Оковы Хроноса 2

Глава 13

Всё это время перед моими глазами незримо висели чертежи — их очертания словно были нарисованы в воздухе. Мои сущности, пока ещё бестелесные помощники, подсказывали, направляли, и спустя час кропотливой работы у меня в руках оказалось нечто, напоминающее оружие из одного из виденных мною миров. Невероятно упрощённое, лишённое изящества, но — действенное.

Самое удивительное открылось потом: мне не пришлось ничего подгонять или дорабатывать напильником. Мастера, трудившиеся каждый над своей деталью в полном неведении о замысле целиком, сотворили чудо. Резьба идеально совпадала, пазы плотно входили друг в друга, словно части единого живого организма. Великолепная, слаженная работа вслепую.

Наконец настал час испытаний. Оружие, которое я про себя окрестил «самострелом», покоилось у меня на коленях. Я бережно взялся за массивную медную заглушку в задней части железного корпуса, там, где к нему крепился ствол. С легким усилием отвернул её, открыв доступ в специальную камеру. Внутри, словно в гнезде, разместил два компонента: прозрачный кристалл накопитель магии и амулет «Воздушный кулак». Плотно закрутив крышку обратно, я перешёл к средней части. В круглое резьбовое отверстие, предназначенное для подачи зарядов, я аккуратно вкрутил магазин на тридцать выстрелов. Для пробы я снарядил его простыми свинцовыми шариками, размером с голубиное яйцо.

— В будущем, — подумал я, — здесь будут магические заряды, но и свинец сойдёт для первого раза.

Мы вышли в сад. Торвин держался чуть поодаль, с неподдельным любопытством поглядывая на моё творение. Его взгляд, полный тревоги и предвкушения, то и дело возвращался к странному механизму в моих руках. Дойдя до самого дальнего угла, где старая, иссохшая яблоня давно ждала своего часа под сруб, я остановился и вскинул оружие.

Приклад плотно лёг в плечо. Левая рука уверенно обхватила удлинённый корпус, правая легла на рукоять, а палец нащупал спуск. Это был не столько крючок, сколько массивная спусковая скоба, но она должна была выполнить свою работу. Теория, которую мне поведали сущности, говорила: при нажатии скоба активирует амулет «Воздушный кулак», тот создаст сжатый воздух, и свинцовый шарик, уже лежащий в стволе, с чудовищной силой вылетит в цель. Но теория — ничто без практики.

Я прицелился в широкий ствол неплодоносящей яблони.

Резкий, упругий толчок отдался в плечо, воздух резанул свист, и в тот же миг в дереве, словно по волшебству, расцвело сквозное отверстие размером с кулак. Я нажал снова. И снова. Три раза подряд, и три новые дыры зияли в коре, пробивая куски древесины. Торвин за моей спиной замер, не в силах вымолвить ни слова, лишь провожая взглядом каждое новое отверстие. Старая яблоня жалобно скрипнула, накренилась и с глухим шорохом рухнула наземь, взметнув облако сухой листвы и пыли.

Торвин перевёл взгляд с поверженного дерева на оружие в моих руках. В его глазах читался суеверный ужас, смешанный с детским восторгом.

— Барон — голос его слегка дрогнул. — А мне... мне можно попробовать?

Улыбнувшись, я протянул ему самострел. Торвин принял его с благоговением, словно величайшую драгоценность. Я коротко объяснил, куда жать и как целиться. Спустя мгновение сад огласила новая очередь свиста и глухих ударов. Торвин, забыв о своём возрасте и положении, расстрелял весь магазин с азартом мальчишки, которому подарили самую желанную игрушку. От многострадального ствола яблони остался лишь жалкий, измочаленный пенёк, утыканный свинцом. Когда последний шарик ушёл в цель, Торвин обернулся ко мне. Его глаза сияли неподдельным, чистым счастьем.

Торвин медлил. «Самострел» — чудо инженерной мысли, магически укреплённый — лежал на его широких ладонях, словно дитя, которого он никак не решался лишиться. В его глазах, обычно холодных, как северные фьорды, сейчас плескалась такая гамма чувств, что я невольно вспомнил мальчишку, у которого отнимают любимую игрушку — единственную отраду в целом свете.

— Барон, — голос его прозвучал хрипло, срываясь на полушепот, словно он все еще надеялся на чудо. — На каких условиях я могу рассчитывать владеть этим… этим чудо-оружием?

Я мысленно усмехнулся, не выдав эмоций ни единой черточкой лица. В тишине сада слышался только стрекот сверчков в траве да задумчивый шелест яблоневых крон наверху.

