Иллюзия по имени Жизнь
- -
- 100%
- +
Фантомный класс
Ты думал, что роль доиграешь до точки,Что нити порвутся и кончится срок.Но роли зубрились ещё с первой строчки –В том классе, где каждый заучен урок.Звенит – и не будит. Звенит – и опятьНас учат по кругу своё повторять.Осыпались стены, текстуры, портреты,И в раме оконной мерцает лишь тень.Мы бродим, в немую программу продеты,И боль прогоняется в тысячный день.И длится урок – до тех пор, пока в насСистема не выстрелит в заданный час.Фантомный классМерцает твой контур в оконном проёме,Стекая на парты густою смолой.Мы снова застряли в глухом водоёме,Накрытые мёртвой бетонной плитой.Пронзает сознание старый звонок,Стирая ошибки под новый виток.Сползает улыбка на школьном портрете,Из глаз вытекает казённый эфир.Мы самые страшные, лишние дети,Которых низвергнул искусственный мир.Протянешь из мрака чернильную кистьИ тихо попросишь: «Мне память очисть».Стирая с доски силуэты созданий,Мы ждём перемены в погасшей дали,В осколках остывших, облупленных зданий,Где гнилью пропитан остаток земли.На стенах, как мелом, очертится след,А завтра проснётся фальшивый рассвет.Смеёмся взахлёб и глотаем ошибки,Мы слепо смакуем фантомную боль.Сквозь мёртвую кожу сочатся улыбки,Мы снова играем привычную роль.Ошибка Системы вернётся не раз,Мы снова воскреснем в назначенный час.Гнилые текстуры сползают по стенам,Фальшивая сказка уходит ко дну.И хлорка течёт по иссечённым венам,Я снова в объятьях твоих утону.Разбитые стрелки замедлят свой такт,Система оформит положенный акт.В пустом кабинете, лишённом надежды,Мы станем основой для новых цепей.Оставив на партах пустые одежды,Мы молча утонем в чернильнице дней.И скоро Система сорвётся на крик,Стирая с картона твой выцветший лик.
Эхо на детской площадке
Звонок отзвенел – но никто не бежит,И ржавые стонут качели.И время в песочнице тихо лежит,Бессмысленно ждущее цели.И эхо дрожит.Здесь детство скроили, как рынок, в ряды,Сровняли под общую стрижку,И горка ведёт только вниз, до беды,А цепь всё взлетает под крышку.Скрипит: «Где же ты?»А я – не ребёнок. Я – только проём,Фантомная рама без края,Где время кружит, как пустой водоём,Меня самого повторяя.И пусто кругом.Эхо на детской площадкеТы даже не понял, как время ушло,Стирая случайные лица.Полжизни, как пепел, во тьме замело,И больше уже не приснится.Осталось стекло.Как странно остаться ребёнком в груди,Один на один с пустотою,А все чудеса навсегда позади,Разбитые в пыль суетою.А что впереди?То чувство, что зреет с начала начал,Становится с возрастом шире,Как будто корабль потерял свой причалВ огромном, бессмысленном мире.И ты умолчал.Как страшно за этим следить из окна –За лицами встречных прохожих,Где боль необъятна, а радость беднаИ каждый на призрак похожий.И чаша полна.Я так бы хотел перестать размышлять,Отдаться живому волненью,И снова в глазах отраженьем сиять,И сдаться на волю свеченью –И просто дышать.Чтоб чьё-то лицо было рядом всегда:В моменты падений и взлётов,Где мы – это мы, без суда и стыда,Без масок и точных расчётов.Отступит беда.Но мир запрещает подобный сюжет,И мысли сбиваются в стаю.Увидеть тебя? Или выключить свет?И кто ты – я сам уж не знаю.Стирается след.Давай растворимся на шаре земном,На этой огромной площадке.Реален ли ты в этом мороке злом?Неважно. Оставим загадки.Останемся в нём.А если ты миф, я не стану кричать,Позволю планете кружиться.Я с детства привык в тишине наблюдать,Как мимо проносятся лица.Продолжу молчать.
