Княжна Гага. Любовная драма в многочисленных актах

Акт одиннадцатый. Просвеченным до края дна…

Просвеченным до края дна родниковым колодцем осталась в моей памяти окраина нашего посёлка. Мы с Суюм-эдже, как и все жители поселения, ходили сюда за водой. А иногда я прибегала к роднику одна и долго смотрела в чуть волнуемую маленьким фонтанчиком, бившем в одном из углов невысокого, расположенного в небольшой низине сруба, воду. Он взвихривал у дна песчинки, и поверхность легко колебалась под отвесными солнечными лучами. Несмотря на жару, прозрачная жидкость, если зачерпнуть её у фонтанчика, всегда была ломяще ледяной. Но зимой тем не менее вода никогда не замерзала. Не раз ставимая над родником тростниковая крыша скоро сносилась степными бурями, довольно частыми в наших краях.

На железную крышу надо было сбрасываться всем жителям, но никто не хотел брать на себя такие денежные хлопоты. Хотя мы ещё числились в колхозе, наш председатель был озабочен тем, чтобы провести на территории общую водяную артерию, на которую выделялись финансы из района, а не возиться по мелочам. Осваивая большие деньги, всегда можно было найти способ наполнить и собственный карман, без разницы хоть воду проводя, хоть канализацию. Об этом говорили по вечерам бабушка с дедушкой, не обращая на меня, играющую в углу со старой куклой, внимания. Но если приходили старики-соседи, бабушка отходила в сторонку и только подавала им, когда громко, а когда тихо беседующим, чай.

Почему я это сейчас вспомнила? Что бабушка всегда уважала «территорию» деда… Понятно, что таковы наши исконные родовые правила, как себя вести женщинам и как мужчинам. Но может и я неправильно веду себя по отношению к Вадиму? А как себя ещё вести, если он совсем не обращает на меня внимания… Значит, я ему не нужна. Вернее, нужна только для одного. Чтоб потрахаться со мной и бежать к своим картинам. Мы с ним всё больше отдаляемся друг от друга. Он к моим друзьям не хочет ездить, а я к его не могу. Кто я ему? Как он меня будет представлять им? Вот моя подстилка? Или того хуже… Написала ему после очередного ухода письмо, сегодня получила ответ, как отлуп.

«Привет! Ты до сих пор слишком импульсивно меня воспринимаешь. У меня сейчас такая полоса наступила — лёгкий депресняк. Не хочется вставать с постели. Кстати, у меня за окном сейчас форменная буря: ураганный ветер, деревья до половины гнёт к земле и хлестанул дождь. Что касается встреч, то я думаю, что мы будем встречаться тогда, когда нам это удобно и этого хочется. При чём здесь какая-то обязаловка — по пятницам и так далее? Ты до сих пор встречаешь все мои предложения в штыки, во всем видишь какой-то подвох, что бы я ни сказал, выворачиваешь отрицательной стороной. Вспомни, я сказал, что тебе идет сегодняшний прикид, ты сразу ответила, значит, все остальные были плохими. И так во всем. Легче относись к жизни. Впрочем в последнее время ты приходишь ко мне только переспать, а не ощутить жизнь вместе. Ты не предлагаешь, не договариваешься, а делишься информацией, что ты куда-то с кем-то собралась. Ходи куда хочешь, это твоя жизнь. Но тогда оставь мне возможность жить своей жизнью, когда ты не рядом со мной. Вот как-то так».

И это после того, как я измучилась, ожидая от него ответа. Ведь я написала ему свои предложения, как нам теперь встречаться, чтобы не ждать друг от друга ничего лишнего. А он мне нравоучения читает. Вот моё письмо. Что в нём неправильного?

«Добрый день, у меня есть время, решила написать тебе.

Подумала, все-таки, наверное, пора прекращать вот так импульсивно сжигать все мосты. Хлопанье дверью ни к чему хорошему не приведет. Вот обсудить совместные встречи надо бы. К сожалению, у тебя нет желания разговаривать со мной. Пыталась озвучить свои предложения (они встречаются без интереса и в обсуждение не переходят) — ты на своей волне и не желаешь меня услышать. Ты живешь своей жизнью и своими планами. У меня ведь тоже своя жизнь и свои планы. Никого из своих мужчин я с собой никогда не звала на дружеские мероприятия: мужчины приходят и уходят, а друзья и хорошие знакомые остаются. И буду я каждому объяснять, куда он делся?

