Княжна Гага. Любовная драма в многочисленных актах

Акт девятый. В чужую жизнь…

В чужую жизнь мне заглядывать не впервой. И ни пространства, ни время не могут мне помешать. Даже исторические личности вроде Чингисхана для меня не загадка. Вот говорят, что он был жестоким и хитрым. Конечно, это правда. Но почему он стал таким? Ведь он не был таким от рождения. Он был чувствительным и любознательным мальчиком. Но после смерти отца оказался единственным защитником своей семьи. У Есугэя, его отца, было две жены. От одной, украденной у меркитов Оэлун, у Тэмучжина было три брата — Хасар, Хачиун, Тэмугэ — и сестра Темулун. А от второй, Сочихэл, ещё два брата — Бектэр и Бельгутэй. Все они, малолетние, вместе с обеими матерями оказались беззащитными перед ударами судьбы.

Как только они остались без отца-багатура, глава клана тайчиутов выгнал семью с насиженных мест. Более того — он отобрал весь принадлежащий им скот. После этого вдовы с детьми жили в полной нищете, скитаясь в степях впроголодь, питаясь кореньями и удачно пойманными дичью и рыбой. Именно тогда подрастающий Тэмучжин стал действительным главой семьи. Видя это, вождь тайчиутов Таргутай-Кирилтух, кстати, дальний родственник Тэмучжина, который объявил себя владельцем земель, принадлежащих Есугею, стал преследовать семью, надеясь уничтожить становящегося на ноги соперника.

И вот отряд Таргутая нашёл их в степи и напал на стойбище семьи Тэмучжина. Все бросились врассыпную. Юный вождь в очередном припадке паники побежал за ближайший холм, хотя это было безрассудным поступком: воины на конях легко нагнали его. К Таргутаю его привели уже в колодках. Остальные члены семьи были главе тайчиутов неинтересны. Две стянутые верёвками деревянные доски, в отверстия которых просунули шею и руки пленника, не только не давали возможности пить, о чём единственно попросил скованный, но даже прогнать надоедливую муху, севшую ему на лицо. Пришедший в себя Тэмучжин, над просьбой которого о воде только посмеялись, сверлил ненавидящим взглядом дальнего родственника, а тот думал, как бы обставить смерть соперника видимостью справедливости. Ничего не придумав, он оставил решение до следующего дня.

Мысль о воде не оставляла Тэмучжина. Недалеко было небольшое озеро, поросшее по берегам камышом. Жажда вынудила его ночью, когда все недруги дремали, сползти вниз и припасть к воде. В это время один из его охранников очнулся и заметил, что пленника нет. Он поднял тревогу, и услышавший крики Тэмучжин понял, что сейчас его будут бить насмерть. В отчаянии он бросился в камыши и затаился, периодически, когда мимо проходил кто-то из разыскивающих его, погружаясь в воду вместе с колодкой, выставив наружу только ноздри. В этот раз судьба была к нему благосклонна. В темноте бегавшие охранники не замечали его. Правда, один из них, батрак Сорган-Шира из племени сулдус, живший неподалёку, увидел прятавшегося, но не выдал его. Когда-то отец Тэмучжина спас Сорган-Ширу от верной гибели, и тот не забыл об этом.

Более того — он успокаивал Тэмучжина, несколько раз проходя мимо затаившегося в камышах пленника и делая вид, что со всеми ищет сбежавшего. Наконец охранники отдалились от озера, и Тэмучжин, выбравшись из воды, скрываясь в ночной тени барханов, побежал к недалёкому жилищу Сорган-Ширы, рассудив, что раз тот не выдал его, то и теперь спасёт от гибели. Он видел, куда ушёл Сорган. Однако батрак, испугавшись, стал прогонять беглеца. И тут за него неожиданно вступились сыновья самого Соргана, Чилаун и Чимбай, которым тот неоднократно когда-то рассказывал, как его спас Есугэй, отец Тэмучжина. Устыдившись, батрак оставил беглеца на ночь, обсудив с сыновьями, как спасать его наутро.

Утром поиски были возобновлены. Воины Таргутая не миновали и жилище батрака. Однако Тэмучжин был наспех спрятан молодёжью под кучей тряпья, на котором они как бы спали, и опасность вновь миновала его. Когда шумиха, связанная с пропажей Тэмучжина, утихла, семейство Сорган-Ширы снабдило его в путь не только кобылицей, но и оружием. Это в будущем зачлось им и было оплачено сторицей. В империи Чингисхана они были в привилегированном положении, например, Чилаун стал одним из нукеров Сотрясателя Вселенной. А тогда Тэмучжин благополучно скрылся из владений тайчиутов, нашёл свою семью и перекочевал с нею на новое место, куда преследователи уже не добрались.