Чашка с отбитой ручкой
Я досмотрел их всех – мелькнувших мимо лиц.А дома – тишина, и вещи не уходят:Они стоят в упор и глаз с меня не сводят,Щербатые, в пыли, без век и без ресниц.Средь них – одна, с утра у кухонной стены,Без ручки, в синеве застывшего узора,И смотрит на меня без гнева, без укора –Лишь сколом, тонким швом с изнанки белизны.Чашка с отбитой ручкойЧетверг. Семь ровно. Щёлк. Сажусь за старый стол.Но в чайнике вода вскипеть не захотела.Я лью её в фарфор, в его сухое тело,Где много лет уже от ручки – только скол.Узор из синих роз художник не довёл:Наполовину – цвет, а дальше – надоело.Там – белое пятно, что так и уцелело,Как на листке, где штрих до края не дошёл.Её не выбросят. Вот так же и пылитсяНабросок в папке – жёлт, но целый и пустой.Беру её в ладонь. Тепло едва ли длится,Глазурь блестит, как лесть, над мутною водой.Всё гладкое здесь лжёт. Лишь скол – моя граница:Веду по ней – и кровь. Он режет, как живой.
Выключатель
Мой палец, липкий от пореза,Нашёл на стенке свой рычаг.Пластмасса – холодней железа.Мой палец, липкий от пореза,Нажмёт – и мир, как от надреза,Вздрогнет – и не уйдёт во мрак.Мой палец, липкий от пореза,Нашёл на стенке свой рычаг.ВыключательЩелчок – а свет погас не сразу:Он задержался, как слеза,Как пёс, не верящий приказу.Щелчок – а свет погас не сразу.Я разглядел, чего ни разуНе различали здесь глаза:Щелчок – а свет погас не сразу.Он задержался, как слеза.Светилось всё – уже без лампы,Ничьим, бумажным, плоским днём,Как сцена, где погасли рампы.Светилось всё – уже без лампы:Застыли вещи, словно штампыРолей, и я – в ряду одном.Светилось всё – уже без лампыНичьим, бумажным, плоским днём.Звук прибежал быстрее мракаНа долю, на один удар,Как оттиск, сбой, примета брака.Звук прибежал быстрее мрака –Ни голоса, ни даже знака,Лишь в проводах холодный жар.Звук прибежал быстрее мракаНа долю, на один удар.Я там живу – в зазоре, в долеМеж светом и его концом,Как с тем звонком когда-то в школе.Я там живу – в зазоре, в доле:Все встали – будто в общей роли,А я – на такт поздней, потом.Я там живу – в зазоре, в долеМеж светом и его концом.И даже тьма приходит позже,Чем приказал ей палец мой,В засохшей ранке, в стёртой коже.И даже тьма приходит позже.Стою во тьме – и я ведь тожеУже ничей, ещё живой…И даже тьма приходит позже,Чем приказал ей палец мой.
Дверца шкафа
Тьма. Рука скользит по стенке,Ищет свет – находит дверь.Не рычаг – скорее зверь,Что живёт в своём застенке.Как в привычной, старой сценке,Скрип раздастся – тот, поверь…Тьма. Рука скользит по стенке,Ищет свет – находит дверь.Годы – все в одном оттенке,Без надежд и без потерь.Отвори её теперь –Сквозняком лизнёт коленки.Тьма. Рука скользит по стенке.Дверца шкафаIДверца скрипнула – как встарь,Той же нотой, что звучала.Двадцать лет – одно начало,Как раскрытый вновь букварь.Нафталин, шинель, январь –Всё, что там годами спало.Дверца скрипнула – как встарь,Той же нотой, что звучала.Я и сам – дубовый ларь:Петли ржавые усталоПовторяют, как бывало,Слово, вбитое в словарь:Дверца скрипнула – как встарь.IIВешалки звенят, как кости.Пустота в пальто висит.Чей-то шарф. А рядом спитЧей-то плащ – и тень от трости.Платья – как пустые гости:Ряд безликий – и молчит.Вешалки звенят, как кости.Пустота в пальто висит.Раздвигаю их без злости:Сзади – стенка. Не сквозит.Плотная, как сам гранит,Как надгробье на погосте.Вешалки звенят, как кости.IIIНочью скрипнула сама –Той же нотой, как дыханье,Будто чьё-то ожиданье.Из неё сквозит – не тьма,Не подвал и не тюрьма –Белый холод без названья.Ночью скрипнула сама –Той же нотой, как дыханье.Я открыл. Платки, тесьма,Вешалок пустых бряцанье,А за ними – край, зиянье,Лист, где не было письма.Ночью скрипнула сама.
