- -
- 100%
- +
– А кто это? Ну, Иннокентий Петрович, – снова взбодрился участковый.
– Учитель. Учитель истории в нашей школе, – задумчиво пояснила мама. – Нужно зайти к нему домой, узнать, вдруг с ним действительно что-то случилось?
– А где он живёт? Тебе, Светланка, сейчас точно никуда бежать не нужно – ночь на дворе, а у меня рабочий день безразмерный! Заскочу, проведаю твоего учителя, узнаю, как у него здоровье, – пообещал он. – Так какой у него адрес, говоришь?
– Пролетарская, дом восемь, квартира шесть, – автоматом сообщила мама, поглядывая то на нас, то на участкового.
Нет, мама, ты должна быть при детях, а Макар Степанович пусть бежит, пока Машка ещё что-нибудь не отчебучила. Пусть себе идёт подобру-поздорову, а нам действительно спать пора. Вот лично мне не помешает забыться здоровым сном часиков на десять-двенадцать, чтобы хоть на время выпасть из хоровода мыслей о кровавой бойне. Иди уже, Макар Степанович, есть у тебя дело, бежать тебе нужно, пока Машка ещё чего-нибудь не ляпнула ни к селу, ни к городу!
– Если бы не Лёшка, тот плохой дядька нас бы точно в детский дом сдал, – неожиданно добавила сестрёнка дровишек под мой котёл. – Лёшка ему приказал и тот меня отпустил, я в садик пошла, а они с плохим дядькой ушли маму спасать! Лёшка мне сказал, что вечером мы будем дома пить чай с тортом! Все вместе! Он всегда правду говорит!
Ну, всё, тушите свет, сливайте воду! Лёшка говорит! Блин, Маша, вот кто тебя за язык тянул? Нашла с кем поделиться сокровенным и, главное, выбрала самое подходящее для этого время! Одна надежда, что Макар Степанович, сопоставив сказанное с моим возрастом и возможностями, примет сказанное сестричкой за детские фантазии. Приснилось, привиделось, мальчишки в садике наболтали, фидьм про фойну пересказывая в свойственной им манере. А девочка впечатлительная, перепутала действительность с вымыслом, вот и болтает всякую несуразицу. Ну, где это видано, чтобы младенцы разговаривали, да ещё и взрослыми командовали? Гайдару хотя бы шестнадцать было, когда он командиром полка стал, а тут карапуз восьми месяцев от роду! Не бери в голову, Макар Степанович, лучше делом займись, то есть беги уже к Иннокентию Петровичу!
– Маша, хватить придумывать глупости, – неожиданно вмешалась мама. – Вот не буду больше тебе на ночь читать такие ужасные книжки про пиратов! Вы уж извините, Макар Степанович, она у меня девочка впечатлительная, а тут такая книжка, – она показала книгу с узнаваемой картинкой на обложке. – Вот и напридумывала всё! Да, Маша?
– Да, мама, – скуксилась сестрёнка, правильно уловив в тоне матери обещание наказания за излишнюю болтливость.
– Ну, да, бывает, – слишком легко согласился участковый, бросив в сторону моей кроватки задумчивый взгляд.
Не-не, товарищи дорогие, вы эти гнилые версии сразу выкиньте из головы, потому что не могут восьмимесячные карапузы командовать сержантами милиции. Точно вам говорю, зуб на рельсы, отвечаю, начальник – гонево беспантовое, порожняк прогнали!
Не верит Макар Степанович, чувствует, есть в словах Машки крупица правды, только очень странной правды, выглядящей полным абсурдом, в который никто не поверит. Но крупица эта очень хорошо ложится в мозаику происходящего, доказывая, что причина вызова Светланы в управление кроется в чём-то другом. Только спросить не у кого, все, кто в теме, лежат в морге, а малолетняя девочка свидетелем быть не может. Но хочется участковому в её слова поверить, аж скулы сводит от разыгравшейся паранойи. Рисуется у него в голове жуткая такая картинка, в которой младенец, грозно топая ножкой, заставляет рослого сержанта исполнять его волю. Причём тут книжка про пиратов? Совсем о другом девочка рассказывает, более близком к нашей жизни, более понятном и почти объяснимом. Почти, если исключить из рассказа странного младенца.
