не забалуешь. Это она с виду хрупкий цветочек, дрожащий на ветру, а внутри стальной стержень и энергии, как у атомного реактора.
– А я, Макар Степанович, лишнего на себя не беру, – хлопнула она по столу ладошкой. – Я его нашла, и это мой ребёнок, а вы там можете что угодно в своих протоколах писать! Никому я его не отдам, мой он и всё!
– Гражданочка, ну, есть же закон, – пытается упираться пожилой старшина, – не могу я вот так просто вам дитя бесхозное отдать! Нужно следствие провести, особые приметы, анализы там всякие, портрет преступницы предполагаемый! Ребёнок пока побудет в доме малютки, там за ним и уход правильный обеспечат и…
– По-вашему, я ребёнка обиходить не смогу? Что у меня рук-ног нет? Или не куплю малышу пелёнку лишнюю? Э-э-эх, Макар Степанович, что же вы глупости такие говорите? И какой портрет вы составить хотите? Он сейчас только на самого себя похож! В роддоме ещё сотня таких же лежит и все на одно лицо! Портрет они составят! Не отдам!
– Да что же мне с вами делать? Вот тогда и пишите тут вот – отдать новорождённого ребёнка мужского пола отказываюсь… фамилия, имя-отчество полностью… расписывайтесь. Не знаю, что на это скажет начальство, а я бы вещдоками не разбрасывался, – утирая пот со лба платком не первой свежести, недовольно ворчит старшина. – Разбаловался народ, никакого уважения к органам, Сталина на вас нет! Чужого ребёнка прибрала к рукам и не замай!
– А ты меня Сталиным не пугай, – вскипает мамочка, резко перейдя на «ты», – он детей любил и никогда бы не позволил вот так с ребёнком поступить! В Советском Союзе чужих детей нет, Макар Степанович! Был он ничей, а стал мой!
Прям прослезился от такого заявления, вспомнив, как в наше время мамаши-кукушки пачками от детей своих отказываются, потому что они не вписываются в их жизнь, карьеру, будущие отношения. Скидывают обузу на государство и забывают напрочь, что был такой вот факт в их биографии.
Редко, очень редко кто в нашем, XXI, веке чужого ребёнка в свою семью возьмёт, потому что генетика, наследственные заболевания, карма и прочие глупости, мешающие воспринимать чужого ребёнка, как собственного, Богом данного. А тут без рассуждений, с ходу, не вникая в детали – мой и всё! Ну, здравствуй, мама! Дом, милый дом!
– Ты, Светланка, не ерепенься, – хлопнув ладонью по закрытому планшету, одёргивает её старшина, потеряв терпение. – Хотелки твои никого не интересуют. Припишут похищение младенца и айда лес валить в Сибирь. И не посмотрят, что дитё малое не руках, в детдомах, милая, место всем найдётся!
А чего они на «вы» общались, если, судя по всему, знают друг друга давным-давно? Политесы, етить-колотить, прямо неземные какие-то! А полиц… милиционер дело говорит, нельзя вот так с бухты-барахты заявить, что это твой ребёнок. Если одному разрешить, завтра начнут таскать детей с улиц, как горячие пирожки.
– А что делать, Макар Степанович, если душа болит, как только представлю, что отдаю его чужим людям? – всхлипнув и тут же утерев слезу платочком, спрашивает Светлана. – Он был такой одинокий, беззащитный, его любая собака могла утащить и сожрать! И тогда ни у кого бы никаких вопросов не возникло! А вот взяла его к себе, умыла, одела, накормила и всё – виноватая по всем статьям! Разве это справедливо?
– Тут, дочка, нельзя дело на эмоциях решать. Ты остынь, погляди с другой стороны, а потянешь ты эту обузу? Завтра тебе на работу идти, с кем оставишь? С Марией? Или в школу с собой прихватишь? Будешь в учительской ему пелёнки менять и в школьном туалете подгузники стирать! Оно, конечно, правильно всё сделала, по-человечески, не по бумажке, а всё одно думать нужно, как ему дорогу в жизнь через тебя наладить! У тебя вон Машка уже на шее, а ты ещё одного хочешь повесить туда же? Не надорвёшься, девка?
– А чего Машка? Она большая уже, самостоятельная! Два года и в школу пойдёт!
– Я большая-большая-большая, – тотчас подскакивает сестрёнка, азартно дёргая милиционера за рукав кителя. – И вовсе я не на шее у мамки сижу, я посуду мою, вот!
