Княжна Гага. Любовная драма в многочисленных актах

Акт седьмой. А он не думал ни о чём…

А он не думал ни о чём. Он проворачивал плечом подушку, подтыкая её угол себе под шею, чтоб она не затекала. Но как ни шурудил плечом, подушка тёртым калачом опять куда-то набок уползала, и это действие никак не помогало… Тьфу, что это? Это я во сне пишу стихи о своём сне? Или о действительности? Действительно никак не подоткну подушку под шею. Как пить-то хочется. А казалось, что я выдул только что целую литровую бутылку прозрачнейшей и вкуснейшей воды. Правда, это было в другом сне, в охотничьем. Сколько ж снов я увидел во сне? Что вообще со мной творится? Хотя ведь не в первый раз такая фантасмагория. Это всегда бывает, когда подступает время очередной вещи.

Как будто что-то во мне происходит, живя своей непонятной жизнью, но однажды внутри всё становится вдруг на свои места, и картина непонятно с чего начинает писаться. И определяет себя сама. Если, конечно, не пишешь что-нибудь вроде портрета на заказ. Тут ты на чистом профессионализме. Он тоже нужен. Это та самая начальная школа, о которой я говорил. Основы, без которых никуда. Я поэтому и не люблю самодельных примитивистов. У них, конечно, могут быть свои интересные моменты, но как правило в картину в моём понимании они не складываются. Однако тут опять вступают в действие какие-то законы судьбы (или вселенной как аналога бога?), которые как те самые «пути господни» неисповедимы. И примитивисты становятся знаменитыми, хотя никаких предпосылок к этому, казалось бы, нет.

Что-то я зарассуждался, а в окне уже ранний рассвет. Моя подруга дрыхнет без задних ног. Стоп! Это я её уже подругой назвал? Чудны дела твои, господи! Я протянул руку и потрепал её по жёстким волосам. Она как будто ждала этого, сразу придвинулась ко мне и обняла за шею. Терпеть этого не могу! Это я насчёт шеи, а не насчёт обнимашек. Я взял её за кисть и спустил руку на свою талию. Тогда она вдруг перевернулась и прижалась ко мне спиной. Да ещё прихватила мою руку, которую приложила к своему животу. Мне стало смешно, я, кажется, проснулся. Высвободив свою длань из-под её ладони, я нащупал пуговки на её блузке и стал потихоньку расстёгивать их сверху по одной. И вот уже под рукою тёплая кожа её груди и росток соска под чашечкой бюстика.

Долго возбуждать её не пришлось. Я прихватил сосок и потёр его между пальцами. Она замерла. Затем обнял ладонью грудку и вытянул из чашечки бюстгалтера. Сжал её несколько раз в своей руке. Она отмякла. Погладил по груди и стал стаскивать рукав блузки через негнущееся плечо. Она повела плечиком, и рукав соскользнул. Теперь надо было её повернуть на другой бок, лицом ко мне. Эта операция прошла безболезненно. Второй рукав высвободился ещё быстрее. На лифчике я подзастрял, никак не отстёгивались крючочки. Но и он скоро лежал в стороне. Теперь оставались брючки. Но тут эта Гага, если эта кличка действительно её имя, сама проявила инициативу.

Начала как обычно с ремня. Затем её ладошки оказались в моих трусах. Я, вернее он, был уже почти готов. Споро скинув своё тряпьё, я принялся за неё. Брючки её с расстёгнутой ширинкой, стоило ей приподнять попку, легко соскользнули сначала с её бёдер, а затем, при перемещении центра тяжести, и с ног. Она по-прежнему была без трусиков. Я приподнял маленькое тельце и поставил её на коленки, а сам примостился сзади. Она, уткнувшись лбом в подушку, достала сначала до моего дружка и, доведя его до кондиции, ввела во влагалище, а затем тут же стала массировать яички, ритмично покачиваясь со мною в такт. Я старался не торопиться, продлевая «прелюдию». Пусть и она получит удовольствие. Но надолго меня не хватило.