Вот только Светлана абсолютно уверена в том, что говорит, и он это нутром чует. За столько лет службы научился с ходу отличать правду от вымысла, как бы преступник не изворачивался, пытаясь выдать кривду за истину. Снова у него картинка не сходится, но это, извините, не наша проблема. Есть у вас штатный следователь? Вот пусть он вам версии выдвигает и отдельные поручения выписывает. А ты, Макар Степанович, не будучи совсем уж дураком, лишнего не болтай, а то ненароком подведёшь Светлану Игоревну под монастырь, а я тебе этого никогда не прощу! Зуб даю, начальник!
Закрыв дверь за участковым, мама повернулась к нам. Молча. Не произнеся ни слова. Просто стояла и смотрела, то на Машку, то на меня, не зная, что ей делать с тем, что сказала дочка. Это постороннему человеку она могла заявить, что Машка всё выдумала, но сама она отлично понимала – та просто врать ещё не умеет. Не обучена. Не имеет привычки. Сказала всё как было на самом деле. Потому что искренне переживала, хотела поделиться своими страхами, защитить семью от злых дядек.
Но в памяти Светланы нет никакого убитого учителя истории, нет тех самых злых милиционеров, нет драки и обещания упрятать детей в детский дом. Она ведь совершенно точно знает, что сама отвела Машку в садик! А потом, возвращаясь из управления, встретилась с Иннокентием Петровичем, который поскользнулся и упал в сугроб. Она помогла ему встать, а он уложил меня в коляску.
А почему я оказался не в коляске, если я был в ней всю дорогу? Или не был? Она совершенно точно помнит, что возле милиции никакой коляски не было. Этот момент я упустил при блокировании опасных воспоминаний. Далась им эта коляска!
Из-за этой мелочи и Машкиных откровений в памяти Светланы сейчас полная каша. Она пытается выстроить похожую на правду последовательность событий, но всякий раз что-то выпадает, не стыкуется. Она не знает, что с этим делать, потому что очень похоже на то, что она сошла с ума. А с таким диагнозом ей в школе, да и, вообще, с детьми не работать. Заподозри кто, что у учительницы кукушка слетела, получит полный запрет на профессию. Но она ведь чувствует себя совершенно нормальной! Значит, если следовать логике, ненормальный мир, в котором я она живёт и самое время задать уточняющие вопросы непосредственным участникам событий этого утра.
– Так, дети, чего я ещё не знаю о вас? – не очень добрым голосом поинтересовалась мама.
И смотрит, что интересно, не на Машку, а на меня, будто есть у неё смутное подозрение, не выдумала дочка про разговорчивого братика, совсем недавно показавшего ей свои способности. И не просто говорит, а как нормальный человек – успокаивает, обещает, отдаёт приказы. Последнее особенно интересно – с какой стати взрослый мужик будет подчиняться младенцу?
– А чего? Ты же сама сказала, что я всё придумала, – попыталась отмазаться Машка, поняв, что напрасно влезла со своими страхами в самый неподходящий момент. – Не было ничего! Мне показалось! В сончас приснилось, – пришла ей в голову отличная идея.
Сны они такие, порой не знаешь, снится тебе это или по-настоящему происходит. Проснёшься и никак не можешь вернуться в реальность, отказывается сознание забыть сон и смириться с обыденностью.
– Приснилось? – укоризненно покачала головой Светлана. – Маша, ты совсем не умеешь врать!
– Я научусь, – быстро пообещала сестричка. – Мне Лёшка рассказывал, что нужно говорить, а что нет…
Она запнулась и, смешно сморщив нос, замолчала, поняв, что снова ляпнула лишнее. Выходит, не так уж хорошо я её и научил. Но ведь что с неё взять? Это ведь не матёрый разведчик, приученный держать эмоции под замком. Обычная девочка шести лет, из которой слова и чувства вылетают со скоростью пули.
– Рассказывал, значит? Лёша, а что же ты сейчас молчишь? – вкрадчиво поинтересовалась мама.
– Бу, – коротко ответил я, намекая, что партизаны не сдаются.
– Не хочешь говорить, – сразу поняла Светлана. – Ну, тогда мне всё расскажет Маша! Ты ведь расскажешь, дочка?
Она подошла к Машке, присела на колени и взглянула ей в глаза. Погладила по голове, прижала к себе.
