- -
- 100%
- +
- Когда топором на куски рублена. Уже соленой.
- Браконьеры чертовы… - ворчал Демин, - угостишь может когда, а, Варвара?
- Обязательно, - пообещала я, решая, что ладно... смысл на него злиться, если там нервы? У всех нас на фиг нервы! Не железные. Буду уходить в декрет, накрою им стол по-поморски: с семгой «по богатому», рыбными шанежками, зубаткой домашнего копчения, печеной картошкой...
А дальше Олежка врубил «Ленинград» - про обезьянку и оспу. На фразе «ходят бабы с недо…бом» пристально смотрел мне в глаза.
Ну что?.. Демин есть Демин, горбатого могила исправит. Зато немного отлегло у всех, отпустило.
Чахлую Юльку ставили потом в смену с мужчинами, студентами меда, мне давали кого придется, но заведующий лично вручил перцовый баллончик, как средство, разрешенное при самообороне.
Шутки шутками, но свой план мы потихоньку воплощали в жизнь – у Людмилы Ерохиной, которая находилась в процессе развода и нашла уже себе съемное жилье, имелись хорошие связи в Центре ЭКО. Обследовав Юльку, она решила, что с ее проблемой лучше действовать наверняка. Она же решила вопрос с квотой - платная процедура больно била по карману, а еще нужно будет оплатить донорский материал и хранение яйцеклеток, которые не пойдут в работу - на всякий пожарный. Вдруг с первого раза не выйдет, а после криокамеры шансы будто даже повышаются.
Будущего папу мы выбирали вместе.
- Блондин и с вышкой обязательно - это все, - разом прекратила она почти часовое наше мучение.
- Это все?! – потрясенно повторила я.
- И правильно, - согласилась с Юлькой репродуктолог, - остальные бонусы идут пакетом. А что еще, вы считаете, может быть важно?
- Рост? – вырвалось у меня, - насколько трудно будет подобрать потом для меня донора с хорошим ростом?
- И насколько хорошим? – окинула она меня взглядом.
- Максимально из имеющегося.
- Крупный плод, это дополнительные сложности в родах, - не согласилась врач, - многие женщины просят хороший рост, но вы же понимаете… Но для вас… почему и нет? Только в нашей базе нет такого уж… материала, придется делать запрос.
- Сделайте пожалуйста, - встрепенулась я, - время ждет, я планирую через год-полтора – не раньше.
- Если найдется сразу, за хранение в криобанке придется вносить плату ежемесячно, как за «бронь». Вы готовы? Хорошо, оформим заказ… а Людочке передайте… вот тут от меня, - завозилась она, доставая из-под стола поллитровую баночку с крохотными грибочками внутри: - Здесь маринованные опятки. Не знаю, чем еще поддержать ее и порадовать, а их она любит.
Мы еще поговорили, обсудив дату забора яйцеклеток и переноса эмбриона. Юльке вручили препараты и схему их применения. И будто все происходило так, как и должно, но было мне как-то… печально, что ли? Потому что не встретятся никогда два человека и не узнают друг друга. А ребенок родится не из-за легкомыслия или неосторожности... и не подарком большой любви, а по нашему с Юлькой четкому, почти мужскому плану.
Возвращались домой, наблюдая новый снегопад за окнами автобуса - потеплело до минус десяти. И мне вдруг ужасно захотелось пройтись и продышаться. Даже если одной. Юлька опять уезжала и не первый раз уже звала меня с собой, но как-то... не хотелось. Я все откладывала знакомство с ее мамой.
Прогулки пешком я любила, но решалась на них не так часто. Все же скромная фобия – нежелание чужих взглядов, похоже имелась. И все-таки такими вот тихими зимними днями, но чаще летом или ранней осенью, когда скупой на краски север буквально полыхает ими… напялив наушники, я выползала на прогулки по Архангельску.
Обратно возвращалась буквально без ног и как бы это назвать... в очередной раз примирившись с личной действительностью.