Пылинка в луче
Утро. БелизнаИз открытого шкафаСтала вдруг пылью.Лист, где не было письма,Рассыпался на свету.Тихо скрипнулаДверь – и вылетело в светВсё, что там спало:Нафталин, январь, шинель –Золотом на сквозняке.Пылинка в лучеЩель в занавеске.Утро вставило свой луч,Как ключ – в замочек.Комната – как шкатулка –Приоткрылась на чуть-чуть.В луче – пылинки.Ни одна не спешит вниз,К полу, к темноте:Висят дольше, чем велитЗакон из учебника.Золото – даромВ комнате, где не былоНи гроша давно.Кто его здесь рассыпал,Тот не спросит обратно.Мне на ресницуСела пылинка – и мирСтал золотистым,Мягким, как в детстве, когдаСмотришь сквозь слёзы на свет.Кот поднял лапуИ пытается пойматьСолнечный столбик.Свет – это то, что нельзяВзять, но можно потрогать.Тихо. Так тихо,Что слышно: пыль ложитсяНа подоконникМягче, чем падает снегВ сказках, что слышишь на ночь.Луч – как лестницаОт окна до половиц,И по ступенямКто-то крошечный сходитМедленно, как в полусне.Они танцуют –Без музыки, без пары,Просто от света,Как танцуют только те,Кого никто не учил.Я знаю: это –Кожа, время, старый дом,Мы – только раньше.Но пока светится луч,Мы золотые. Летим.
Глазунья
Луч сползает со стенки на стол,Золотистый, как пыль, на излёте,Он на чёрный чугун перешёлИ свернулся в желток, как в дремоте.Мне когда-то казалось смешноГоворить с ним, как с маленьким братом:«Не растёкся? Держись!» Но давноЭто слово мне снится набатом.ГлазуньяРазбиваю два ровных яйца –Сковородка шипит, оживая, –Два желтка, два живых озерцаВ белизне, как в бумаге без края.Я когда-то шептал им: «Держись!» –Полусонный, с ухмылкою франта, –Иногда, по утрам, верил в жизньИ в механику каждого кванта.Это слово я слышу везде:В батареях и в цифрах квитанций,Из-под крана, из капли в водеИ из самых верховных инстанций.А желток и не знает о том,Что он – солнце из детской тетрадки,Что под ним – чугуна чернозём,А над ним – только тень от лопатки.Он дрожит. Его держит однаНевесомая плёнка, как веко.И, наверно, не толще стена,Что от неба хранит человека.Я шепчу ему снова: «Держись!» –Но теперь не с ухмылкою франта,А как шепчет Иллюзия-Жизнь:«Продержись – хоть ещё на два кванта».А второй не сдержался – и вотРастекается, медленно тая,Как рассвет над листом восстаёт.Я смотрю, ничего не спасая.Ем глазунью. Ни чуда, ни бед.Соль да хлеб, да железная вилка.Из приёмника – утренний бред,И тепло – от плиты до затылка.А в окне – первый пух, как намёк,Что июнь – на пороге. И реетТополиный, безвесный клочок,И над детской площадкой светлеет.Разбиваю два ровных яйца –Сковородка шипит, оживая, –Два желтка, как два робких лица,В белизне, как в бумаге без края.