— Всё просто, — ответил я, делая шаг вперед. — Мне нужна клятва. Вассального подчинения. Та же, что дал мне твой боец, Ларсен. Тот, которого я отправил на обучение в серые земли.

Торвин сжал оружие крепче, костяшки пальцев побелели.

— Скажу честно, лейтенант. Ты и твои бойцы мне полностью подходите. Я готов принять вас в клан. Решай.

Северянин замер статуей. Прошло пять долгих секунд, десять. В его голове явно шла борьба между гордостью свободного воина и открывающимися перспективами. Наконец, он выдохнул, шумно, словно после тяжелого удара, и его плечи, наконец, расслабились.

— Согласен, — отчеканил он, глядя мне прямо в глаза. — Давай свиток. Я прочту.

Я запустил руку в пространственную сумку и извлек тяжелый пергамент с магической печатью. Торвин развернул его прямо на прикладе арбалета. Его глаза, цепкие и въедливые, бегали по строкам, впитывая каждый пункт.

— Мне это подходит, — кивнул он наконец, и в его тоне проскользнуло неожиданное облегчение.

Голос его, когда он начал читать клятву, звучал ровно, как гул колокола. А когда последнее слово слетело с его губ, случилось то, что всегда завораживает меня в этом мире: пергамент вспыхнул не огнем, а россыпью серебряных искр, рассыпался прахом и исчез, скрепив договор высшей магией.

Торвин опустился на одно колено.

— Мой Лорд, — начал он, и в глазах была лишь сталь и преданность. — Мои люди… они тоже хотят вступить в твой клан. Мы давно всё обсудили. И поняли: лучшего лидера нам не найти.

Уже через час в моём кабинете, освещенном жарким пламенем камина, четверо суровых северян один за другим повторяли ритуал.

— Завтра снимаемся с лагеря. Сначала опросим старост, потом держим путь на Лидвуд, — мой второй город — объявил я северянам. — Полагаю, там нас ждет та же картина, что и здесь. Однако довольно о делах. После позднего обеда предлагаю устроить ходовые испытания моей новой повозки.

Я решительно откинул тяжелый полог шатра и вошёл внутрь в сопровождении пятерки северян. Перед нами возвышалась уже готовая платформа, а рядом, словно каменные изваяния, безмолвно застыли големы-строители. Беглый взгляд подтвердил: работа выполнена точно по моим чертежам. Довольно хмыкнув, я обошел конструкцию кругом, затем забрался внутрь и жестом пригласил северян занять места.

Я прошел вперед и сел в деревянное кресло с высокой спинкой. Сиденье оказалось не самым удачным: спереди обзор оставлял желать лучшего, а по бокам не было вообще никакого.

— Надо будет доработать, — отметил я про себя. Убедившись, что все бойцы на местах, я плавно поднял платформу в воздух — на метр от земли — и начал движение.

Как только мы вылетели на открытое пространство, к широкой cадовой дорожке, я дал небольшое ускорение. Меня вдавило в спинку кресла. Триста метров до главного здания усадьбы мы преодолели где-то за двадцать секунд. Резко затормозив прямо перед парадными ступенями, я опустил платформу и первым ступил на старую брусчатку.

Северяне, все как один, замерли в немом восторге. А когда платформа коснулась земли, они гурьбой повалили наружу, жадно глотая свежий воздух и переглядываясь с таким видом, будто стали свидетелями настоящего чуда. Судя по их благоговейным взглядам, мой авторитет только что взлетел на головокружительную высоту.

— Ну а теперь — полевое испытание, — изрёк я и жестом подозвал управляющего. Тот всё ещё стоял столбом, разинув рот в немом оцепенении, где страх мешался с благоговейным изумлением. — Нам нужна самая большая крытая повозка, — распорядился я. — Механизм следует погрузить и тщательно укрыть от любопытных глаз.

Приказ был исполнен с поразительной скоростью: менее чем через полчаса гружёный фургон уже покидал пределы города, унося наше детище. Сопровождал меня отряд северян — людей, преданных и суровых, как скалы их родины. Светило клонилось к закату, оставляя нам в распоряжение около трёх часов светового дня. По моим прикидкам, этого времени должно было хватить.

Определить длительность хода маголёта в тот вечер не удалось. Более того, над местами, где располагались катушки с накопителями маны, вспыхнули полуметровые лучи чистой энергии, отчетливо видимые в истинном зрении. Это открытие перевернуло все представления: контуры не потребляли энергию, а, напротив, черпали ее из самого мира, пропитанного магическими волнами. Они превратились в неиссякаемые источники силы, и проблема дорогостоящей подзарядки кристаллов маны была решена раз и навсегда.