– Я вас так люблю, что жизнь готова отдать, – призналась она. – Ближе вас у меня никого нет во всём белом свете. Я ведь чувствую, что-то происходит, а никак не могу понять, что именно. Дети, давайте жить дружно! Мы – семья! У нас не может быть друг от друга никаких тайн! Маша, Лёша, поговорите со мной, пожалуйста, – попросила она.
Прямо комок в горле застрял, слёзы навернулись, в носу защипало, аж чихнуть хочется, но момент не самый подходящий. Ощущение туго натянутой струны, ещё чуть больше поверни колок и лопнет от напряжения, поранив окружающих. А что сказать? В чём признаться? Сможет ли она удержать эту тайну в себе? Не сделаю ли я только хуже, сознавшись хотя бы в том, что могу говорить?
Но следом потянется другой вопрос – почему сержант подчинился мне? Как я его уговорил идти спасать маму? Какие слова нашёл? Или не мудрствовать лукаво, сочинить байку про то, что оказался он хорошим человеком и отнёсся к нам по-людски? Но Машка может всю обедню испортить, встряв со своими уточнениями! Уж больно не по-детски я разговаривал с сержантом. Есть другие варианты? Нет. Тогда, как в прорубь?
– Мам, ты только не ругайся, – совсем негромко попросил я. – Не хотел, чтобы кто-то знал об этом, – честно признался я, кинув выразительный взгляд на Машку.
Вот совсем не вру, ни крошечки, и Машке не нужно было этого знать, но так одиноко сидеть «в домике», боясь нос на улицу высунуть. Нинка – взрослый человек и не родной, хотя и есть между нами какая-то близость после всего пережитого. Но Машка другое дело, она маленькая, она девочка, она моя сестра, в конце концов. Если я с ней буду молчать, то кто я после этого?
– Почему? – удивилась Светлана. – Что в этом плохого?
– Мам, ну не разговаривают малыши в таком возрасте, – совершенно по-детски усмехнулся я, растянув улыбку до ушей. – Тут такой бы шум вокруг нас закрутился, а оно нам надо?
– Лёша, то, что ты разговариваешь – это не просто хорошо, это здорово, – почему-то без нотки восторга сказала Светлана. – Меня удивляет, что разговариваешь ты, как взрослый человек, а не малыш! Понимаешь, о чём я говорю?
Ну, тут нужно быть особо тупым или, как принято будет говорить в будущем на загнивающем Западе, альтернативно одарённым, чтобы не понять. Малыш, осваивая речь, начинает с простейших слов, не требующих сложной артикуляции. Потом многие месяцы слово за словом расширяет словарный запас, даже не пытаясь выстраивать слова в предложения. И лишь в возрасте трёх-четырёх лет начинает радовать родителей более или менее осмысленной речью. Но никак не речью взрослого сформировавшегося человека, потому что до этого у него долгий путь из садика и школы, как минимум.
– Понимаю, – грустно вздохнул я. – Только объяснить вряд ли смогу, – пора начинать выстраивать бастионы лжи, прикрывая неудобную правду.
Я не я и лошадь не моя. Оно само пришло. Знать не знаю, откуда это на меня свалилось. Сам в шоке, а куда деваться?
– И давно это у тебя стало… получаться? – с трудом подобрала нужное слово Светлана, глядя на меня как-то по-новому, будто пытаясь разглядеть нечто особое, что превратило меня в настолько необычного младенца.
– Нет. Месяца два, – пришлось припомнить, когда я в первый раз раскрылся Машке, хотя, думаю, сестричка пока не особо умеет считать дни, недели, месяцы. – Проснулся и понял, могу говорить! Сперва обрадовался, а потом страшно стало, – признался я. – Будто разом стал взрослым, но ничего не помню, кроме того, что было сразу после того, как вы подобрали меня на крыльце.
По тонкому льду идёшь, Лёха! Так-то младенцы вряд ли что могут вспомнить из своей жизни до четырёх лет. То ли долговременная память до этого возраста не сформирована, то ли по каким другим причинам, но лично я начал себя осознавать и вспоминать в более взрослом возрасте именно с четырёх лет. А вот всё, что было до этого, осталось в тумане.
– Это выглядит странно, но во мне будто кто-то просыпается, я слишком быстро становлюсь взрослым, – предложил интересную версию.
Поди, проверь, правду я говорю или вру? Так не бывает? Тоже не факт, потому что мир большой, а мы можем видеть лишь крохотную часть его. Что-то произошло на Солнце, магнитная буря, метеорит упал, молния ударила, землетрясение случилось и младенец заговорил чудесным образом, получив в довесок знания и умения, которые не мог получить обычным образом.