Тополиный снег
Доем. А за стеклом – июньский свет,И пух летит на ржавый детский двор.Мы ищем в нём чистейший, лёгкий след,Но нежность здесь удушлива, как хлор.Он – пепел сцен. Он – крошка кода. Яд,Что забивает горло всем подряд.Он режет взгляд, но мы глотаем влётСвободы привкус – сладкий, как вино,А сами в грязь врастаем в свой черёд,И пух свинцовой грязью кроет дно.Свободы нет. Есть мёртвое стекло –За ним гниём. И нам почти тепло.Тополиный снегИюнь смеётся солнечным лучом,Деревья распускают белый снег.И пух летит, не зная ни о чём,Свой начиная невесомый бег.Он кружится, как сказка наяву,Ложась на изумрудную траву.В нём есть святая, зыбкая черта,Он делает наш город чуть нежней,Как будто бы сползает суетаС измученных, ссутуленных людей.Он вьётся на ладонях ветерка,Скрывая грязь бетона и песка.Но этот снег – лишь едкая пыльца,Он лезет в горло, застилает взор.И нет у этой пытки ни конца,Как будто сверху вытряхнули сор.Летит повсюду белая чума,Сводя прохожих медленно с ума.Он забивает щели, как зола,Как тёплый пепел выгоревших дней.В нём прячется незримая игла,Что зашивает рот нам всё плотней.Смешавшись с грязью, потом и слюной,Он остаётся в луже под ногой.Так свет и мрак сплетаются в одноВ июньском танце тополиных стай.Он серебрится, падая на дно,И создаёт фальшивый светлый рай.Но этот рай удушлив и колюч,Как запертый в гортани ржавый ключ.Вся наша жизнь – такой же летний пух,Иллюзия свободы на ветру.Снаружи бел, а в сущности – он глухК тому, что будет втоптан поутру.Мы так же кружим в солнечной пурге,Чтоб сгнить потом на чьём-то сапоге.
Запах свежескошенной травы
Пух втоптан в асфальт, и по серым газонамИдёт механизм, заглушающий плач.И запах – подарок бетонным районам –Сулит нам то лето, где солнце и мяч.Но не было лета – ни в детстве, ни после:Природу давно ампутировал нож,И в сотах бетонных, как в высохшей кости,Зелёный фантом – это баг, это ложь.Мы жадно вдыхаем его, как свободу,А это – от раны идущий сигнал.И память, жестокая, лжёт нам в угодуПро лето, которого мир не видал.Запах свежескошенной травыВ бетонных дворах закипает работа,Срезают зелёную поросль ножи.Механика лета, слепая забота,И запах плывёт над асфальтом в тиши.Он кажется свежим, манящим, душистым,Напомнит о чём-то простом и живом.Под диском косилки, сверкающе-быстрым,Природа становится ровным ковром.Безмолвные стебли ложатся под леску,И брызжет их сок, как из раны, вокруг.И мы наблюдаем привычную фреску,Замкнув этот вечный, бессмысленный круг.Приятно вдыхать этот запах покорный,Идя на работу всё той же тропой,Где хаос природы, живой и проворный,Задавлен машинной, глухой тишиной.И нет здесь трагедий, и нет здесь печали,Лишь ровный, подстриженный, правильный слой.Мы всё под стандарт в этом мире сровняли,Оставив тот запах над серой землёй.Забудется запах ушедшего лета,Осядет на обувь зелёная взвесь.И кружится в космосе наша планета,Газон, что подстрижен, как задано здесь.