Почувствовав приближение оргазма, мой организм сам пришёл в неистовство, заставляя меня двигаться всё быстрее и быстрее, пока на высшей точке возбуждения я не схватил Гагу за плечи и, со всей силы вбивая пенис, прижался к её попке. Я так навалился на неё, что она рухнула вперёд, на подушки, а я упал на неё. Мы лежали, тяжело дыша, и молчали. Затем я, прижав её к себе, перевернулся с нею набок. А то ещё задавлю. Скоро моё тело охватила блаженная немотствующая неподвижность, и я не заметил, как уснул. Проснулся я от бивших мне в закрытые веки солнечных лучей. Гаги не было. Опять хотелось пить. Сползши с лежанки, я побрёл на кухню. Воду я пил, наплевав на всякие санитарные и прочие предупреждения, прямо из-под крана.

Вернувшись, я обнаружил на столике записку, нацарапанную прямо на моём эскизном ватмане, что служил временной скатертью. «Вадим, я очень рада знакомству с тобой. Мой телефон…» — далее шли цифры. Смотри-ка, она ещё надеется, что я ей позвоню. Надо работать. Надо работать! Сколько времени я потратил на этих любопытствующих. Они ещё каждый раз что-нибудь забывают у тебя, и ты не знаешь, что делать с этой вещью — то ли выбросить, то ли оставить себе или дождаться пока кто-нибудь за ней не явится. Вон, кстати, кто-то оставил у дверей свой зонтик. Ну что за люди! Даже прикасаться к нему не буду. Я прикнопил к фанерке на станке чистый ватман и сел напротив белого пространства листа. Надо вглядеться в себя. Это своего рода ритуал.

Ждём музу. Хотя муза, честно говоря, приходит только с первым мазком или карандашным наброском, а иногда и далеко не первым, а иногда и вообще не приходит. Она от тебя не зависит. А ты от неё очень. Она находится где-то на небесах. Это у меня образ такой. Как будто вокруг планеты вращается информационный поток, который включает в себя абсолютно все знания, накопленные человечеством, а также то, что ещё ждёт своего открытия. Что-то неизведанное. И ты на каком-то этапе своей духовной жизни подключаешься к этому инфопоясу, протягивается какая-то антенна, какой-то луч, упирающийся в поток, и по этому проводку тебе передаётся любая инфа, любое недостающее движение кисти, любое точное слово. А люди говорят — муза пришла.

Иногда ты даже теряешь своё я. Будто кто-то водит твоей рукой. А ты отключаешься, ты тут и тебя тут нет. Ты в каком-то экстазе. А это значит — муза пришла. Я поднёс карандаш к листу и провёл округлую линию. И движение пошло. Стало вырисовываться лицо в шлеме. Да нет, это не шлем, это такая шапка с навершием в виде конца копья. Железный шлем надевают перед боем, перед набегом, а эта шапка означает, что перед тобой знатный воин или военачальник. Он склонился в полупоклоне перед сидящим повелителем, который свирепо смотрит на своего подчинённого. А между ними стоит стройная красавица-девушка с тонкими чертами лица и длинной косой. Она что-то говорит, показывая рукой на подчинённого воина, но при этом во всей фигуре её сквозит покорность властелину.

И тут до меня дошло. Это же сюжет из продолжения моего сериального сна. Это Наяга привёл Хулан к Чингисхану, а тот, рассвирепев, готов отдать приказ о его смерти. Скоро набросок был готов. Я уже видел его в краске. И сразу достал большой холст из заготовленных мною впрок. Фанерку с прикнопленным ватманом я перенёс и приспособил повыше на столик, а на станок прикрепил натянутый холст. Стал искать первую точку для нанесения мазка. Зачин всегда важен. Да что тут думать, начну, как и карандашный набросок — с лица. Дело сразу пошло, хотя лицо не лучший вариант для начала. Многие начинают с чего попроще, чтобы подобраться к основному постепенно.

Я, как всегда в этих случаях, забыл о времени и еде. Очнулся уже вечером, да и то лишь потому, что кто-то настойчиво звонил в дверь. Глазка у меня нет, и я всегда открываю, что называется, наобум, не спрашивая кто там. В дверях стояла Гага. Она смущённо улыбалась:

— Здравствуйте, Вадим! А я зонтик у Вас забыла…

— Привет! Что это ты на Вы? Вроде же на ты уже перешли.

— Ну да… Пройти можно?

— Проходи.