– Получается, это ты рассказал Маше про корабли, пиратов, пушки из той книжки, – сделала немедленный вывод Светлана. – А я думаю, откуда она всё это знает? Решила, в садике услышала, – улыбнулась она.
– Ага, – признался я. – Сама понимаешь, скучно просто так валяться в кроватке, когда книжка под боком и читать умеешь.
– А кто-то ещё знает, что ты стал вот таким?
Смотрит придирчиво, словно ожидает вранья, но и правду услышать не очень хочет, если она будет не такой, как ожидает. Любая женщина хочет быть первой и единственной во всём, а не только в любовных делах. Так что, боюсь, моя правда тебя, мама, разочарует.
– Нина знает, – признался я. – Но тоже недавно узнала, – смягчаю я правду. – Так получилось!
– То есть совсем посторонней женщине ты признался, а родной матери побоялся сказать? – обиделась Светлана.
– Ну, её мне не так жаль, как тебя, – подсластил я пилюлю. – После того как я снова красавцем стал, няньки постоянно ко мне липли, прямо, как мухи на… мёд, – пожаловался я. – А Нина их прогнала и запретила ко мне подходить! Так что ты ей спасибо должна сказать, что она меня от них охраняла!
– И чего они к тебе привязались? – не поняла Светлана.
– Так ведь чудо, мама! Был урод и за одну ночь стал красавчиком! Вот они и решили, что, если ко мне прикоснуться, может и с ними какое чудо случится! Представляешь? Целый день лапают, трут, дёргают туда-сюда! Тебе бы такое понравилось? – вру, как сивый мерин, но эта правда лучше того, что происходило на самом деле.
– Ну, а что же ты мне не сказал? Я бы им устроила… – начинает возмущаться и тотчас осекается мама. – Ну, да, ты же боялся, – в её голосе слышу нотки понимания и сочувствия.
Уже хлеб. Нужно плавно выводить на жалость, любовь и прочие чувства, уходя от конкретики.
– Ну, да, боялся, – повинился я. – А Нине пришлось сказать спасибо за то, что защитила от этих дурочек! Тоже мне, нашли себе святые мощи, – фыркнул я.
Светлана понятливо покивала, хотя по лицу вижу, гордится своей затеей с бабкиным средством, которое, вроде как, и совершило то самое чудо. Копнуть глубже, так ведь бабкой может оказаться мой личный враг – баба Сима. Неисповедимы пути твои, Господи, а дорожки дьявола и того страннее.
– И как же нам теперь жить? Ты себя на сколько лет ощущаешь, Лёша?
Странный вопрос по отношению к ребёнку. Откуда он может такое знать, если в нём, по его словам, что-то просыпается?
– Не знаю, мам, – пришлось увильнуть от истины, – может, лет на десять, – неуверенно предположил я.
– А знаний и рассуждений на все шестьдесят, – проворчала мама.
Эх, знала бы ты, насколько близко к истине оказалась, но тьфу-тьфу, чтобы для тебя это прозвучало шуткой. Понимаю, ей сейчас приходится многое переосмыслить, иначе себя вести – мужик в доме! Опять же, возникает деликатный вопрос по Олеже – если я не вчера ночью неожиданно повзрослел, то мой «младенческий» бунт был вполне себе взрослым? Одно дело, когда мама застукала тебя с девчонкой, совсем другое, если сын застал в постели собственную мать с каким-то прощелыгой.
– Не, мам, это я просто нянек в яслях наслушался, – принизил я собственную умудрённость. – Они там такое болтают, что и не захочешь, а повзрослеешь, – хихикнул я, стараясь превратить всё в шутку.
Ага. Не угадал. Нахмурилась. Представила, о чём могут говорить бабы, считающие, что они одни и мужиков рядом нет. Ну, извините, так уж получилось. Не я выбирал, как мне жить!
– Может, спать уже ляжем? – предложил я, чувствуя неимоверную усталость.
Не стал добавлять, что день выдался насыщенным событиями, потому что для Светланы с подправленной памятью ничего особенного, кроме неожиданного визита Макара Степановича, и не произошло.
– И даже книжку не почитаем? – хитро улыбнулась мама.