Запах озона и пыли
Острый запах грядущего, что не настало,Прорезает сухой аромат прошлых лет.То, что было, уйти отказалось устало,Оставляя в предчувствии медленный свет.Воздух полон искрящейся статикой бед –Катастроф, что случиться могли, да не стали.Мы вдыхаем меж прошлым и будущим след,Задыхаясь в свинцовой, глухой вертикали.В горле статика вязнет. Седеет паркет.Мироздание, пусто и трезво скрипя,Мне вгоняет под рёбра – как будто в ответ –Свой невидимый кол, не спеша, не щадя.Запах озона и пылиЗдесь воздух пропитан озоном и пылью,Здесь горло саднит, как от гари, давно,Смирившись с тяжёлой, прогорклою былью,Я молча смотрю на немое кино.Как будто бы небо готовилось к буре,Копя электричество в серой груди.Но всё замирает в бетонной фактуре,И ливня, спасителя, больше не жди.Озон отдаёт пережжённым металлом,Искрит напряжением в стёртых глазах.А пыль оседает седым покрывалом,Слоясь на забытых, пустых голосах.Вдыхать эту взвесь – как глотать батарейки,Смешав их с опилками прожитых лет.Мы – ржавые гвозди в трухлявой скамейке,Которым давно оправдания нет.И пыль забивает гортань серой ватой,Озон коротит, бьёт током по вискам.Я в комнате этой, глухой и проклятой,Сдаюсь на съедение мёртвым часам.И вдруг – по стеклу – одинокая капля,Тяжёлая, мутная – и тишина.Я замер над нею, как серая цапля, –Но больше ни капли. Одна. Лишь одна.Ни свежего ветра, ни капли спасенья,Лишь статика в лёгких и привкус свинца.Удушливый запах больного мгновенья,В котором не видно ни дна, ни конца.
Бесконечный осадок
Та капля была не одна. Через ночьПошёл он – без грома, без вспышек, без гроз,И капли – одна на другую точь-в-точь –Не смыли вчерашних, не высохших слёз.Мы верим, что утро – как чистый листок,Что каждый рассвет отмывает следы,Но в нас оседает за слоем песокИз опыта, пыли и горькой воды.Однажды он весом своим погребётИ лёгкость, и веру, и тихий свой храм.Вся жизнь – лишь стекла горьковатый налёт,Рассыпанный крошкой по чьим-то столам.Бесконечный осадокХолодные капли срываются вниз,Смывая с асфальта обрывки теней.Заплакан и чёрен промокший карнизВ потоке пустых, одинаковых дней.Он падает с неба тяжёлой стеной,В нём нет ни надрыва, в нём нет и грозы.Он просто решил оставаться со мной,Как эхо застывшей, предвечной слезы.Размыты границы остывших квартир,И капли стучат по усталым костям.В воде растворяется выцветший мир,Стекая в решётки ливнёвок и ям.Он льёт своевольно, без цели и дна,Картечью косою стуча о стекло.И правит над нами одна пелена,Скрывая всё то, что во мраке ушло.Мы молча стоим под холодной водой,Смывая с подкорки остатки имён,Накрытые тусклой небесной слюдой,И каждый под нею теперь обречён.Внутри расцветает, как плесень, печаль,Нас тянет на дно водосточный поток.Мы смотрим сквозь стёкла в размытую даль,Где смят под ногами последний цветок.Стекает по пальцам густая слезаОт старых ключей, что не вставить в замок.В потухших глазах замирает гроза,Оставив в груди ледяной островок.Мне кажется, дождь этот был здесь всегда,Размыв, как графит, очертания тел.И мы утекаем сквозь щели туда,Где стёрт человеческий скорбный предел.Под мерный аккорд остывающих струй,Что бьют по карнизам с тупой частотой,Я шлю тебе свой дождевой поцелуй,Наполненный этой сырой пустотой.И дождь никогда не прервёт свой полёт,Он стал нашей сутью, он стал нашим сном.Пока эта серая вечность идёт,Мы медленно таем за мутным окном.