Я повернулся боком, пропуская её. Она быстро прошла в мою комнату, а я задержался, думая, отпускать её или нет. За целый день напряжённой работы я имею право на личную жизнь, на расслабление, на плату, наконец, за труды. А жрать-то как охота. Я шагнул к холодильнику и распахнул дверцу. Да, тут мыши недолго повеситься. Кусок заветренного сыра, огрызок колбасы да пара яиц. Ну, и на том спасибо. Можно яичницу сварганить с колбасой. Наверное, надо и гостью накормить. Похоже, она после работы ко мне явилась. Я пошёл в комнату и увидел её застывшей перед моим свежим холстом. Ну да, это ведь её родня в каком-то смысле. Но мне надо о хлебе насущном думать.

— Гага, есть хочешь? Мне надо только за хлебом сходить. Да и вообще в холодильнике мышь повесилась.

— Не надо, Вадим. У меня всё есть.

Она скинула с плеч разноцветный кожаный рюкзачок.

— Можно?

Она спрашивала, можно ли снять со столика фанерку с эскизом. Я кивнул и переставил фанерку на пол, перенёс столик на середину комнаты. Гага раскрыла рюкзак и стала доставать из его нутра разные продукты. Тут были и хлеб, чёрный и белый, колбаса двух видов — сервелат и варёная, да ещё пара банок каких-то консервов и зелень, помидоры, огурцы. А главное — бутылка хорошей дорогой водки. Она подняла голову от рюкзака:

— Мне можно с тобой выпить?

— О чём ты говоришь, питательница! — я заворожённо наблюдал за священнодействием. Обычно тут пили за мой счёт. Если, конечно, не приносили с собой что-нибудь горячительное идущие толпой, как говорится, почитатели таланта. Но тогда всё сметалось враз, так что и мне не всегда доставалось.

— Я не писательница, я простая журналистка, — я не стал объясняться с ней по поводу моего новояза, пусть думает, что я косноязычен. Я и впрямь потерял дар нормальной речи от такого изобилия. Ну как такую женщину не любить? А тем более не трахать! Да тут даже только из чувства благодарности надо вовсю стараться. Она достала из необъятного чрева этого кожаного мешка ещё бутылку. Это было явно какое-то коллекционное вино. Гага стояла перед столиком напротив меня. Я подошёл к ней, повернул её спиной к себе, обнял, сразу положив руки на её груди, и чмокнул в жёсткие короткие волосы на макушке. Почему-то мне захотелось поцеловать её в голову как ребёнка. Большого несмышлёного ребёнка. Хотя почему несмышлёного? Я, пожалуй, потупее сейчас буду.

— Ты помоешь овощи? — она положила на снятую с полки тарелку лук с укропом и огурцы с помидорами и протянула её перед собой, предлагая мне, стоящему сзади. — А я пока всё остальное приготовлю.

Когда я вернулся из кухни, всё уже было готово. По тарелкам были красиво разложены порезанные хлеб и колбаса, даже консервы были вскрыты. Где она нашла открывашку? А впрочем, у меня же ведь всё на моих самодельных полках лежит. Но как она с её ростом увидела? Ну, а табуретки на что… Колбасно-рыбный запах распространялся дивный. Я давно уже чувствовал зверский аппетит. Ротовые рецепторы вырабатывали слюну беспрестанно. Она протянула руку:

— Давай! — и быстро нарезала в эту же тарелку помидоры и огурцы, накрошив на них сверху лук и веточки укропа. А я в это время достал и поставил на стол солонку. Я чувствовал, что сейчас захлебнусь слюной. Я не мог ждать. И почти на автомате продолжал помогать ей собирать на стол. Пока она резала овощи, я отвернул крышку на шикарной поллитре и, достав с полки две керамические «рюмашки» покрупнее, потому что мне хотелось сразу хлопнуть основательно, а ей налить как в фужер побольше вина, поставил их на столик и наполнил одну для себя. Её вино ещё надо было открыть. Я нашарил на вечной моей помощнице-полке штопор-винт с ручками и схватил её бутылку.

Первым делом надо было сорвать с обтянутой винилом горловины эту вечную канитель. Я подцепил кончиком винта нижний край, но он не поддавался, срываясь по стеклу. Я бросил штопор и схватился за нож. Тут дело пошло лучше. Отбросив ошмётки винила, я воткнул в пробку винт. Через несколько секунд пробка, чпокнув, вылетела из горлышка. Не медля ни секунды, я наклонил бутылку над второй «рюмашкой». А наполнив, поднял свою, чмокнул в щёку восточную женщину, торопливо сказал, не успев улыбнуться и превратить всё в шутку: «Гага, я тебя люблю!» — и немедленно выпил.