– Ну, тогда оно конечно, помощница выросла, – ухмыляется в усы старшина. – Только тебе, Светланка, надоть его как-то в этой жизни прописать, чтобы он из «был никем» стал «всем»! Что думаешь?
– Что тут думать, Макар Степанович? Сейчас поспит немного малыш, покормлю и пойдём в больничку, нужно ведь его на учёт ставить, к молочной кухне прикреплять, чтобы нормально питался, а не молоком из магазина. Умом-то я понимаю, проблем куча, а душа говорит, не думай, делай, как решила, и всё тут!
– Стало быть не отступишься, Светланка? Ну, будь по-твоему! А в больничку сходи, это правильно! Но не забудь, тебе ещё документы на него нужно оформить, чтобы прописать и направление в ясли получить. Так что, начинай бегать, Светланка! Будет в чём нужда, найди меня, подмогну, чем могу!
Проза жизни она такая. Нет в ней ничего романтического. Снег – это снег, земля – земля, дерьмо – просто дерьмо. Не можешь принять такие правила, сойдёшь с ума от расстройства чувств. Сделал доброе дело? Молодец, иди прими за это наказание! А ты хотел пирожок? Ничего не хотел? Э, нет, шалишь, в реальном мире ни одно доброе дело не остаётся безнаказанным.
Дом, милый дом и… соседи
Хоромы, похоже, коммунальные, судя по соседям, прибежавшим на мои крики сразу после ухода участкового. Чистенько, но простенько, очень простенько и, глядя на книжную полочку, собирающуюся рухнуть, мужской руки тут давно не было. Но, не святым же духом Машенька зачата была, какой-никакой батька быть должен, вот только где он – загадка.
Пока меня до места посадки таскали, я, гукая и пуская пузыри, успел немного рассмотреть своё будущее жилище. Иллюзий не питал, никто не кинется мамаше с ребёнком отдельную квартиру выделять. Есть метры с удобствами и хорошо, у других те удобства во дворе и вода из колонки. Так что радуйся, Лёха, такому подарку судьбы и мотай на ус, но с этим нужно что-то делать, как только на ноги встану, в смысле, смогу деньги зарабатывать.
Вытянутая комната, освещённая окном в дальней стороне и балконом прямо посередине комнаты. Кровать, скорее всего, матери, и детская кроватка, из которой Машка, похоже, уже выросла. Но тянули до последнего, видать, со средствами негусто. А теперь придётся раскошеливаться, теперь в той кроватке новый жилец, а сестрёнка, похоже, временно переселяется в мамкину кровать. И вот странно, на лицах обеих моих женщин по этому поводу ни уныния, ни переживания, будто так оно и должно быть.
При входе в комнату шкаф у стены, за дверью прячется стиральная машина. Ага, блин, точно не «Вятка-автомат»! Стиральная машина «Волга». Помню из детства этот агрегат, яростно рычащий, подпрыгивающий цилиндр на колёсиках, постоянно рвущий простыни и пододеяльники – чудо советского производства, на которое молились и покупали при первой возможности.
Старый комод, от бабки, наверное, достался, судя по старинным ручкам и стёршейся позолоте. Коробка с Машкиными игрушками, включая ту самую куклу, больше похожую на Бабу-Ягу – страшненькая, зато своя!
Круглый стол в центре комнаты. В дальнем углу за Машкиной кроваткой двухэтажная тумбочка: на нижнем ярусе старый ламповый радиоприёмник, на верхнем пусто. Помню, в моём детстве на этом месте телевизор стоял, накрытый вышитой салфеткой. А тут просто салфетка!
М-да, верх скромности, откровенная беднота, но не слышу жалоб, только радость от моего появления в их жизни. Эх, какое времечко просрали, товарищи, променяв его на сто сортов псевдоколбасы и кружевные трусики! Да, совсем забыл, ещё ведь и свободу получили! От чести, совести и любви к Родине!
Блин, вот бы сюда мои нычки, я бы… А что ты бы? И куда бы ты с тем золотом и акциями сунулся? К барыгам? Чтобы загреметь в колонию? Про акции даже вспоминать не стоит, большинство компаний, их выпустивших, ещё и на свете не существуют. А деньги? Только доллары, но и за них можно влететь по полной.