Только бы Машка не подвела, а то ведь заявит, что все желающие могут спать, а она готова слушать хоть до утра.
– Завтра почитаем, – неожиданно сыграла на моей стороне сестричка.
Машка, я люблю тебя! Ты самая лучшая сестра на свете! Единственное, о чём я сейчас мечтаю, чтобы этот день, наконец, завершился! Нужно перевернуть эту страницу и жить дальше, но… понимая, что многое изменилось не где-то в мире, а в собственной семье.
Чёрная кошка в тёмной комнате
Вторник, 07.03.1961, поздний вечер, Управление КГБ по Светлогорску.
Несмотря на поздний вечер, работа в городском управлении КГБ не затихала ни на минуту. Постучав, в кабинет начальника управления целеустремлённо вошёл невысокий мужчина в простом сером костюме. Пухлая папка с бумагами, зажатая под мышкой, намекала, что предстоит долгий разговор, хотя хозяин кабинета и посетитель выглядели усталыми. Но вопрос нельзя было отложить на более удобное время, и они это прекрасно понимали. В этом учреждении вопрос усталости стоял на последнем месте, потому что на первом всегда был долг. Не будет враг терпеливо и с пониманием дожидаться, пока доблестные чекисты сытно покушают, отдохнут в комфорте, восстанавливая бодрость духа и физическое здоровье. Поэтому кровь из носу, но делай дело, а потом, может быть и на кладбище, спи смело. Юморок, скажем прямо, мрачноватый, но для чекистов вполне житейский.
Убийство нескольких человек в кабинете начальника управления внутренних дел, как и все факты, с ним связанные, было засекречено, чтобы исключить панику и не спугнуть организаторов. Сам факт скрыть не удалось, слишком значимые люди разом выпали из обоймы власти. Но подробности произошедшего охранялись всеми возможными способами, включая подписки о неразглашении от всех вольных или невольных свидетелей произошедшего. Почему-то не верилось, что круг причастных замыкается на тех, кто сейчас лежит в морге. Вопросов больше, чем ответов. Нестыковки вылезают углами из всех версий. Эксперты не могут прийти к единому мнению, а какие-то выводы уже нужно докладывать наверх.
Промедление увольнению подобно, не рядовой случай, не анекдот политический, рассказанный на кухне подвыпившим интеллигентом. Сейчас каждое их действие или бездействие в области под микроскопом рассматривают, потому что понимают, им перед Москвой ответ держать и не дело выглядеть при этом бледно и уныло. Всем нужен результат: быстрый, точный, беспощадный и многообещающий, при наличии которого можно и о серьёзном продвижении по службе помечтать.
– Товарищ полковник, разрешите доложить?
Остановившись, не доходя нескольких шагов до стола начальника, спросил майор Иванов. Вроде не тот момент, когда нужно демонстративно показывать субординацию, тем не менее, в ситуации, когда обилие фактов не позволяет сделать никаких обнадёживающих выводов, лучше перестраховаться, чётко обозначая своё место в иерархии. Ты – начальник, я – дурак! А что с дурака спрашивать? Его и наказывать грех, потому что сам Бог уже наказал при рождении. Майор Иванов не считал себя дураком, но и звёзд с неба не хватал, поэтому предпочитал быть вторым в любых раскладах. Спрашивают обычно с первых...
– Докладывайте, Сергей Валентинович… без формальностей, – устало ответил полковник. – Что у нас по существу?
– По существу… – майор, присев на стул перед столом полковника и положив папку с документами на стол, на секунду замялся, подбирая слова. – По существу, Игорь Сергеевич, происшествие не укладывается ни в одну из отработанных версий. По показаниям свидетелей стрелял один человек – Рогоза Григорий Павлович. Заместитель председателя горисполкома. Ранее в разработке не состоял. Компрометирующих материалов на него нет.
– Оружие?
– Револьвер и пистолет Макарова. На револьвере – только его отпечатки. ПМ – табельное оружие сержанта милиции.
Полковник поднял глаза.
– В городе табельное оружие на руках у милиции не держат. Или я что-то не знаю?
– Так точно. Выдаётся только под конкретную операцию. Приказов на проведение операции или переход на особое положение не обнаружено, – упредил следующий вопрос начальника майор. – Дежурный утверждает, оружие выдано по устному распоряжению полковника Нечипорука.