В одиночестве тоже ведь есть своя прелесть и даже роскошь – это я и сейчас признаю. Никто тебя не дергает, не требует внимания и не давит на психику своим плохим настроением. И можно сколько хочешь слушать музыку, читать книги, бродить весь день…
Архангельск всегда был хорош для меня – на первый взгляд не особо впечатляющий, как-то частями благоустроенный…
Просто нужно его узнать и почувствовать - неспеша и душой. Соломбалу с ее деревянными тротуарами и трогательную в своей незавершенности пешеходную Чумбаровку, с фасадов которой ужасно хочется содрать всю наружную рекламу. А еще убрать совершенно не подходящие по стилю лавочки и пластиковую вагонку с отдельных домов. Улица с памятниками деревянного зодчества, которые перенесли сюда из старого деревянного Архангельска, могла быть чудесной.
Могла бы...
Мне всегда казалось, что этому городу не хватает хозяйки. Не хорошего мэра, а именно женской руки и глаза, чтобы обустроить его уютно и по-женски правильно.
Но со всеми его недостатками, для меня это город в котором приятно находиться. Может и нет здесь пятизвездочных отелей и мишленовских ресторанов, зато есть приветливые люди и существует свой ритуал кофепития с черным мезенским пряником вприкуску. Именно поморы первыми в России распробовали кофе, который привозили заморские купцы.
Есть места с чудными видами на Двину и те, где кормят ржаным рыбником и калитками с разными начинками, кулебякой и поморским кёжем – горячим ягодным киселем. Есть Потешный двор и Ломоносовский парк, красивые скверы. Пускай это мелочи, но они кусочки чего-то большего – настроения, истории, атмосферы.
Мечтала ли я во время своих прогулок о встрече? Такой... нечаянной, вдруг. Спешила ли каждый раз, скажем так, навстречу своей любви? Было дело - каюсь, но только в самом начале.
Выносило меня из дому под угаром... впечатлением от сна и несла я себя тогда, как красавица Марфа. Не специально бегала искать знакомств - Боже упаси! Убивала ноги безо всякого умысла и планов. Просто несло куда-то, хотелось чего-то... вырваться из постоянного и привычного? Новых впечатлений? И Архангельск давал мне их - менялись времена года, виды, пейзажи, запахи... А со временем я еще и большие наушники купила, и собрала плейлист часа на три.
И, наверное, уже не представляла себе – что такого должно случиться, чтобы меня не замутило от чужих слюней?
Целоваться до одури мечтают в шестнадцать, в двадцать шесть мозг уже контролирует инстинкты, и ты уже взрослый человек, определившийся с желаниями и вкусами… расставила вешки, так сказать. И сама теперь за них – ни ногой.
Мне казалось - влюбиться без ума теперь не получится, если бы и хотелось - какой-то из сторожков да сработает. То, например, как сложилось у тридцатилетней Юльки… или сорокалетней Ерохиной. Столько лет и насмарку! Может мне еще и везло.
А еще я отлично понимала, что с каждым годом шансы даже не найти, а принять возле себя другого человека будут стремиться к нулю. Но и в одиночестве трагедии я не видела. Настоящие наблюдала на работе, так что и цену тому, что имею, знала. А тут еще у меня Юлька появилась и наши с ней планы.
Глава 6
Если не принимать во внимание белизну пластиковых окошек и разноцветье крыш из металлочерепицы кое-где, то прибрежные поморские деревни и сейчас выглядят не очень…
Те же темные бревна срубов – для сохранности дерево обрабатывали кипящим нерпичьим жиром и вначале он придавал бревнам приятный желтый цвет, но со временем темнел и сильно.
И огородики возле домов до сих пор так же чисто условно обносят жердями, только чтобы не вошла лошадь или корова. Сплошной забор не ставили ни тогда, ни сейчас - снесет ветрами. А жилье прямо на берегу ставилось и ради них тоже, чтобы сдували комаров и гнус. Особенно мерзок гнус – мелкая мошка, но и густые комариные тучи та еще беда. А звук какой при этом! Под мощной линией ЛЭП такой же гул – мерный и неотвратимый.
Кроме того, деревни выглядят непривычно лысыми на взгляд жителя отдаленных от моря населенных пунктов – по той же комариной причине дома не обсаживают. Да и не каждое дерево выживет при таком раскладе, даже на опушке ветер скручивает лесины немыслимым образом, отчего и называют такой лес пьяным или танцующим.