К северным воротам мы прибыли с небольшим опозданием. Ещё издали я заметил, что просторная площадь перед ними оцеплена плотным кольцом наёмников. Внутри живого кольца, прижимаясь друг к другу, стояла разномастная толпа орков — их удерживали, не давая выйти из города. В воздухе висело напряжение, которое, казалось, можно было резать ножом. Все чего-то ждали. Все ждали меня.

Спешившись, я двинулся сквозь расступившийся строй. Сапоги гулко стучали по булыжнику мостовой. Оказавшись в центре, я встретился взглядом с орками, полным мрачной решимости. Мой взгляд выхватил из толпы фигуру шамана. Я сделал короткий, властный жест рукой, подзывая его.

Шаман, сопровождаемый двумя новыми телохранителями, которые нервно сжимали рукояти топоров, отделился от соплеменников. Он приблизился ко мне, и, к моему тайному удовлетворению, сделал то, чего от него никто не ожидал. Он не просто поклонился — он согнулся в низком, церемониальном поклоне, сложив руки на груди. По толпе орков прокатился изумленный ропот: их духовный лидер, шаман, кланялся хуману, как своему господину.

— Я всё сделаю так, как вы мне приказали, барон, — произнёс он, не поднимая головы. Голос его был тих, но отчётлив в повисшей тишине. Выпрямившись, он бросил быстрый взгляд на ворота, а затем снова на меня, вложив в свои слова всю доступную ему покорность: — Позвольте мне и моим людям выйти из города.

В тот момент, когда я уже собирался отдать приказ о выступлении орков, как толпа расступилась. Могучий воин, оттеснив своих соплеменников, встал плечом к плечу с шаманом и, впившись в меня взглядом, полным лютой ненависти, проревел:

— Это перед кем же ты спину гнешь, уважаемый? — В его голосе звучала презрительная насмешка. — Да я этого щенка одним пальцем раздавлю!

Я не стал дослушивать его угрозы. Ледяной туман, вырвавшийся из кончиков моих пальцев, мгновенно окутал воина, сковав его движения, будто невидимыми цепями из инея. В тот же миг тонкая магия псиона проникла в его сознание: она не атаковала, а мягко выстудила бушующую злобу, заменив её волной беззаботного веселья. Перемена произошла почти мгновенно — перед нами больше не стоял разъярённый орк, а стоял добродушный менестрель с рассеянным взглядом.

— Заберите его, — я указал рукой на преображённого воина, обращаясь к подоспевшим наёмникам. — И купите ему лютню. Не скупитесь — теперь это его единственное оружие. Через час чары ослабнут, и он придёт в себя. А теперь — бывайте.

Наемники мигом освободили проход, и молчаливая толпа орков, явно обрадованная такому исходу, хлынула прочь из города.

За воротами города орки нехотя строились в походную колонну. Кони, чуя настроение всадников, зло косили глазом и грызли удила, но хозяева лишь угрюмо прятали взгляды. Стыд и недоумение густой тучей висели над отрядом. Ещё бы: они уходили из небольшого городишки, не взяв даже пригоршни трофеев, да что там трофеев их с позором выгнали.

К шаману, что задумчиво сидел на своей худой старой кобыле, подъехал молодой орк в богатом, сверкающем новизной доспехе. Чеканные пластины сияли даже в тусклом свете уходящего солнца, выдавая в парне сына вождя, ещё не нюхавшего настоящей битвы.

— Уважаемый, Тарган — голос орка звенел от сдерживаемого гнева, — что с вами произошло? Почему вы так себя вели? Мне, нам всем было стыдно! Наши воины могли бы раскатать этот городишко в щепки за час! Почему не поступило приказов?

Шаман медленно повернул голову, и его старые, мудрые глаза с жалостью посмотрели на юнца.

— Ты ещё молод, Гррых — проскрипел шаман, поправляя посох. — Думаешь, я спину гнул и кланялся хуману? Барону? Глупый. Я кланялся могущественному колдуну. Это даже не маг. Это нечто иное. Нам не просто повезло, что он дал нам уйти из города. Нам чудовищно повезло. Он мог бы сделать с нами всё, что угодно. Превратить в рабов, в слизняков… или, — шаман поморщился, — сделать из нас бродячих лицедеев.

— Лицедеев? — не понял Гррых, но шаман уже махнул рукой.