Акт восьмой. Она была погружена…

Она была погружена в эту картину с головой. И даже не сразу услышала, как я её окликаю: «Татьяна! Таня! Ну Танька же!», — дёрнув на последнем слове за рукав. Тут она оторвалась от полотна и повернулась ко мне, произнеся: «Он гений!»

— Кто?

— Ну художник этот, Каракоров. Вадим.

— Да, я тут посмотрела два зала, сильные картины.

— Да ты посмотри как следует на эту. «Тэмучжин похищает пленную Бортэ». Какая притягательная зовущая луна! И две тени на коне! Как будто их никто уже и никогда не сможет удержать!

Я всмотрелась в этот холст с необычной цветовой гаммой. Кажется, одни переливы чёрного, серого и тёмно-синего, но осиянные светом луны эти безликие цвета становятся какими-то подвижными, помогающими паре на скакуне. Сколько в этом экспрессии! И чем больше всматриваешься в неё, тем больше ощущаешь, что ты находишься не в тёплом зале живописной выставки, а наблюдаешь, стоя за холодным барханом, эту удивительную ночь и сказочную скачку влюблённых. Действительно, гений. Открывал выставку его автопортрет. Я ещё подумала: вот самомнение у человека! Смотрите все на меня, вот он я — самый главный здесь! А ведь ничего особенного из себя не представляет, судя по автопортрету. Далеко не красавец.

Правда, художник, оказалось, удивительный. Красок всего ничего, а столько всего сказано! Вернее, показано. Откуда у них, у живописцев этих, это всё берётся?

— Тань, а ты его автопортрет видела?

— Да я его самого видела. Он тут где-то бродит. За ним толпа ходит.

— Это в каком зале?

— Да кто ж его знает, где он сейчас.

— Пойдём поищем?

— Да давай ещё картины посмотрим. Ты вон ту видела? «Чингисхан».

Я поглядела в ту сторону, куда указывала Танька. И сразу онемела. На меня смотрел, пригибая своим взглядом меня к полу, огромный кряжистый мужик, сидящий на каком-то подобии трона. У него были синие глаза! Рыжие пряди выбивались из-под островерхого шлема. Он видел тебя насквозь своими пронзительными глазами. Ему хотелось поклониться. Пасть ниц. Ползти к его сапогам со слегка загнутыми носами. И обнять их, и остаться возле них навсегда! Я с трудом отвела взгляд. Это магия какая-то! Как он это делает? Мне хотелось его увидеть!

— Тань, пойдём поищем его.

— Что, и тебя проняло? Ну пойдём.

Он стоял, окружённый неплотной толпой, и отвечал на вопросы. Мне хотелось спросить его чего-нибудь этакое, но ничего в голову не приходило. Тут кто-то задал вопрос о новых работах. Вадим предложил поехать к нему в мастерскую и посмотреть их на месте. Почти все из этой толпы собрались ехать с ним. Мы с Танькой, естественно, тоже. В мастерской он вытаскивал с полок свои холсты и ставил их, прислоняя, к стенам. Почти все они были на тему татаро-монгольского владычества. И Чингисхан был центральной фигурой на этих полотнах. Правда, такого пронзительного и повелительного взгляда у него на них не было. Картина с выставки оказалась самой сильной, самой притягательной из них.

А теперь я пью с ним вино и могу смотреть на любой из его холстов. Тот, что стоит у него на подрамнике, неподражаем. У меня опять появилось ощущение, что я нахожусь прямо в этой огромной юрте, где Чингисхан разъярённо смотрит на склонившегося перед ним воина и объясняющую ему что-то девушку.

— Вадим, а кто эти двое?

— Это Наяга и Хулан.

Он поведал мне историю про них.

— А откуда ты всё это знаешь?

— Я это вижу во сне.

— Ну не считай, пожалуйста, меня совсем уж идиоткой…

Он хмыкнул:

— Так и знал, что не поверишь. И всё же это правда.