Дом родителей Марфы мало отличался от тех, которые до недавних пор строились на поморском севере – он был многосрубным, то есть состоящим из нескольких частей. Главная часть дома – изба с русской печью, к ней пристроены горенка, светлица и повалуша – неотапливаемые комнаты, в которых живут летом. Какого размера и в каком колличестве, зависело от достатка и состава семьи.
Как и в каждом поморском доме, здесь еще была клеть, где плели сети и корзины, изготовляли посуду… Подклеть – полуэтаж под ней, использовали, как кладовую. А прямо к задку дома пристраивали хлев для скота, над ним – сенник.
Нищих поморов не существовало в принципе, но не все их дома были большими и выглядели едва ли не трехэтажными. Дом, в котором выросла Марфа, был огромным. Внутри тоже все небедно - просторно, гладко обтесанные бревенчатые стены, широкие некрашеные половицы, выбеленная и украшенная синими узорами печь; небольшие окна остеклены осколками слюды, что в те времена уже считалось признаком большого достатка.
Бабий кут возле печи красовался полками с дорогой обливной посудой и даже несколькими кубками из зеленого стекла, красный угол – иконами в начищенных до блеска окладах и большим семейным столом под ними. Вдоль стен крытые вязанными дорожками широкие лавки, на столе домотканая скатерть с вышивкой; богато, почти всплошь вышитые полотенца – на стенах…
Достаток чувствовался во всем, но на ком точно не экономил хозяин, так это на единственной дочери. Тонкой выделки белый полушубок, яркая камка сарафана, многие ряды бус из заморских кораллов… Валенки и те с накладной вышивкой.
Вот такой разряженной, да еще и в девичьей головной повязке, сплошь выложенной речным жемчугом… с повязанным на нее цветастым шерстяным платком Марфа и встретила свою любовь. В церкви, при скудном свете лампад и свечей, в тесноте не самого большого помещения, где на службу в большие церковные праздники собирались не только жители Мареньги, но и соседних деревень.
Высокий парень в распахнутом полушубке и нарядной рубахе под ним заметно возвышался над толпой, как и отец Марфы, как и она сама. А дальше, как водится: встретились заинтересованными взглядами и переглядывались всю службу, забывая молиться.
Парень и мне понравился – с легкой рыжиной в густых волосах, голубоглазый, с быстрым веселым взглядом, мягкой полуулыбкой… чем-то они даже были похожи.
Язык своих снов я уже так-сяк понимала – за годы «просмотра» немного привыкла, вначале больше ориентируясь на интонации и действия. Выучить же старинную поморскую говорю назубок так и не смогла. Ладно бы там встречались отдельные незнакомые слова, так нет же – редко встречались как раз знакомые и привычные. Но и они немилосердно коверкались ударениями и произношением – мягким и с нажимом на согласные – подъежжать, страссь, ишшо… Легкое оканье не напрягало - его хватало и в наше время.
Нет, что-то из детства и разговоров стариков еще помнилось: блазнить - казаться, байна – баня, губки – грибы, куйпога - отлив… много чего еще. Русский язык у поморов крепко сплетался с финно-угорскими наречиями и даже скандинавскими языками.
Уже это было сложно, а во снах так даже смешно иногда – куда там «аки паки иже херувимам». Мои предки такие перлы вворачивали! Привычно и непринужденно.
Во время учебы в интернате в детских играх я не участвовала - не принимали. Воспитатель видела это, но что тут поделаешь? Я и сама даже сейчас не сказала бы - что именно. Но она сделала - приучила меня к чтению. И я читала запоем все то время, что училась в школе. Продолжаю и сейчас, когда выдастся свободная минутка. Но тогда были прочитаны от корки до корки все рекомендованные программой книги - от "Му-му" до "Войны и мира". А в старших классах у нас было несколько уроков, посвященных родному наречию - поморской говоре. Я и здесь настырно влезла в первоисточники, внимательно пролистав "Краткий словарь поморского языка" Моисеева.
Там, как пример, приводится один разговор. Интуитивно я угадала его смысл, но сейчас понимаю, что попади я вдруг в то время... точно назвали бы немцем.
«- Порато ль много, дефка, губок-то наломала?
- Дак дородно – жарехи-то поиссь…
- Мы-то с Ириньей сейгод ишша не хаживали в лесы-то.