Так что ты богатый нищий, Лёха, в стране Советов! Кстати, нычки все тщательно выпотрошены твоей бывшей, так что даже фантазировать на эту тему не стоит. Остро стоит вопрос скорейшего обогащения и, желательно, законным путём. Осталось решить одну, но противную проблему – как быстро вырасти или… научиться зарабатывать деньги, не слезая с горшка?
– Светлана Игоревна, а что это за крики детские из вашей комнаты? Гости приехали? А участковый зачем приходил? – участливо похрюкивал мужик в майке, ладонью утирая губы от хлебных крошек.
А ничего так имечко у моей мамашки, подходящее, светлое, доброе – везёт мне на хороших людей… к-хм, в первый раз в новой жизни, если быть точным.
– Вас это, Иван Сергеевич, не должно беспокоить никоим образом, – отшила соседа Светлана, пытаясь вытолкать его из открытой настежь двери. – Пришёл Макар Степанович и ушёл, было дело, да сплыло, идите уже, доедайте своё сало!
– Вы о моём сале не беспокойтесь, Светлана Игоревна, а вот насчёт мальца просветите по-соседски – он тут на время или теперь нам постоянно концерты без заявок слушать? Прихожу с работы уставший, хочу отдохнуть, а тут ор на всю квартиру? Мы так не договаривались, соседушка, нам покой и тишина нужны, а не бедлам и грязные пелёнки! – сосед входил в раж, орал, не стесняясь женщины, её дочки и малого ребёнка, с интересом поглядывающего на это мурло в застиранных трениках с выпяченными коленками.
– Иван Сергеевич, а мы с вами вообще ни о чём не договаривались, – отрезала Светлана, уперев руки в бока. – Это моя законная комната, у меня на неё ордер имеется, и в нём не написано, что я не имею права проживать здесь с ребёнком! Я ведь вас и вашего сыночка терплю? Вот и вы привыкайте!
– Ишь чего удумала? Притащила потеряшку с улицы и надеешься у нас комнату оттяпать? Не получится, накося выкуси! Это ещё посмотреть нужно, откуда эта потеряшка появилась? Небось, украла мальца из роддома, чтобы жилищные условия за наш счёт поправить? Я руководящий работник… имею право… не позволю… завтра же напишу заявление в исполком о вашем аморальном поведении, – напирал пузом сосед, явно собираясь расширить плацдарм вторжения.
– Всё сказал? А теперь сгинь, нечистая сила! Угрожать он мне будет, – возмущённой коброй прошипела Светлана, надвигаясь на соседа, словно примериваясь, куда вонзить ядовитые зубы.
Вот не удивлюсь, если её зрачки сейчас стали вертикальными, а клыки выдвинулись в боевую позицию – с неё станется! Настоящая женщина защитит своих детёнышей всеми доступными средствами, не жалея собственной жизни и здоровья, чёрту душу продаст, а обидчика достанет и сгноит! Зря, ой зря ты, сосед, на неё пасть раззявил!
– А ты на меня, соседка, волком не зыркай, я тебе не барашек робкий, – упирался сосед, считая, что его слово должно быть последним. – Добром прошу, избавься от младенца, отдай в приют, чтобы всё стало, как прежде – тихо и мирно, а мы тебе за это… кладовкой пользоваться позволим! Ну, по рукам? Хочешь, я сам его оттащу куда следует, чтобы тебе рук не марать?
– Мама, не отдавай Лёшку, он мой братик, – завопила Машка, прикрыв меня всем своим худеньким тельцем. – Уйди, дядька Иван, не нужна нам твоя кладовка, – кричала она, стискивая меня изо всех сил.
Ещё чуть и задушит ведь от доброты душевной и любви неземной. Мелкая, а сильная. А что она там кричала? Лёшка? Кто Лёшка? Откуда она знает, как меня зовут… звали там… я ведь не говорил… как догадалась? Братик? Братик Лёшка? Бли-и-и-н, ну, здравствуй, сестрица Машенька! И прощай, если прямо сейчас не ослабишь крепких сестринских объятий! Ну, же, Маша!
Не слышит, в раж вошла, ни за что не отпустит ведь! Маша-а-а-а, богом молю ручонки ослабь… То ли писк мой еле слышный её вразумил, то ли искорки фиолетовые по ручонкам её пробежавшие, но родственные узы ослабли очень даже вовремя, позволив мне вдохнуть и заорать благим матом. Хотелось бы именно матом, чтобы мужика унесло из дверей, но детский крик подействовал на него, как катализатор.