— Не перебивай. Самое главное не это. Самое главное, что я теперь скажу твоему отцу, нашему вождю. Ведь его сын, твой старший брат…

Шаман замолчал и уставился в горизонт, будто пытаясь найти там ответ.

— Так что не так с братом? — Гррых осадил коня, чувствуя, как холодок пробежал по спине под дорогими доспехами.

— Ну… как тебе сказать, — шаман замялся, нервно теребя бороду. — Он уже немножко стал не тем, кем был до похода в этот город.

— Барон сотворил с ним такое...

— Превратил его в бабу?! — изумлённо выдохнул Гррых, представив своего здоровенного брата с косичками и прочими женскими штучками.

Шаман сочувствующе посмотрел на него и тяжело вздохнул:

— Уж лучше бы в бабу.

Молодой орк не выдержал. Глаза его налились кровью, а рука непроизвольно схватилась за топор.

— Да не томи ты, старый! Что с моим братом?!

— Твой брат… — шаман обречённо опустил плечи, — теперь не воин. Он… менестрель.

Повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом сёдел да фырканьем лошадей. Гррых замер, переваривая услышанное. Слово «менестрель» никак не укладывалось в его голове, где обитали лишь «враг», «добыча» и «брага».

— Да лучше бы его сделали бабой! — наконец выдохнул он, и в голосе его звучала такая искренняя мука, будто он лишился всего на свете. — От бабы хоть какой-то толк есть!

Он схватился за голову, доспехи жалобно звякнули.

— Клянусь бездной, лучше бы бабой! Или собакой! Или жабой! Но менестрель?! Этих… которые с дудочками и стишками?

Шаман молча кивнул, подтверждая самый страшный диагноз.

— Отрыжка дохлого осла, — выругался шаман, но тут же его старый ум заработал в практическом русле. — Ладно, что уж теперь. Думать надо, что делать. Может, подождём, пока замёрзнет? Или, — шаман понизил голос до заговорщического шёпота, — может, прикопаем его, где по-тихому, пока он не пришёл в себя, скажем вождю, что героически погиб в бою с тем колдуном? Так и честь семьи спасём, и слушать не придётся, как он… поёт.

Гррых испуганно отшатнулся.

— Я этого не слышал!

— А я этого не говорил, — покладисто согласился шаман. — Тебе показалось.

— Где он? — спросил молодой орк, с ужасом оглядываясь на колонну.

Шаман махнул рукой в хвост отряда, туда, где раздавались странные, заунывные звуки, подозрительно похожие на перебор струн.

Гррых прищурился и действительно разглядел вдали брата. Огромный орк в боевой броне сидел на лошади, но в лапах вместо топора держал какую-то деревянную штуковину с натянутыми жилами и, судя по всему, что-то напевал. Другие воины шарахались от него, как от чумного.

— Может, барон ошибся? — с надрывом, спросил Гррых. — Может, он сделал его просто… ну, не знаю… немым? Или глупым?

— Подождём, — философски заметил шаман, трогая поводья. — Вдруг и вправду ошибся. А пока… я тебе ничего не говорил.

И старый шаман, пряча в бороде ехидную усмешку, направил лошадь прочь, оставив Гррыха наедине с мыслью о том, что теперь на вечерних семейных посиделках вместо рассказов о славных битвах им, возможно, придётся слушать баллады о несчастной любви.

Ночная степь дышала прохладой и полынью. Отряд орков, устало гремя доспехами, возвращался в земли клана после позорного изгнания из города. Луна серебрила ковыль, и где-то далеко, вторя мерному топоту копыт, выли степные шакалы. Вдруг тишину ночи разорвал звук, похожий на вой раненого вепря.

К шаману, сияя счастливой улыбкой, подъехал старший брат Гррыха. В своих ручищах он бережно, словно новорождённого детёныша, держал нечто странное. Это был примитивный степной инструмент: грубо выдолбленный деревянный корпус с растрескавшейся декой, и длинным грифом, на котором вместо струн были натянуты две жилы неизвестного происхождения.

— Какая прекрасная ночь! — провозгласил он, закатывая глаза к звёздам. — Я чувствую! Я сейчас напишу балладу! И назову её... «Тёмная ночь»! У меня даже появились первые строки вот послушайте!

Тёмная ночь, только стрелы свистят по степи

Только кони бегут по траве, тускло звёзды сияют….

Гррых, ехавший впереди, медленно повернул голову к шаману, сидевшему на своей старой кляче. Орки обменялись взглядами, полными той глубокой, вселенской тоски, когда понимаешь, что боги тебя оставили. Шаман, позвякивая амулетами из костей, схватился за сердце и глухо застонал:

— О, святые духи предков… За что нам такое наказание? Ещё и на ночь глядя…

— Какой позор, — прошептал кто-то из отряда, пряча лицо в гриве скакуна.