- А вы койди походите? О Камкурью, нет?
- В товы то лесы обсецыны, ондо обсецыны. То там день целой упряк рындала…»
И в этом все духе. Понятно, что речь идет о походе по грибы, но это и все.
Разговор Марфы с ее парнем на современный взгляд тоже должен был выглядеть смешно, но я впитывала в себя не так слова... я буквально купалась в ее настроении и эмоциях. А речь… слова не так важны, когда есть взгляды, касания и даже дыхание…
Где и было в старину полное равноправие между мужчинами и женщинами, так это у поморов, так что затюканной и трусливой Марфа не была и за словом, как говорится, никуда не лезла. Так что и заговорила первой, увидев вставшего с бревна навстречу ей парня. Только голос чуть подрагивал, выдавая волнение, ну и… чушь конечно несла – по той же причине. Но я очень хорошо ее понимаю, потому что и сама бы в той ситуации…
- Страссь, как стужа-то надоемши, - лепетала моя пра, - вона оно како: и не пройтиться никуды толечком... до храма токмо и дошедши. А... чьих ты будешь, на сколь долго сюды?
- Заради тебя здеся и осяду, - серьезно ответил парень, подходя ближе: - Коль возьмут брать рыбу на тоне.
- Покрут обряжают ближе к чистой воде. И здоров то ты – здоров… а токмо умеючи ли? Жадать – того мало, – усмехнулась Марфа.
- Глупая… - жарко выдохнул парень, обнимая ее за плечи: - Для тебя радеть буду, вымучусь всему, чего не знал до сего дни. Гляди и пожиточным стану, - лихо подмигнул, жадно глядя в девичье лицо.
- Ежели меня заради… то нать не токмо умеючи, молодец, а и таланесть каку иметь, - как-то еще пыталась «держать лицо» Марфа, потрясенно замерев в его руках.
- Данилой зови, из Шехуриных, - представился наконец парень, заглядывая ей в глаза, - а ты? Слыхал шепоты в храме, да не дослышал – Марья ли, Марфа?
- И что за шепоты? – подняла на него очи девка. И не оторвать их уже было от его взгляда – не было сил.
- Шепоты… - шептал уже и сам он ей в губы, - о том, что и сам ужжо увидал – больно баская ты, Беляночка.
- Марфа я, – отстранилась она и потерянно оглянулась, словно отыскивая пути отступления. И заполошно зашептала, будто даже в панике: - Ох и бухмарно, никак скоро и снег падет. Пора мне – ужнавскорости… Даня.
- Постой! – не отпускал ее руку парень, - а коль до чистой воды сюда буду? Пождешь?
- Да куды ж я отсель? Смешно кажешь! – дернулась с места Марфа.
- Таперь наше с тобой тута место – крепко попомни, – весело топнул парень ногой. За его спиной темнела пустая уже церковь, вокруг расстилались снега.
- Вабишь? – тихо усмехнулась Марфа, смиряясь похоже: - Ишшо в старом плавнике ладно место… за ручьем, по праву руку отсель, но то по теплу ужжо, - прямо взглянула она в глаза Даниле и поклонилась легонько – малым обычаем. Прощаясь.
- Пожди, да не поспешай ты так! – шагнул он ближе, - долго же ишшо как - до чистой воды-то, - и притянул ее к себе за плечи, медленно склоняясь к лицу и окутывая его клубами пара от частого, взволнованного дыхания.
Марфа смотрела в его глаза, будто заворожили – ни слова поперек сказать, ни прочь шагнуть.
Тогда и пережила она свой первый поцелуй – полярной ночью, в лютый мороз. Жарко было так!.. - до горящих пожаром щек и испарины на лбу. А хорошо так… ноги не держали и она прислонилась к парню всем телом, найдя в нем надежную опору. Так хорошо, уютно и тепло было душе... что осталось зарубкой на памяти поколений – глубокой, важной.
Сперва они целовались бережно, даже целомудренно… а дальше и крепко, до боли в губах. И долго еще стояли потом, просто обнимаясь и будто еще раз проживая в уме то, что случилось только что. Грея друг друга эмоциями, а может уже и чувствами.
И мне показалось, что эти обнимашки... чувство почти невыносимого счастья и полного доверия... Для Марфы они были во много раз дороже поцелуев и любых слов.