И он рассказал, как пришёл к написанию исторических картин. Не знаю: верить ему или нет. Может, он всё-таки держит меня за провинциальную дурочку. А Вадим, похоже, сильно выпивает. Какой-то помятый. И небритый. Так и хочется прижать его к себе и не отпускать. Он что-то говорил, я встала, подошла к нему сбоку и обняла его голову, прижав к груди. Он замолчал, а потом одной рукой, обхватив за талию, приподнял меня и поставил между колен. Мы были почти вровень друг с другом: он сидящий и я стоящая. Я потёрлась щекой об его колючую щетину. Он нежно поцеловал меня. Поднимая первый тост, он сказал, что любит меня. Хотя и тоста-то никакого не произнёс, да и про любовь сказал так… вскользь.

А я бы отдала ему всю себя. Как он сладко целуется. У меня бабочки в животе. Кажется, я могу кончить даже без полового акта. Он подхватил меня второй рукой под колени и, развернувшись, положил на постель. А сам, встав, скинул рубашку, поочерёдно вытаскивая полы из-за пояса. Расстегнув ремень, приспустил брюки, а потом, присев, стянул их, бросил на табурет и, повернувшись, нагнулся ко мне. Коснулся губами моих губ. Я совсем поплыла. А он стал расстёгивать блузку и заводить ладони под мой бюстгалтер. Какой же он всё-таки сладкий нахал! И гений! И как мне с ним хорошо! Мои соски отзывались на каждое его движение. Мне хотелось самой расстегнуть и сбросить свои брюки.

Однако это сделал он. И трусики стянул вместе с ними. Я лежала голая, как только что родившаяся. А он целовал меня лёгкими касаниями губ в ухо, потом в шею, затем в сосок одной груди, и в обратном направлении — от соска второй груди через шею в ухо. А рука его в это время прошлась по моим бёдрам и слегка раздвинула ноги. Внутренняя сторона бёдер, моя эрогенная зона, отзывалась на ласки неуёмным дрожанием. А когда он завёл пальцы в мою густую поросль и, пройдясь по клитору, провёл указательным по моим внутренним губкам, я забилась в дрожи вся. Мои руки гладили его грудь, его живот, его пах. И так хотелось поцеловать его вставший в боевую стойку член, что я тянулась развернуться к нему, а Вадим меня удерживал, прижимая головой.

Я сначала не понимала, для чего. Но потом до меня дошло. Он хотел довести меня до «точки кипения». И это ему удалось. Я уже извивалась на постели как безумная. И тут он вдруг как-то неожиданно оказался между моих ног, загнув их почти к моей голове, так что попка оказалась задранной кверху, а он, просунув руку вниз, провёл ладонью от анального отверстия до влагалища, смазав чем-то прохладным этот путь. И почти сразу я почувствовала его пенис в моём заднем проходе. Он вводил его осторожно, лёгкими толчками, но мне всё равно казалось, что это больно. Вернее, что боль наступит вот-вот, сейчас. А пока она была не сильной, а какой-то тупой. И вдруг с очередным его толчком я обнаружила, что шепчу в такт: «Не надо, не надо…» Но он не обращал внимания на мой шёпот.

Он входил всё глубже, но ритмично, так что я приспособилась к его движениям, и мне уже не было больно, даже ожидание боли прошло. В какой-то момент я вдруг почувствовала удовольствие от ощущения его «предмета». И совсем расслабилась. Особенно было приятно, когда казалось, что пенис каким-то образом достаёт до моей матки. Будто он тут и там одновременно. Я смотрела снизу на его колышащееся передо мной лицо, и не знала: прятать глаза или смотреть во все глаза. Мне было и стыдно, ведь такого со мной никогда не было и, я думала, быть не могло, и в то же время интересно: а что же чувствует он при анальном сексе? А он вдруг, будто до этого всё сдерживался, со стоном упал на меня, и его член так глубоко вошёл в меня, что мне стало действительно больно.

Он излился такой порцией своей жизнеобразующей жидкости, что казалось будто она сейчас польётся из меня наружу. Но Вадим завалился набок и завалил вместе с собой меня. Я не шевелилась, не зная, что делать. А он почти сразу засопел. Заснул. Его дружок опал и превратился в маленькую тряпочку. Я отстранилась, выпустив её из себя, и вновь прижалась спиной к Вадиму. Веки мои заволокло изнутри нежно-розовой пеленой. Всё плыло и качалось в этой лёгкой безвоздушной пене. Я и спала, и не спала. Находилась в полудрёме и видела сны. И они были странными, как и моё состояние. То это были какие-то набеги кочевников, то любовные сцены при встрече их с жёнами, а то безудержное насилие варваров.