Можно так решить — встречаться по пятницам для посиделок и секса и я буду знать, что этот день у меня занят. Это вполне, думаю, устроит нас. Тогда таких обид, что я тебя не приглашаю с собой куда-то, не должно быть. На мое напоминание о поездке к друзьям 16 июля, ты сказал, что в этот день ты не можешь, я и подумала, зачем навязывать кому-то свои предложения и дополнила, что иду на премьеру спектакля 7-го.

Если есть желание, можешь присоединиться.

Пригласил меня знакомый режиссер. Знаю и актрису Елену Колыхалову. Они замечательные. Шампанское для них уже в холодильнике.

Так вот, если считаешь, что мы еще притираемся друг к другу и есть недопонимание в силу того, что многие вещи просто не озвучиваются нами, можем обсудить, как мы с тобой будем дружить или не дружить.

Хорошего дня!»

Как так получилось, что мы уже устраиваем какие-то разборки друг с другом… Ещё вроде бы недавно я предложила ему помочь с организацией выставок, с продажей картин. Водила своих друзей-знакомых к нему в мастерскую, заставляла его написать резюме о себе, сделать каталог своих работ, чтобы показывать в разных инстанциях. Всё это он делал как-то неохотно, хотя и не отказывался ни от чего. Я сама отредактировала его резюме, помогла с помощью дочери создать каталог, которым он совсем не был озабочен. Хорошо, Лиза сейчас с компьютерным дизайном освоилась и щёлкает разные такие дела как семечки. И друзья мои кое-какие из его картин приглядели. Правда, пока не купили, но мысль такая у них есть.

Особенно им понравился цикл из нескольких холстов, где рассказывалось о дружбе и вражде Тэмучжина и Джамухи. Вернее, рассказывал об этом Вадим, чтобы понятней было что изображено на полотнах. Как они сначала остались жить вместе в одной орде, где заключили союз побратимства, стали андами и обменялись золотыми поясами и конями. А потом, приблизительно через год, разошлись, что-то не поделив, а скорее всего — просто устав друг от друга. Так говорил Вадим. Я гордо сказала, что художник узнаёт, что происходило в стародавние времена просто настраиваясь на эту волну и засыпая. Вадим почему-то хмуро поправил меня, что в основном он всю информацию выискивает в интернете.

Что я опять сделала не так? Вот вечно он так со мной. Но гостям его рассказы понравились. Он говорил, что многие нойоны и нукеры Джамухи после их расставания ушли к Тэмучжину, и это послужило ещё одной из причин неприязни Джамухи к побратиму. Нойоны это уже не простые воины, а князья, господа со своими людьми. Поэтому Тэмучжин начал создавать свой улус и аппарат управления ордой. Старшими в ханской ставке были поставлены его первые нукеры Боорчу и Джелмэ. А командовать войском он поручил Субэдэй-багатуру, который позже стал знаменитым полководцем при Чингисхане. К тому времени в его войсках насчитывалось 30 тысяч человек, то есть три десятитысячных тумена по тогдашним понятиям.

И вот как раз когда молодой вождь заканчивал создание своего первого улуса, пришёл со своим войском Джамуха, которому не удалось поквитаться с Тэмучжином за смерть младшего брата и прочие обиды. Пришёл и вновь победил Тэмучжина, которому не хватало пока опыта и моральных сил противостоять побратиму. Молодой хан был опечален тем, что ему пришлось опять скрываться от своего анды. И всё же мстить ему Тэмучжин не стал, а направил свои скоро вновь собранные войска против татар. Вместе с ним выступил и его пока ещё союзник Тоорил-хан. Татарам же в это время было совсем не до этих союзников. Они отбивались от пришедших на их земли воинов Цзиньского царства. Объединённые войска союзников-монголов примкнули к войскам Цзинь.

Уже по шипяще-звенящим звукам понятно, что это были китайцы. Придёт время, и Чингисхан покорит это китайское царство. А тогда они примкнули к войскам Цзинь и двинулись на татар. Идя в первых рядах, они нанесли противнику большой урон и захватили богатую добычу. Да ещё правительство царства Цзинь в награду за разгром татар присвоило степным вождям высокие титулы. Тэмучжин стал военным комиссаром, получив титул «Джаутхури», а Тоорил-хану присвоили титул князя, то есть он получил приставку «Ван», и с этого времени стал известен как Ван-хан. Тэмучжин стал вассалом Ван-хана, потому что Цзинь видела именно в нём наиболее могущественного из правителей Восточной Монголии. Тем не менее это сражение было первой большой победой будущего Сотрясателя Вселенной.