Пауза затянулась. Полковник разминал пальцами лоб, пытаясь сбросить вялость мыслей. Не вовремя. Как же не вовремя. Уже приказ готов о его переводе в областное управление, а тут такое. И не замять, не замести под коврик, будто ничего особенного не произошло. Первые лица города. Завалишь расследование, и выводы сделают вполне определённые. Вопрос не в отмене перевода, как бы вовсе со службы не вылететь.
– Продолжайте, Сергей Валентинович, – попросил полковник, опустив руки на стол.
Картина происшедшего зримо стояла перед внутренним взором, будто он прямо сейчас раз за разом обходил кабинет, вглядывааясь в каждую деталь, в лица покойных, в разбросанные по всему кабинету деньги. На ум приходили японские камикадзе, уничтожавшие врага, жертвуя при этом собственной жизнью. Но где японцы, а где Рогоза? Рохля, заурядный чиновник, никогда оружия в руках не державший, привыкший лишь хапать деньги, извлекая выгоду из всего, что видит. Почему он застрелился? Эта мысль не давала полковнику покоя, он считал разгадку этого факта ключевой в понимании произошедшего. Застрелить кого-то может практически каждый, а вот пустить себе пулю в лоб не каждый решится. Для такого поступка нужна недюжинная сила воли и совершенно безвыходное положение.
Да, Рогоза не мог не понимаеть, за то, что произошло в кабинете начальника ГУВД, ему светит расстрел, но ведь не прямо сейчас. Будет следствие, потом суд, затем особая тюрьма для ожидающих исполнения высшей меры. А это ведь недели, месяцы, а то и годы жизни, когда человек продолжает дышать, есть, слушать, разговаривать, то есть пусть и не в полной мере, но наслаждаться жизнью. Но Рогоза, не раздумывая ни одной лишней секунды, выполнив задуманное, тотчас пускает себе пулю в лоб, напрочь лишая следствие возможности понять первопричины произошедшей трагедии и выйти на его подельников, если таковые могли быть.
– Среди убитых два сотрудника милиции. На затылке старшины обширная гематома. У сержанта – ранение в ногу, затем контрольный в голову у обоих. Положение тел указывает на борьбу между сержантом и старшиной. Эксперты полагают, сержант пытался разоружить старшину. Есть мнение, один из них соучастник Рогозы.
Полковник чуть кивнул, сцепив пальцы.
– Соучастник. И что это нам даёт? Нужно понять причину! Мотив? За что он их всех убил?
– Мотив не установлен, – тяжело вздохнув, признался майор. – Рассматривали любые, самые абсурдные версии, не вписывается в них Рогоза, лишний он в этом пасьянсе, хотя и главное действующее лицо.
Короткая пауза повисла в кабинете.
– Личные конфликты? Карьерные амбиции?
– Проверяли. По отзывам работников горисполкома – человек слабовольный, но исполнительный. Без инициативы. Как говорят, работник хороший, но без огонька. В коллективе незаметный, всегда на втором плане. Для него и занимаемая должность считалась пределом. Версия устранения руководителя с целью занять место – маловероятна.
– Несчастная любовь? Видел фотографию жены Городца, та ещё бабёнка, мимо себя мужика не пропустит, – подкинул версию полковник.
– Думали и над таким вариантом, – признался майор. – Следователь на пару с психологом поговорили с этой самой… – майор заглянул в бумаги, – Еленой Сергеевной. Связь есть, точнее, была, но со слов психолога ничего особенного, интимные отношения без особых обязательств и ожиданий.
– Тогда что?
Нет дыма без огня, обязательно должно было что-то подтолкнуть Рогозу к этому действию. Не спонтанно оно произошло, потому что не будет человек постоянно таскать с собой заряженный револьвер. Учитывая биографию Рогозы, ему это совершенно определённо было не свойственно. Пусть и с деньгами был, но кто об этом знает? Если бы на каждого чиновника, идущего по улице с пухлым портфелем, нападали бандиты, милиция бы такой шухер подняла, что с преступностью в городе было бы покончено раз и навсегда. Эксперты утверждают, не было в его портфеле старых следов оружейной смазки, только свежие, стало быть он целенаправленно шёл убивать, чётко осознавая, как именно это будет делать. Если бы разговор шёл о выявленном шпионе, имеющем необходимую подготовку и физическую форму, тогда картинка была бы понятно. Но мелкий чиновник провинциального городка категорически не вписывался в подобный сценарий.