– Вот, видите? Слышите? И как теперь жить с таким привесом? Вы должны учитывать право каждого советского труженика на законный отдых, а вы… вы – эгоистка… вы – интриганка… вас нужно через суд лишить прав на эту комнату… А ну, пусти меня, гадина, сам решу все проблемы, – рыкнул сосед и, отмахнувшись от Светланы, рванулся к кроватке, схватил меня в охапку, собираясь удрать из комнаты с причиной расстройства.
Ну, я не напрашивался, ты сам себе доктор, скотина такая. Кто к нам с чем пришёл, тот сам себе и дурак! Не знаю, что за благость во мне проявилась и кто мне позволяет этим пользоваться, но грех отказываться от умения, даже не понимая его сути – получи, фашист, гранату!
Видимые, скорее всего, только мне фиолетовые молнии, искрясь и разделяясь на множество ручейков, вырвались из меня и потекли по рукам жирного борова, впиваясь в его тушу, прорываясь глубоко внутрь, вспыхивая в брюхе фиолетовыми всполохами. Не силён в анатомии, но сейчас, видя те самые внутренности, как на экране телевизора, понял, что последствия неизбежны и фатальны для репутации соседа.
– Ой, – он неожиданно для себя выпустил меня, нимало не озаботившись, куда я при этом упаду. – Что со мной? – лицо его обиженно искривилось, глаза от натуги вылезли из орбит, он покраснел, боясь вздохнуть.
Схватившись руками за треники, словно они могли хоть как-то спасти ситуацию, попытался сбежать, но в тот же момент по комнате расползлись неприятные запахи, на штанах отчётливо проявилось огромное мокрое пятно, а на пол, стекая по ногам, потекла вполне узнаваемая бурая жижа.
– Пустите… мне срочно… ой, ай, как же так… Что вы смотрите? Ведьма-а-а, – заорал он, ринувшись напролом, оставляя за собой цепочку вонючих следов.
М-да, а хотел просто напугать, заставить отпустить меня, уйти с глаз долой, чтобы перестал наезжать на мою новую семью своими хамскими заявлениями. И кому теперь всё это отмывать? Вопрос риторический! Вырасту, набью морду этому кабану, если он к тому времени сам не сдохнет! Угу? Угу! Ух, как я доволен!
– Мам, а мам, смотри, Лёшка не напугался, он улыбается!
Кому-то полы мыть, а кто-то радуется, что братик не ревёт изо всех сил, пачкая пелёнки. Хотя… с этим я поспешил – перенапрягся, бывает. Так что в плане у Светланы два больших дела – убрать следы агрессии и поменять мне пелёнки, но – дело житейское, зато, надеюсь, соседа мы теперь нескоро увидим.
– Лёшка? Почему Лёшка? Мы ведь ещё даже не думали, как его назвать, Маша!
В голосе Светланы, несмотря на мутные перспективы уборки и последующих разборок с соседом, слышалось облегчение.
– Ну, мам, ты сама посмотри, он же вылитый Лёшка! Не Сашка, не Колька, не Петька, а Лёшка, – приводя железные доводы, гордо заявила Машка, одновременно принюхиваясь к неожиданному братику.
– Лёшка? Алексей? А отчество? Мы же не знаем, кто у него отец! Без отчества ребёнку нельзя, – авторитетно заявила Светлана, тяжко вздохнув при этом.
М-да, вспомнила, похоже, про такую же проблему для собственной дочери. И какая тут история скрывается? Был жених, да сплыл, как только жаренным запахло? Тогда отчество у Машеньки из категории «лишь бы на этого кобеля не было похоже». Или был муж, да погиб? Тогда честь по чести, хотя ко мне никакого отношения не имеет. Задачка.
– Мам, пусть будет, как у меня – он же мой братик! – уверенно заявила Машка, ничуть не сомневаясь в логичности своего заявления. – Я – Мария Владимировна, а он пусть будет Алексей Владимирович! Так ведь правильно?
Вот как так-то? Как ей это удаётся? Или кто-то там наверху в список бонусов за реинкарнацию подкинул ей идею подарить мне моё же собственное имя? На фамилию даже не рассчитываю, это было бы уже слишком, но заново привыкать к новому имени не хотелось бы. Да, я пока младенец, но сознание-то моё за шестьдесят лет перевалило, поздно привычки менять. Спасибо тебе, не знаю кому, за такой подарок!