Кстати, нукеры Чингисхана это, как говорится, отдельная песня. Тогда вся знать имела у себя на службе специфических воинов, которых называли нукерами. Это была, с одной стороны, личная гвардия хана, а с другой — нукеры были домашними приближёнными. В переводе с монгольского это слово означает «друг, товарищ, помощник», точно отражая смысл и значение этого явления. То есть это была и верная стража, и люди, с которыми при необходимости можно посоветоваться. Нукеров выбирали из числа самых близких и надёжных товарищей. Сначала они служили за снаряжение и содержание, за часть военной добычи, а с годами становились вассалами военачальников, получая за свою службу земельные участки вместе с крестьянами.

Одним из таких нукеров стал сын Сорган-Ширы Чилаун. Когда безвестный Тэмучжин стал полновластным Чингисханом, он стал раздавать соратникам привилегии и должности. Чилаун и его брат Чимбай получили сначала, как и все, право оставлять себе добычу после охоты и войны. А потом стали хозяевами собственных угодий. Более того — потомки Чилауна были основой династии Чобанидов, «державших», служа на высоких должностях, улус Холагу. Но мало этого — в Иранском Азербайджане ими было основано собственное государство. Дальновидный Чингисхан выбирал себе нукеров из разных племён. Самым первым его нукером стал Боорчу, с которым они были знакомы с детства.

Познакомились они при очень сложных обстоятельствах. Есугэй-багатур поручил малолетнему сыну присматривать за их табуном лошадей. Однажды лошадей увели конокрады, и Тэмучжин бросился за ними в погоню. Три дня и три ночи он шёл за ними по следу. А на третий день ему повстречался Боорчу, который тоже пас лошадей своего отца. Новый знакомый присоединился к Тэмучжину, и вместе они нашли и вернули украденный табун. С тех пор их связала крепкая дружба. И всё же Чингисхан проверял «на прочность» даже таких близких товарищей. Когда он стал в очередной раз раздавать привилегии и должности своим соратникам, он «забыл» про Боорчу.

На следующий день он послал к юрте обделённого товарища своего доверенного шпиона-соглядатая. Тот вечером вернулся к повелителю с таким рассказом. Шпион подслушал, как жена Боорчу стала упрекать Чигисхана в неблагодарности по отношению к её мужу, однако тот ответил, что служит Тэмучжину не ради благодарности, а по долгу верной дружбы, и будет ему служить при любых обстоятельствах. На следующее утро Чингисхан объявил всему войску, что Боорчу назначается командиром всех отрядов и становится правой рукой повелителя. С тех пор первый нукер Тэмучжина ходил во все походы Сотрясателя уже в качестве начальника всего войска. Кстати, наряду с Боорчу одним из первых нукеров Тэмучжина, ставших впоследствии полководцем, был Джелмэ.

Отец Джелмэ был кузнецом. Его звали Джарчиудай. Когда-то он отдал в услужение становящемуся известным Тэмучжину своего малолетнего сына. Возвышение Джелмэ тоже связано с украденным табуном. Лошадей увёл на этот раз Тайчар, младший брат тэмучжинова друга Джамухи. Это, кстати, стало ещё одним из обстоятельств, которые в будущем усложнили отношения между товарищами детства. А тогда за табуном бросился Джелмэ. И хотя Тэмучжин приказывал не конфликтовать с людьми из племени Джамухи, молодому преследователю пришлось не только драться с конокрадом, но и убить его. И хозяин не стал ругать его, а поощрил. Спустя много лет, в войне с тайчиутами, Чингисхан был ранен стрелой. Верный Джелмэ всю ночь выхаживал хана, и тот был спасён.

Почему Тэмучжин не хотел ссориться с Джамухой? Во-первых, они подружились ещё почти в подростковом возрасте, когда будущему Повелителю Вселенной было всего 11 лет. Во-вторых, его ровесник Джамуха был мальчиком знатного происхождения из племени джаджират, вождём которого он, повзрослев, стал. В-третьих, ещё в детстве Тэмучжин дважды становился андой, то есть побратимом Джамухи. Тот помог, как мы помним, новоиспечённому мужу вытащить из плена его любимую жену Бортэ. Да много в чём ещё помог. И всё же отношения их были не всегда ровными, а иногда они просто становились противниками. Кстати, такие же непростые отношения связывали Тэмучжина и с Тоорил-ханом.