А бухмарно (пасмурно) тогда не было, наоборот – морозно, звездно и ясно. Только свет звезд гасили, затмевая собой, зеленые сполохи на темном небе. Разливались тягучими волнами и медленно плыли, делая лица бледными и отражаясь в зрачках изумрудами…
В те времена наше село стояло не совсем там, где сейчас. Мыс, сильно выдававшийся в море, раз за разом размывало сильными штормами - очень сильными, какие и бывают-то не всякий год. И люди потихоньку отступали - век за веком, перенося жилища ближе к угору, а потом и на него. А тогда только церковь и стояла на высоком месте. Я ее уже не застала – только камни фундамента и сотлевшие бревна маточного венца.
Что тогда потянуло Марфу из теплого дома на мороз? Времени после службы уже прошло достаточно и стояла хоть и не глупая ночь, но темно уже было. Да еще и дойти туда… Папка рассказывал – раньше избы стояли метров на сто дальше в море.
Нет, так-то… в снегах даже ночью полной темноты не бывает, и куда ступить тоже искать не нужно - нахожено. И все-таки – зачем? Не было ведь у них ни договора, ни знака какого.
Может все вспоминала, взбудораженная неожиданной встречей и переглядываниями… И не в состоянии успокоиться, потянулась к месту, где получила настолько сильные впечатления? Другого объяснения у меня нет. Почему-то же пошла она туда, еще и спешила… соврала батюшке, что выскочит к подружке, торопилась, задыхаясь от волнения.
А Данила? Несколько часов ждал на морозе непонятно чего? Я не знаю! Но пережитое тогда моей… пускай будет - прабабкой, показалось мне действительно сильным. Очень.
Проснувшись под утро, я долго успокаивала дыхание и сердце. Затеяла пить чай в полшестого утра… улыбалась, как дура, трогая губы пальцами. Долго рассматривала себя в зеркале, вспоминая, как делала это Марфа и понимая вдруг, как мы с ней похожи.
А еще я понимала, что вижу их встречу идеальной. Идеальное начало отношений, которое для меня не повторится ни при каком раскладе – время другое и этим все сказано. Может потому и не вписался потом в этот идеал Олежка Демин - замечательный врач и неплохой в принципе человек. А только эти непонятные телодвижения... оригинальные знаки внимания - будто даже с агрессией, взгляды странные под "Ленинград" и матючки...
Но это будет потом, а тогда копаться в себе не хотелось, а хотелось бежать куда-то, танцевать, петь, смеяться… да что угодно, только не сидеть на месте!
Тогда и вынесло меня в город первый раз на весь день. К вечеру усталость притушила дурь, которая плескалась во мне с ночи и я немного пришла в себя, успокоилась. Тогда мне было двадцать три.
После того "те самые" сны не снились мне очень долго. Я специально вспоминала встречу Марфы и Дани, вызывала в себе то настроение, настойчиво думала, но… фигвам, как говорится.
Потом все-таки случилось. После тяжелой смены, когда падаешь и будто сразу проваливаешься в какую-то черную пропасть без дна и совсем без снов. Однако же сон я увидела. А лучше бы - нет...
Сколько времени прошло между первой их встречей и событиями нового сна, вначале я не поняла, но это было уже лето. Того самого года или следующего, стало ясно позже. Что все это время они были друг у друга – понятно. Насколько стали близки – нет. Но судя по тому, как всей душой прикипела Марфа к парню, вполне могло случиться и остальное. Во все времена случалось, несмотря на строгие запреты и даже угрозу физической расправы или даже казни за их нарушение. А у них все было слишком сильно, даже если судить по одной встрече. Во всяком случае, у Марфы. Знать, что творилось в голове у парня, я не могла.
А хотелось бы, как же мне хотелось потом влезть в мозг этому… Дане.
*** Постройки похожи. Но местность у моря выглядит иначе - более холмистой и даже обрывистой.
Глава 7
Отполыхав особенно частыми в этом году сполохами северных сияний, зима уступила место весне, а это самая неприкаянная пора на севере.