Проекция
И к ночи устал этот дождь, и затих, и иссяк,И в чистом стекле отразилась ночная квартира.Фонарь за окном – как сигнал, как условленный знак,И в комнату лёг от столба перечёркнутый мрак,И тень проступила на стенах подобьем пунктира.Тот, кто растворялся под ливнем, теперь – силуэт,Проекция тела на плоскость дешёвых обоев.Я с ней говорю, как с собой, – а она мне в ответМолчит, и в молчанье её – мой вернейший портрет.И кто из нас первый – не скажет никто из обоих.ПроекцияПробился луч света сквозь толщу ночного стекла,И тень от столба проскользнула по блёклым обоям.Она неподвижно и тихо на стену легла,Лишённая веса, объёма, надежд и тепла,Сливаясь со мраком и этим домашним покоем.Ложится на бархат обоев графитный узор,Штрихуя печаль этой тёмной и строгой детали.Веду с этой тенью немой и слепой разговор,Как будто она мне читает ночной приговорИ прячет ответы за шкафом, где мы не искали.Фонарь вырезает из мрака горящий квадрат,И тень от столба разделяет окно на частицы.Смотрю на неё, опуская бессмысленный взгляд, –Простой геометрии плоский её маскарад,Где стёрты углы, растушёваны тенью границы.Она вырастает, как чёрный языческий крест,Ползёт по обоям, минуя углы и изломы,Не требуя рамы, высоких и значимых мест,Смиренно неся свой бессрочный, домашний арест,Вживаясь в мои философские сны и фантомы.Мы ищем спасенья, закрыв на задвижку окно,Пытаясь забыть эти внешние, злые морозы.И тень на обоях ложится, как на полотно,Шепча о простом: что исчезнуть нам всем суждено, –Она обнажает все наши смешные неврозы.Сижу и слежу за её равнодушной игрой,Как будто она изучает моё подсознанье.Хотел бы я слиться с холодной её пустотой,Оставшись на стенах забытой, безликой чертой,Приняв как награду своё ледяное изгнанье.Но скоро наступит разбавленный, жидкий рассвет,И тень растворится, уйдя за пределы планеты.Фонарь отключится, оставив невидимый след,И комната примет привычный, линялый свой цвет,В котором видны лишь простые, земные приметы.И только под вечер, когда за окном замолчитДыхание дня, возвращаясь в пустые просторы,Фонарь за стеклом, как бессонный, прямой монолит,Свою геометрию снова во тьме возродит,И тень поползёт через эти закрытые шторы.
Конденсат
Тень ушла на рассвете, и в наши домаПроползла по оконной замазке зима,И дыханьем подёрнулось наше окно.Я рисую на нём, как умею, себя:Два штриха да овал, торопясь, не любя, –И лицо истекает слезами на дно.КонденсатНа холодном стекле оседает туман,Отделяя от стужи наш тёплый обманВ пустоте этих тихих и медленных дней.И тепло прикасается к мёртвой черте,Замирая слезой в ледяной темноте,В свете окон соседских и тусклых огней.За окном застывает сухая зима,Погружаются в сон типовые дома,И граница миров – в толщину волоска.Наш спасительный выдох, наш внутренний светРазбивается в капли о твёрдый ответ,Где стекает по стёклам живая река.Это плачет тепло, не умея согретьТе миры, что успели во тьме омертветь,Где безмолвие правит в сквозной вышине.Наше тихое, ровное, тёплое «мы»Отступает пред ликом космической тьмыИ стекает слезами, скопившись на дне.И слезинка ползёт, как беглец, за предел,Чтоб никто в этой стуже уже не скорбел,И сочится по раме, как жалость из глаз.Но стекло остаётся стеною сплошной,Возвращая дыханье обратно домой,Запирая иллюзию в каждом из нас.Я смотрю на стекло, я касаюсь рукойЭтих слёз, что рождает наш тёплый покой,И стираю ладонью дрожащую нить.В этом жесте так много печальной любви,Что не может согреть ледники визави,Но которая всё-таки тянется жить.