Когда юный вождь только входил в силу, Тоорил уже был одним из самых могущественных тогдашних степных вождей. Глава племени кереитов был побратимом отца Тэмучжина, и после смерти Есугэя юнец обратился к нему за поддержкой, принеся тому в дар соболью шубу. Откуда взялась шуба у бедного скитальца? Это была шуба Бортэ. Она оказалась у Тэмучжина в качестве приданого его наречённой невесты. Помогла ли шуба или сильнее оказалась память о былой дружбе с отцом-багатуром, но Тоорил-хан стал помогать Тэмучжину, и силы юного вождя стали расти и укрепляться. К нему стали стекаться воины, он умножал свои владения, табуны и стада, совершая набеги на соседние племена.

Хотя мир помнит Чингисхана одним из самых жестоких правителей, он не был так кровожаден, как ему приписывается. Более того — ещё с юных лет он старался оставить в живых как можно больше человек из улуса, на который он совершал набег, чтобы привлечь воинов противника в дальнейшем к себе на службу. А беспощаден он был к тем, кто его предавал, унижал или обманывал. Тогда месть его была безграничной. Племя тех же меркитов, угнавших в плен его юную жену Бортэ, он извёл, что называется, под корень. И немало других небольших народностей стёр он с лица земли. Эти кровавые расправы становились не раз сновидениями Вадима, который «подсел» на эти «живые картинки».

Смотря эти сновидения, он растворялся в них. Становился одним из беснующихся воинов или невозмутимых на вид вождей. И в то же время как будто его второе «я» наблюдало всё происходящее откуда-то сверху, безоценочно, безэмоционально решая, кто здесь прав, а кто виноват. Но это решение абсолютно не сказывалось на его дальнейшем поведении. Оно принималось априори. Это был какой-то высший суд сомнамбулического художника. А главное — он испытывал после пробуждения что-то вроде катарсиса. Но это был не просто светлый выход из тяжёлой, мрачной ситуации. Пробуждение в таких случаях было трудным, как приход в себя после приступа болезни. Но вскоре побуждало хвататься за кисть!

В этот раз Вадим ощутил себя в теле самого Тэмучжина. У гор Гулегу, между истоком реки Сенгур и верхним течением вод Онона, он отдыхал после гонки за угнанным Тайчаром табуном. Он не догнал брата Джамухи, но этого и не потребовалось. Навстречу погоне из-за горы выехал вместе с угнанным табуном верный Джелмэ. На крупе его коня к седлу был приторочен труп младшего брата Джамухи. Они тут же решили все вместе остановиться на отдых, так как наступала ночь, и расположились на ночлег между истоком Сенгура и рекой Онон. Они коротали время у костра за рассказом Джелмэ о стычке с Тайчаром. И тут на них из ночной тьмы напали спешившиеся всадники.

Это был его друг и побратим Джамуха со своими воинами, бросившиеся вдогонку за младшим братом, но остановившиеся, заслышав голоса, за склоном горы. У журчащей воды топота их лошадей не было слышно. Разведчики Джамухи, которых он послал проверить кто там, донесли ему, что его брата больше нет, что он приторочен к седлу Джелмэ, как туша барана. Рассвирепевший побратим Тэмучжина приказал тут же своим людям спешиться и в ночной тьме как можно ближе подобраться к отдыхающим. Они вылетели из темноты, как стая степных волков, и молча стали рубить и колоть расслабленных покоем и сытным ужином воинов. Скоро всё было кончено.

Это сражение Тэмучжин проиграл. Он успел сбежать с несколькими товарищами, но навсегда запомнил, как занёс над ним, споткнувшимся, кривой кинжал один из приближённых Джамухи, которого он неоднократно видел при своём вожде. И тут как всегда вовремя оказавшийся рядом Джелмэ в прыжке отбил руку нападавшего и, вертанувшись, полоснул тому по кадыку своей саблей. Однако поверженный Вадим заметил, как бешено горели отблеском походных костров глаза ночного «гостя», и по его шее прошла перехватившая горло судорога. Он вздрогнул и пришёл в себя. Шатаясь, он прошёл на кухню, схватил жестяную кружку, стоящую на холодильнике, нахлестал в неё воды прямо из-под крана, поднёс к трясущимся губам — и немедленно выпил.