– Пусть будет так, Машенька, а сейчас у нас уборка! Пойдём за тряпками, тазом и водой, нужно приводить квартиру в порядок, чтобы следов этого хама в комнате не оставалось!
Эй, а про меня забыли? Машка, ты же принюхивалась? Сестричка, себя вспомни! Не самое приятное лежать в грязных пелёнках, особенно, понимая, в чём именно лежишь, испачкав их самым отчаянным образом. С другой стороны, откуда её помнить, она-то совершенно нормальная родилась, даже не осознавая себя особо в том периоде жизни!
Так что спасение утопающих – дело рук самих утопающих или… заботливой мамки, глубинным женским чутьём понимающей проблемы собственных детей. С другой стороны, я ведь не её ребёнок, как ей меня чувствовать, ежели я не кровиночка собственная, не часть души материнской? А? Что? Куда? Пелёнки менять? Кайф!
Машкина кроватка становится моей, откуда-то появляется скрипучая раскладушка и дом наполняется новой жизнью, новыми звуками и запахами. Дом, милый дом! Теперь могу спокойно спать, кушать и думать, как докатился до жизни такой и кого тут нужно спасать? Но сперва, следуя солдатскому завету, после сытного обеда полагается поспать! Э-эх, держите меня трое, а то от зевка челюсть сверну!
Где тут талоны на жизнь дают?
Среда, 15.06.1960, Светлогорск
Показалось, только глаза сомкнул, а уже проснулся полный энергии и желания покушать. О чём и сообщил незамедлительно, используя кряхтение и крик в качестве универсального языка общения с окружающим миром. Новая жизнь – новые радости, маленькие, но стоящие намного больше, чем шикарный обед в элитном ресторане, потому что счастья от них столько, что хочется жить, а не страдать от мелких несправедливостей жизни.
Пока переваривал молоко, мамка собиралась, складывая в сумочку документы, ключи, кошелёк и ещё тысячу мелочей, ни одна из которых, скорее всего, не понадобится. Никогда не понимал этого женского прикола – разбирать и собирать сумочку заново, набивая её, как рюкзак на двухнедельный поход в полном отрыве от цивилизации. Всё своё ношу с собой – главный принцип мужика, но это вещи, которые наверняка нужны и будут востребованы. К тому же они знают своё место и редко его покидают, потому что сумка, обычно, у мужика одна и ему не требуется подбирать её в тон блузке, туфлям или настроению.
Слава богу, суета сборов закончилась и теперь предстоит поставить меня на довольствие в молочной кухне, получив заветную справочку в поликлинике. Намёки участкового подействовали на Светлану, процесс решено начать с важного, потом можно начать осаду исполкома, милиции и органов опеки, потому что без бумажки ты букашка, а с бумажкой получаешь право прописаться на данной жилой площади, превратившись в головную боль для соседей.
Ну а пока сидим в кабинете врача – Машка на стуле в углу, беззаботно болтая ногами и с любопытством оглядываясь по сторонам, я на пеленальном столике, взвешенный и измеренный, мамочка перед столом доктора, нервно теребя платочек в руках.
– Светлана Игоревна, и что мы в «Сведения о родителях» запишем? Есть у вас хоть какая-то справочка?
– Простите, я же вам сказала – ребёнок лежал на крыльце больницы, замотанный в какое-то старое одеяло и наволочку. Ясно ведь – подкинула какая-то кукушка, не желая воспитывать, – в пятый раз повторяла мою историю Светлана. – Я считаю, нужно его обязательно осмотреть, на учёт поставить, чтобы каких болячек не пропустить. Порядок я знаю, свой ребёнок есть. И этот мне теперь не чужой, воспитаю, как своего, даже лучше – опыта у меня теперь гораздо больше, чем в первый раз! Так что теперь я и есть его родители, то есть мама!
– Это я уже слышала, но и вы меня поймите, Светлана Игоревна, нужен документ, подтверждающий степень вашего родства с этим ребёнком. Что вам в милиции сказали? Обычно они в таких случаях справку дают, хотя… обычно, насколько я знаю, такие дела так быстро не делаются! Там ведь и органы опеки своё мнение высказать должны…
– И что теперь, бросить ребёнка на произвол судьбы?
– Ну, почему сразу бросить? Есть дом малютки, там хорошие врачи и нянечки!