Ван-хан называл Тэмучжина своим сыном, однако их отношения были далеко не родственными. Как-то Ван-хан в одиночку, в смысле без Тэмучжина, совершил поход против меркитов, которых разбил и разграбил. Однако ничего из награбленного названному сыну Тэмучжину не досталось. Это стало одной из причин охлаждения их отношений. Но тут юному вождю представилась возможность поправить своё положение. Цзинь, разорив земли своих противников, ослабило контроль над ними. И Тэмучжин, воспользовавшись этим обстоятельством, занял восточные районы Монголии. В это время умирает глава найманского государства, и оно распадается на два улуса.

Во главе одного, на Алтае, становится Буюрук-хан, а другое, на реке Чёрный Иртыш, возглавляет Таян-хан. Тэмучжин, забыв свои обиды, зовёт Ван-хана и Джамуху, и общими силами они разбивают Буюрук-хана. Однако, когда победители возвращаются домой, путь им преграждает один из больших найманских отрядов, оставшийся во время битвы в стороне. Бой было решено провести утром, но ночью Ван-хан и Джамуха скрылись. Они сговорились, решив, что найманы покончат с Тэмучжином, а им достанется всё его растущее богатство и влияние. Однако ситуация развернулась совсем другим образом. Узнавший о бегстве союзников Тэмучжин, не вступая в сражение, уходит с поля боя.

И тут происходит совсем интересное. Вместо того, чтобы преследовать Тэмучжина, найманы бросаются вдогонку за Ван-ханом. Ещё немного и он будет наголову разбит. И тогда Ван-хан шлёт гонцов к Тэмучжину с просьбой о помощи. Тот, «забыв» о его предательстве, отправляет на помощь названому отцу своих лучших нукеров. Особенно тогда отличились Боорчу, Мухали, Борохул и Чилаун. Кстати, Борохул, завоевавший доверие молодого хана тем, что спас однажды его сыновей, позже будет назначен Тэмучжином командиром одного из четырёх его отрядов личной гвардии. А тогда под натиском нукеров найманы отступили. Обрадованный Ван-хан за своё спасение пообещал, что его улус после смерти перейдёт Тэмучжину. Однако пути их скоро опять разойдутся.

Постепенное возвышение Тэмучжина не давало покоя главам многих монгольских племён. Вскоре объединившиеся татары, тайджиуты, меркиты, ойраты, урмакцы и ещё несколько племён обратились к Джамухе, чтобы он стал их предводителем в битве против энергичного хана, и принесли ему клятву верности, возведя его на престол и присвоив ему титул гурхана. Узнавший об этом Тэмучжин снова обратился к Ван-хану, и тот сразу откликнулся, поднял своё войско и прибыл к нему. Кстати, этот титул — гурхан — носил до того глава каракитаев, возглавлявший конфедерацию добровольно объединившихся равноправных, но воинственных племён. Однако союз Ван-хана и Тэмучжина сразу охладил их пыл. До поры до времени распри были забыты.

И всё же этот союз просуществовал недолго. Спустя пару лет Ван-хан вновь воевал против Тэмучжина, причём объединившись с Джамухой. Он не хотел войны, но его уговорили собственный сын Нилха-Сангум и тот же Джамуха. Сын ненавидел Тэмучжина за то, что отец отдавал ему предпочтение перед Нилха-Сангумом и собирался даже передать ему престол. А давно затаивший ненависть к побратиму Джамуха утверждал, что Тэмучжин втайне обменивается послами с найманским Таян-ханом, чтобы напасть на них. Сражение произошло при Харахалджит-Элетах, и удача сначала была на стороне противников Тэмучжина, он нёс большие потери. Но вскоре был ранен сын Ван-хана, и кереиты покинули поле боя.

Чтобы выиграть время, Тэмучжин стал рассылать своим противникам дипломатические послания, находя поводы, чтобы рассорить и Ван-хана с Джамухой, и Нилха-Сангума с Ван-ханом. В это время ряд других, ни к кому не присоединившихся племён создали коалицию как против Тэмучжина, так и против Ван-хана. Узнав об этом, Ван-хан напал первым и разбил их, после чего начал пировать. Когда об этом донесли Тэмучжину, он принял решение застать противника врасплох. Не делая даже ночных остановок, его войско настигло кереитов и наголову их разбило. Улус кереитов перестал существовать. Ван-хан с сыном успели бежать, но натолкнулись на караул найманов, и отец погиб. А Нилха-Сангум смог сбежать, но был убит позднее уйгурами.