Акт десятый. И ей ключом…

…И ей ключом никак не попасть было в замочную скважину. Потыкав несколько раз железкой в фигурное отверстие, она, матерно ругнувшись, сначала прислонилась спиной к стене, а потом сползла по ней, сев на пол. Её воспалённое алкоголем сознание рисовало сцены моего «предательства». Вот я приезжаю в свою «деревню», и меня, стоя в дверях, встречает улыбающаяся розовощёкая женщина. Она бросается мне на шею, жадно целует и уводит меня в глубь бревенчатой избы. Сейчас оттуда раздадутся сладостные стоны любовных утех. И эти потенциальные стоны разрывают Гаге сердце. Наверное, так напившаяся в очередной раз по этому поводу восточная ревнивица видит мои поездки к жене.

Жену мою Надю временно парализовало почти десять лет назад после инсульта. Мы с ней уже не жили. Отчасти в этом был виноват я. Мои загулы с временными подругами и запои с постоянными дружками в близлежащих гаражах почему-то не улучшали наших семейных отношений. В конце концов я съехал в случайно арендованную у великого маэстро мастерскую и зажил практически беспутным весёлым холостяком, но тут её настиг удар. Это был апоплексический удар, и одновременно удар судьбы. После острого нарушения мозгового кровообращения приблизительно треть больных погибает в течение первых дней. К концу первого года число не переживших его достигает половины. И только пятая часть возвращается к прежней жизни.

Надя оказалась в этой пятой части. Однако никакой прежней жизни у неё уже не было. Ей нельзя было волноваться, поднимать любые тяжести, нагибаться и так далее по списку, исключающему нормальную жизнь, но включающую ежедневную горсть таблеток, на которые уходила почти вся инвалидная пенсия. Детей у нас не было, оказалось, что она не могла их иметь в силу заболевания, перенесённого в молодости, о чём я не знал до поры до времени, а когда узнал, было уже поздно. Не то чтобы поздно, просто я её очень любил и уйти, чтобы завести наследника, не мог. Начал выпивать с друзьями в своей самодельной мастерской при доме. Они стали приводить своих подруг, и мы постепенно переместились в благоустроенные для разных целей недалёкие гаражи.

В общем это и развело нас. После переезда в мастерскую я стал практически столичным жителем. Хоть мы с Надей жили практически в Москве, сразу за МКАДом, в двухэтажном кирпичном доме, москвичами мы не были. Ни по паспорту, ни по духу. При нашей барачной квартирке имелся небольшой земельный участок, часть которого я занял пристройкой под свою художественную мастерскую. Но основную его территорию занимал «огородный сад». Так я называл его потому, что помимо нескольких росших в нём плодовых деревьев там присутствовала пара-тройка грядок, которые «окучивала» Надя, а также натыканные в каждом не занятом полезной растительностью уголке кусты обожаемых моей женой разнообразных цветов.

Свободным оставался только небольшой клочок земли, на котором стоял вечный, когда-то созданный второэтажным соседом-сварщиком мангал, где мы изредка жарили шашлыки. Огородный сад был единственным преимуществом жителей первого этажа перед второэтажниками, участки которым не полагались, но зато у них имелся «живописный обзор» на вечно живую магистраль на зависть нам, нижним. С тех пор многое поменялось. Соседа-мангальщика, с которым мы когда-то коротали выходные, давно нет на этом свете. Более того, и вторые этажи много лет как уже нежилые. Правда, там до сих пор обретаются бездомные кошки и — по зимам — бомжи. А «живописный обзор» на МКАД перекрыли огромным шумоизолирующим забором. Вот такая вот смычка города с деревней.

Надю навещала раз в несколько дней недалеко жившая от неё племянница. Она приносила кое-какие продукты и помогала по хозяйству. А я раз в одну-две недели наведывался для более основательных дел. Во-первых — огородных. Надя никак не могла совсем без движения и продолжала «ползать» по участку, сажая кое-какую зелень и обрабатывая цветы. И все земляные работы мне пришлось взять на себя. Теперь во-вторых. Водоснабжение в квартире было самодельным. Когда-то мы на пару с соседом-мангальщиком «обзавелись» глубокой скважиной, куда спускался насос, качающий воду. Так как насос создавал давление, добивающее до второго этажа, можно было поставить водогрейную газовую колонку. Так у нас появилась холодная и горячая вода, как «у взрослых».

Однако всё хорошее имеет оборотную сторону. Подземная вода так просто не давалась. Каждые одну-две недели надо было менять фильтр, стоявший в подполе. Смена фильтра была не столько трудоёмким сколько муторным делом. Надо было на карачках пролезать под полом, перекрывать воду в трубах, тянущихся от скважины, сбрасывать давление специальной кнопкой, сворачивать стеклопластиковый фонарь, в котором помещался сам фильтр, вытаскивать и промывать этот фонарь и менять фильтр на новый. А потом проделывать всё в обратном порядке, снова залезая под пол: устанавливать в фонарь фильтр, прикручивать стеклопластик, открывать краны и проверять пошла ли вода.