Гррых сплюнул, перекосившись от отвращения, и мрачно процедил сквозь клыки:

— Гррум, брат. Где твой боевой топор? Тот, двуручный, заговорённый, которым ты в прошлой сече двоих гоблинов одним махом зарубил?

— А-а-а, — орк с инструментом беззаботно отмахнулся свободной рукой, — обменял я его на эту красоту!

Гррых осёкся. Ему показалось, что степь перестала дышать. Даже шакалы, и те замолкли, потрясённые услышанным.

— Ты… Обменял боевой топор, доставшийся нам от прадеда, который выкован из небесного железа, на это… это… — Гррых ткнул пальцем в сторону инструмента, подбирая слово, но, не найдя достаточно крепкого ругательства, просто зарычал.

— Ага! — радостно подтвердил брат, не замечая наливающихся кровью глаз сородичей. — Тот болван, наш походный конюх, которому я его отдал, явно продешевил! Представляешь, он думал, что топор стоит дороже какого-то «бренчащего ведра», как он его назвал. Ха! Он просто не понимает истинного искусства! — И орк счастливо рассмеялся, прижимая инструмент к груди, словно драгоценность. — Теперь я смогу писать свои баллады и исполнять их всем на радость!

В наступившей мёртвой тишине было слышно, как у шамана дёргается глаз, а несколько молодых орков с брезгливыми мордами остановили лошадей чтобы пропустить вперёд своего бывшего командира. Гррых же молча уставился в звёздное небо, моля духов о том, чтобы это оказался просто кошмарный сон после какой бывает после некачественной браги.

Глава 14

Утром, в сопровождении северян, я неторопливо направился к зданию ратуши. Несмотря на ранний час, площадь уже была заполнена народом. Здесь расположились наёмники, а чуть поодаль, судя по их настороженным и сосредоточенным лицам, стояли деревенские старосты в ожидании новостей.

Особняком держался мужчина средних лет, одетый в добротную одежду, какую обычно носят служащие ратуши. Он заметно нервничал, то и дело поправляя воротник и бросая тревожные взгляды в сторону городских ворот. Рядом с ним находился тот самый наёмник, которому я вчера поручил ответственное задание — освободить помощника бургомистра из тюрьмы.

Следующие два часа я провёл в тяжёлой, вязкой беседе со старостами. Из пятнадцати человек, которых ожидали к этому часу, явилось лишь двенадцать. Трое, каким-то образом пронюхав о внезапной проверке, предпочли скрыться, бросив свои семьи в деревнях на произвол судьбы. К полудню, после первых же расспросов, из двенадцати на месте осталось всего восемь. Те, кто не выдержал самого поверхностного испытания и чьи руки оказались нечисты на совесть, были немедленно отправлены обратно в свои деревни искупать вину физическим трудом — кому выпало пасти деревенское стадо, кому обтёсывать камни для церковной ограды, в зависимости от того, к какому ремеслу они были хоть сколько-нибудь пригодны.

Закончив с этой частью, я велел звать людей нового бургомистра. Сначала я говорил с его подчинёнными и лишь после этого в комнату пригласил, Колса Олдена. Беседа протекала трудно, пришлось уволить почти половину состава его канцелярии прямо на месте. Закончив, я дал бургомистру Олдену последнее указание: набрать недостающих служащих под его личную ответственность, пообещав, что спрос за каждого нового человека будет таким же строгим, как и за старых.

Уладив последние дела в ратуше, я вышел на крыльцо. Площадь гудела, словно разворошенный улей. Мое появление подействовало лучше любого колокола: толпа притихла. Я властно поднял руку, и тишина стала полной.

— Жители славного города! — мои слова разнеслись в напряженном воздухе. — С сегодняшнего дня у вас новый бургомистр.

Я жестом фокусника указал на Колса Олдена, и площадь взорвалась радостными криками.

— Налоги, — продолжил я, когда внимание снова вернулось ко мне, — будут снижены до уровня трехлетней давности. И, пожалуй, самое главное: орков больше в городе нет. Им у нас не приглянулось, и они решили вернуться в родные степи.

Секундная пауза сменилась взрывом радостного смеха и одобрительных выкриков — моя шутка пришлась горожанам по душе. Дав толпе немного выпустить пар, я снова поднял руку, призывая к порядку.

— А теперь прошу вас освободить площадь и заняться своими делами. День, как говорится, к обеду.