Оставшийся один Джамуха примкнул к найманам. Он надеялся, что или Тэмучжин падёт от рук Таян-хана, или наоборот. Иртышский хан видел в Тэмучжине единственного соперника в борьбе за власть в монгольских степях. Узнав, что найманы думают о нападении, Тэмучжин решил напасть первым. Вскоре в начале лета около 45 000 его всадников выступило в поход. Войско Таян-хана поначалу отступило, решив заманить Тэмучжина в ловушку, но потом, по настоянию сына Таян-Хана Кучлука, вступило в бой. Однако найманы были разбиты, Таян-хан погиб, а самому Кучлуку с небольшим отрядом с трудом удалось уйти на Алтай к своему дяде Буюруку. Джамуха же скрылся ещё до начала ожесточённого боя, поняв, что найманам не победить.

После поражения найманов большинство воинов Джамухи перешло на сторону победителя. А самого Джамуху выдали Тэмучжину живым его же нукеры, надеясь выслужиться и этим сохранить себе жизнь. Однако хан-победитель сказал, что предатели ему не нужны. Нукеры Джамухи были казнены. А самое удивительное, что Тэмучжин предложил своему другу-врагу полное прощение и возобновление старой дружбы. Гордый побратим отказался, сказав по преданию:

— Как в небе есть место лишь для одного солнца, так и в Монголии должен быть только один владыка.

Он попросил лишь достойной смерти. Такой считалась казнь без кровопролития. Его пожелание было удовлетворено — воины Тэмучжина сломали Джамухе хребет. Вряд ли эта казнь намного гуманнее, чем кровопролитие, когда человека разрубали на куски, но таковы были обычаи тех краёв и того времени. Пленник перед смертью попросил лишь выпить архи — крепкой молочной водки. Тэмучжин сам поднёс ему пиалу. А Джамуха, взглянув на своего побратима, помедлил, обеими руками взял пиалу будто чашу яда, опрокинул в рот — и немедленно выпил.

Акт двенадцатый. Отвесным солнечным лучом…

Отвесным солнечным лучом стоящее почти в зените светило падало на большое прямоугольное зеркало, стоящее под углом на подоконнике. И, отражаясь, высвечивало на станке последнюю вещь Каракорова. Он специально установил так зеркальную поверхность, работающую как огромный фонарь, чтобы заметить любые маленькие огрехи в начале обработки холста или в процессе написания полотна. И хотя «фонарь» срабатывал только в солнечные дни, он оставлял его на подоконнике. Свет от лампочек, каким бы он сильным ни был, не давал такого ощущения свежести и первозданности картины как свет солнца. А Вадим всегда добивался эмоционального воздействия всеми возможными способами: не только сюжетом и рисунком, но и цветом и светом.

Этому учили, так сказать, отцы-основатели. Вадим попал в студию, которой руководили два оппозиционных, если можно так сказать, друга-художника. «Мы — официальная оппозиция», — говорил один из них, объясняя своеобразие своей студии. «Надо раскрепоститься. Писать от живота», — добавлял другой. Например, Пикассо, Матисс или Ван-Гог, чьи работы уже были признаны, не интересовали их как объекты познания. Они показывали приёмы современной живописи, рассказывая об условном цвете, динамической композиции или деформации пространства и знакомили с репродукциями неизвестных тогда в Союзе Полякова, Брака, Дюфи, Клее, Сутина, Бэкона.

Серж Поляков, сын киргизского конезаводчика, эмигрировал из Москвы, где он уже начал учиться живописи, в 1918 году. Несколько лет мытарств — и через Константинополь, Софию, Белград, Вену и Берлин он добрался до Парижа, тогдашней Мекки художественного искусства. Но, прежде чем он пришёл к нефигуративной живописи, ему пришлось играть на гитаре в парижских кабаре. Однако он продолжал учиться в различных художественных школах. Знакомство с Василием Кандинским, Соней и Робером Делоне, Отто Фрейндлихом привело его к абстрактным композициям. В 1962 году его работам был отведён зал на Венецианской Биеннале. Умер он признанным художником и гражданином Франции.