Зимние хокку
Лицо на стекле –Штрих, овал – и потекло,Тянется жить вниз.За ним – первый снег.Тихо, словно кто-то стёрЛастиком небо.Зимние хоккуПервый снег. СверхуСыплется с картонных тучПыль от ластика.Качели в снегу.Цепи не скрипят всю ночь –Некому качать.Следы на снегуОт подъезда – и только.Назад – никого.Ворона сидитНа антенне – чёрный штрихПоверх белизны.Сосульки висятЗубьями по краю крыш –Кто-то скалится.Снеговик стоитВ ведре, с морковкой, с метлой.Лицо – на потом.Ёлки в окнах. СветОдинаковых гирляндВ такт у всех мигнёт.Тихо. Слышно, какСнежинка на снежинкуЛожится – вздохом.Снег на ладониНе тает. Он – не вода:Крошки бумаги.Фонарь. Под ним снегКружится, как мошкараЛетом – у лампы.Кот смотрит в окно:Синица на ветке – там,По ту сторону.К утру замелоИ мой след, и двор, и дом –Чистый лист. Как был.
Ёлочный шар
На чистый лист – штрихом небрежным –Ложится ель, и в свете нежномВстаёт игла, ещё игла,И шар из тонкого стеклаПовиснет в воздухе безбрежном.Над этим миром, неизбежным,Недорисованным и снежным,Засветит – словно жизнь светла.На чистый лист.Ёлочный шарIНа ветке шар – а в нём, как в сказке,Вся комната – вверх дном, в раскраске:Окно, гирлянда, стол и кот,И я – смешной, наоборот,С лицом огромным, словно в маске.Весь мир – в стекле, в тончайшей краске,Висит в серебряной обвязкеИ – сам себе ответ – живёт.На ветке шар.Он тоньше льда. И без опаскиВисим и мы – в одной лишь связке:И город, и небесный свод,И снег, и этот Новый год –На ниточке, на чьей-то ласке.На ветке шар.IIСнимают шар с усталой ёлки –Сухие сыплются иголки, –Его – в коробку с мишуройИ в шкаф, за дверцей, за стеной,На верхние, глухие полки,Где чьи-то старые заколки.И год не будет видно щёлки –Лишь вата, тьма и шар немой.Снимают шар.Он хрупок: тронь – и лишь осколкиДа след совка, да взмах метёлки.И ждёт, как я, в тиши ночной,Что вынут будущей зимойИ вздёрнут вновь – под смех и толки.Снимают шар.
Старый Новый год
Шар убрали в вату,Ёлку – на мороз.Но опять, к закату,Бой – и всё всерьёз.Тот же год – вторично,Тот же стол и тост.Это так привычно:Мир – змея и хвост.Старый Новый год1Телевизор. НовыйГод – а текст точь-в-точь:Повторить готовыйПроще в эту ночь.2Оливье – вчерашний,Холодец – в углу.Ритуал всегдашний:Доедай. К столу!3Сверху – песни, танцы,Топот в потолок:Пьяные засранцыУчат свой урок.4Праздник – не причина:Счёт за свет и газ.Как часы, машинаТикает на нас.5Очередь, как вечность,В кассу – как змеёй.Дышишь в бесконечностьСпин перед собой.6Послезавтра – служба:Принтер, кофе, чат.«С Новым годом!» ДружбаСорок раз подряд.7На клочке – желанье.Спичка. Пепел. Брют.Пью своё сгоранье.Сбудется? Салют.8Позвонил – гудкамиВстретил тот же звон.Мы – как в старой раме:Я и телефон.9Кот не верит в даты,Не встречает год.Сыт – и, как когда-то,Спит. И всё. Живёт.10Тень столба на шторе –Крест, как год назад,Будто в приговореРосчерк наугад.11Снег идёт по кругу,Тот же, что вчера,Словно вторит другу –Белая игра.12Бьёт. Опять двенадцать.Новый год – иной?А число – тринадцать.Старый. Тот. Родной.