– Нет! Это мой ребёнок, и я его никому не отдам! Пишите в карточку: Алексей Владимирович Бардин, родился… ну, пусть будет сегодняшний день… пятнадцатое июня 1960 года. Пишите, а там разберёмся с бумажками!
Ого, куда меня занесло! Это даже пораньше моего первого рождения! Повезло! Заново ту же жизнь проживу, по тем же дорожкам побегаю, с теми же мальчишками подерусь, с теми же девчонками… Стоп! Когда родился, понятно, остаётся выяснить, где родился!
– Если честно, ребёнок не выглядит новорождённым, – скривила губы врач. – Пупок втянулся, головку держит, взгляд осмысленный, – перечисляла она возрастные признаки. – Такое ощущение, что ребёнку уже три, а то и четыре месяца.
Странные дела творятся, Господи – только родился, а уже мужчина в возрасте. Если так и дальше дела пойдут, прорежутся усы и борода. Хорошая шутка, но родился я на свет именно сегодня, к бабке не ходи, знаю это совершенно точно, был тому свидетелем.
– Для меня он родился сегодня, – упирается Светлана, – а как там было на самом деле, никому дела нет, – отрезает она.
– Будь по-вашему, Светлана Игоревна, – нехотя соглашается доктор. – А по какому адресу будет жить Алексей Владимирович? – нахмурившись, с недовольными нотками в голосе, спрашивает она.
– По моему адресу, по какому же ещё? – с возмущением, продолжая держать оборону, ответила Светлана.
– Светлана Игоревна, я ведь мысли не читаю, а паспорта вы мне не показали, да и свидетельства о рождении тоже – укорила её докторша.
– Простите, не подумала, – озадаченно всплеснула руками Светлана. – Светлогорск, улица Малышева, дом тринадцать, квартира шесть дробь два. Коммуналка у нас, – спешно пояснила она.
Облом. Точно не Москва. И никакого отношения к моему Моршанску не имеет. Но и на этом спасибо! Новая жизнь, новые города, новые люди, новые возможности! Главное – не терять веры в светлое будущее, и оно обязательно наступит, если сам его не изгадишь.
– Вы одна там проживаете?
– Н-н-ет, с дочкой. А какое это имеет значение? У нас большая комната – двенадцать квадратов и балкон есть, – зачем-то добавила она, как факт, однозначно подтверждающий моё право на эту жилплощадь.
– Простите, не моё, наверное, дело, а… муж? Всё-таки двое детей…
– Муж объелся груш, – отрезала Светлана, поджав губы. – Бросил сразу, как узнал, что я беременна! Завербовался, говорят, куда-то в Сибирь, а потом и вовсе пропал без вести. Так что одни мы с Машкой. Точнее, сейчас с нами ещё и Лёшка, – с какой-то тайной гордостью подчеркнула она, неожиданно раскрасневшись.
А красивая у меня мамка! Вот хоть прямо сейчас с неё картину пиши – Мадонна из хрущёвки! Эх, вырасту, всё сделаю, чтобы она с Машкой ни в чём не нуждалась! Мне бы только из пелёнок выползти, а там я дам жару этому миру и не позволю Союзу развалиться! Ой, кажется, я сейчас снова испачкаю подгузники! Нет, ну, когда изобретут памперсы?
– Хорошо, в виде исключения, ставлю вас на учёт, Светлана Игоревна, но жду справки из милиции и органов опеки, подтверждающие ваше право на воспитание этого ребёнка. В остальном совершенно здоровый малыш, но, явно в не совсем чистых пелёнках, – зачем-то язвительно добавила докторша на прощание и спрятала глаза, будто что-то старательно записывая в мою карточку.
Ух, язва! Погоди, вырасту, приду и в глазёнки твои наглые погляжу пристально, спрошу, негромко постукивая стволом Маузера по столешнице: «Пошто мамку обижала, паскуда?»
Остаток дня прошёл без происшествий и неожиданностей. Машка, довольная, что не нужно идти в садик, носилась где-то на улице. Светлана, накормив меня из бутылочки настоящим молоком и уложив в кроватку, занялась подготовкой арсенала пелёнок и подгузников, перебирая обрезки тканей и марли. А мне в отсутствие интернета, телевизора или тёплой компании самое время заняться неспешной медитацией на тему «Кого тут нужно спасать и как я это собираюсь делать?»