Лет десять назад из Музея современного искусства Парижа пропали пять картин. Похищение стало одной из крупнейших краж произведений искусства в новом тысячелетии. Оно явно было совершено по заказу, так как продать настолько известные полотна на аукционе невозможно. Одним из пяти авторов этих холстов был Жорж Брак. Вот такое неожиданное признание мировой славы. Вряд ли такое мог предположить мальчик, происходивший из семьи ремесленников и учившийся, как его отец и дед, на маляра и декоратора. Однако пришло время, и этот мальчик стал одним из известных последователей фовизма (было в начале XX века недолго такое направление в живописи), а затем вместе с Пабло Пикассо ещё и сооснователем кубизма. Поздний Брак — это летящая птица.

Сподвижником Брака по фовизму был и Рауль Дюфи. Они познакомились в Художественной академии в Гавре, куда Рауль ходил на вечерние курсы. Днём ему, выходцу из бедной многодетной семьи, приходилось подрабатывать, чтобы обеспечить себе пропитание. Сначала Дюфи пишет в импрессионистской манере, затем, познакомившись с творчеством Анри Матисса, переходит к исповеданию фовизма. Наконец он вслед за Браком становится кубистом, пытаясь раскрыть структуру формы предмета и отобразить её на полотне. В дальнейшем художник практикует разделение цвета и рисунка, но запомнился он скорее не этим, а огромным полотном площадью в 600 квадратных метров на Парижской международной выставке.

Был в друзьях с упомянутым выше Василием Кандинским и немец Пауль Клее, художник и график, теоретик искусства и одна из крупнейших фигур европейского авангарда. Начинал он с экспрессионизма, но прошёл последовательно через увлечения конструктивизмом, кубизмом, даже примитивизмом и сюрреализмом. Как и его друг Кандинский, преподавал живопись в художественной школе в Баухаусе в Веймаре, а затем, когда школа переехала, в Дессау. После прихода к власти в Германии национал-социалистов уехал в Берн, где провёл последние годы. Его мучила тяжёлая прогрессирующая склеродермия, но он продолжал плодотворно работать. Оставаясь гражданином Германии, умер он в Швейцарии.

О Хаиме Сутине можно написать целый авантюрный роман. Это был, наверное, самый эксцентричный из всех упомянутых живописцев. Его внешнюю некрасивость скрадывала располагающая искренняя улыбка. Он родился в Белоруссии в бедной еврейской семье. Родители не хотели, чтобы он стал художником, и он убежал из дома. После рисовальной школы в Минске он едет сначала учиться в Вильно, а затем переезжает жить в Париж. Хаим так беден, что пишет картины голым, сохраняя одежду. Купленные для натюрмортов продукты он съедает сразу после того, как закончит холст. Наконец на него сваливается известность. Оккупировавшие Париж фашисты ищут его, чтобы уничтожить и художника, и его картины. Сутин болен, живёт на юге, ему нужна срочная операция. Друзья тайно, спрятав его в похоронном катафалке, везут его в Париж к хирургу, но он в пути умирает. Вот такая биография как сюжет для романа.

И наконец — Фрэнсис Бэкон, по-нашему — полный тёзка британского философа ХVI — XVII веков. Однако Бэкон 20-го столетия — английский художник-экспрессионист. Излюбленная форма в творчестве этого живописца — триптих. Он говорил: «Я вижу изображения последовательно». Успех к нему пришёл как раз после выставочного триумфа триптиха «Три этюда к фигурам у подножия распятия», когда ему было уже 35 лет. В школе он проучился всего два года и долго не мог определиться с профессией. Его отец, отставной военный, застав Френсиса однажды наряжающимся в женские одежды, выгнал того из дома. Скитаясь по случайным знакомым, он стал действительным геем. Прожив очень насыщенную всякими неоднозначными событиями жизнь, умер Бэкон в преклонном возрасте признанным художником мировой величины.

О каждом из них можно действительно написать книгу, как минимум — монографию. Но Вадим не очень увлёкся фигуративной живописью, пойдя другой стезёй. Он, быстро пройдя ученический путь, понял, что нужно слушать только себя. Даже потеряв себя на этой дороге, ты обретаешь опыт. Потеря автономности своего «я», сопровождающая иногда творческий процесс, как понял Каракоров, не означает безумия, как, впрочем, и гениальности. Это нормальный ход вещей в искусстве. И ещё он рано понял, что искусство, и живопись в частности, имеет довольно много разных функций. Кто-то живописью украшает этот мир, кто-то исправляет его, а кто-то просто пытается его понять. И каждый художник видит эту функцию по-своему.