Далеко не всегда это получалось с первого раза. Резиновый уплотнитель на фонаре, попади в него какая песчинка или слегка неровно поставь его, переставал выполнять свои функции, и из-под него начинала или сочиться, или хлестать вода. Приходилось всё снова перекрывать, раскручивать, разбирать, промывать и устанавливать уплотнитель и собирать конструкцию заново. Иногда это приходилось делать не по одному разу. А каждую весну настигала ещё одна напасть. В подземных реках начиналось что-то вроде пополнения вод разными стоками, и в нашем источнике с насосом оказывалось песочное месиво. Фильтры забивались песком почти мгновенно. Приходилось устраивать сбросы.

Это значит, что по специальной отводной трубе необходимо было каждые несколько дней откачивать это месиво на наш приквартирный участок. Другими словами, надо было снова залезать под пол, перекрывать одни краны и открывать другие, при этом заранее оставляя открытыми, с хлеставшей из них водой, краны в доме. В общем только одного этого водного «развлечения» хватало на полдня. Но этим как всегда моё посещение не ограничивалось. Находилась ещё тысяча бытовых мелочей, которые требовали моего участия. Женщина остаётся женщиной даже после инсульта. И Надя всё время находила мне занятия: там подкрутить, там подмазать, там забить и так далее. Кстати — о забить.

Я забил на многие хозяйственные нужды гораздо раньше. Дай волю женщине, и скоро ты окажешься у неё на побегушках. И мелочные какие-то поручения никогда не кончаются, съедая всё твоё время, предназначенное для творчества. И даже любящая тебя женщина будет не помогать тебе в искусстве, а уводить от него. Ей главное быт. И вместе с цветами и нарядными подушками или шторами с ней в квартиру приходит её раскидистая сеть уловок и мелких вещей. И скоро уже все полотенцесушители или нечасто используемые краны завешаны её сохнущими трусами и носками, бюстгалтерами и носовыми платками. Такова плата за женское присутствие в доме. Ну, это бы ладно, с этим можно смириться, к этому можно приспособиться. Но как смириться с тем, что главное в твоей жизни убирается на второй, а то и на десятый план…

Это было ещё одним обстоятельством в пользу того, чтобы уйти от жены в совершенно отдельную мастерскую. А теперь мне приходилось вновь заниматься этой хозяйственной рутиной. Как говорится: если не ты, то кто же. Мне было жалко Надю. Жалко нашей прежней любви, съеденной бытом и разнополым непониманием. Жалко времени, потраченного на любовные сотрясания и бытовые утрясания. Меня переполняли неисполненные мечты и неосуществлённые задумки. Я хотел свободы. И я ушёл в свободное плавание свободным художником. Денег я никогда не умел зарабатывать. Во всяком случае столько, сколько требуется женщине. А женщине их требуется тем больше, чем больше ты их приносишь. Замкнутый круг.

Теперь у меня были редкие выставки и редкие заработки, когда продавались одна-две картины. Но планку по ценам я не опускал. Я знал, чего я стою. И в карманах у меня было соответственно то густо, то пусто. Устраивать блатные знакомства и выставки по блату я не умел. Это мне претило как художнику. Это меня стесняло, не давало дышать и думать свободно. Хотя я понимал, что в современном мире всё так и делается — через блат, знакомства, имидж, рекламу, деньги. Но я знал, что настоящему таланту воля даётся сверху. Не в смысле — какого-то рода начальством, а в смысле — кем-то вроде бога. Воля творить и быть свободным. Но для этого ты должен быть чистым перед этим кем-то вроде бога. Тогда он и дарует тебе эту свободную волю.

И тогда вдруг находится у тебя какой-то почитатель, который скупает твои произведения, находится журналист, а то и целое издание, которое заинтересовывается твоим искусством, находится начальник от культуры, который зовёт тебя в разные предприятия, и так далее, и тому подобное. И когда Гага стала организовывать по своим каналам мои выставки и продажи моих картин, я решил, что это тот самый случай, когда на меня обратил своё внимание тот самый кто-то вроде бога, послав её в качестве своего представителя. Конечно, умом я понимал, что это просто участие влюблённой женщины, но мне хотелось верить, что это и божественное провидение.