Лето у нас хоть и короткое, но очень быстрое, живое, жаркое в своей середине. Сухая золотая осень как-то легко и быстро становится прозрачной и голой, но никогда не бывает слишком долгой. На Покров, как правило, уже ложится постоянный снег и до начала апреля не сходит. Оттепели среди зимы могут быть, конечно, но они короткие. А вот весна ужасно долгая, грязная и сырая до ужаса… Та, которую все любят – с теплом и брызгами первой робкой зелени, начинается только в конце мая.
Моя Юлька забеременела и как-то сразу стала очень красивой – лицо спокойное, движения плавные, взгляд мягкий. Она часто улыбалась и улыбка делала ее похожей на приветливую ласковую лисичку. И мужчины это увидели и стали дарить ей свое внимание, но Юлька будто забыла, что бывает еще какое-то счастье, кроме материнского. Вся в себе, в чем-то своем...
Ерохина помогла ей устроиться в перинатальный центр на должность терапевта, и я была полностью с этим согласна.
На ее место во врачебную бригаду взяли Милу – интересную и черноволосую, как цыганка. А еще бойкую, наглую и даже отвязную. Что говорить, если на заднем стекле ее машины красовалась надпись «За рулем Мила, храни вас Бог». Мужчинами скорой она сразу же стала командовать, как корабельный боцман матросами. Кто-то послушно прогнулся, кто-то мягко ее осадил… со временем отношения наладились и стали ровными. Мне кажется, она просто нервничала на новом месте. В принципе она мне даже нравилась своей раскрепощенностью и решительностью.
А еще она обратила внимание на Олежку Демина. Явно не клеилась, но знаки определенно были: частые вопросы к нему (все по делу), долгие взгляды (прямые и исподтишка), что-то еще… Но Демин похоже любил свободу или у него уже была женщина о которой мы не знали.
В марте я опять сорвалась… И плевать! Главное – там не было Юльки. Дежурила я с Сашей Кротиковым, студентом второго курса меда, худым и жилистым, с хитроватым и даже «пройдошистым» лицом. С замечательным чувством юмора и бездной личного обаяния. За время дежурств с ним я услышала кучу неплохих анекдотов, а это отвлекает…
Вызов в два часа ночи. Девочка, 5 лет, очень высокая температура. По пустым дорогам мы летели с мигалками. Приехали на адрес в район на краю города, там старое восьмиэтажное общежитие. На пятый этаж поднялись пешком – в лифте не решились, слишком подозрительно он выглядел, во всех отношениях…
Дверь открыла женщина и явно под сильным градусом. Несмотря на явные признаки частого употребления, в ней еще наблюдались признаки былой… дамскости, что ли? Такая себе… Кармен в подпитии. Тяжело вздохнув, я выдала стандартную фразу:
- Здравствуйте, скорую вызывали?
В ответ тупой взгляд, речь несвязная: - Как-кую скорую?
Стало понятно, что человек не в состоянии не то, что отвечать, но и понимать. Пришлось брать всё в свои руки. Я отстранила ее и, не разуваясь, мы прошли в маленькую комнатку. На диванчике я увидела девочку и сразу поняла, что всё плохо и в больницу нужно срочно.
- Сколько времени ребенок в таком состоянии?
- Да вот тут… недельку так чего-то лежит, не знаю, чего такое…
- Скорую вы вызывали?! – рыкнул из-за моей спины Сашка.
- Ни… я ни-ни – Любка к ней заходила! Может она?
- И где она сейчас - Любка? – вел допрос Кротиков.
- За добавкой… к дяде Жене. Рыбка осталась, а пить – тю-тю…
- Ребенок в опасности, едем в больницу, - искала я взглядом чем укутать девочку.
- Какую?.. Сейчас Любка придет, ни… никуда не едем!
- Для нее бухло важнее, Варь, - тихо и решительно отметил Саша.
- В одеяло ее и гони вниз, - решилась и я.
В ребенка вцепились сразу Саша и мать, еле стоящая на ногах. С чего она решила, что девочку нельзя отпустить с нами? Не было там ни логики, ни ума уже похоже, зато подстегнутой алкоголем злой силы - немеряно. Но там была и я – опять потерявшая берега. Пульс у дамы потом хорошо прощупывался, я надежно зафиксировала ее на боку, чтобы не захлебнулась рвотными массами, если вдруг сильный сотряс. И мысленно прощаясь с работой, а может и свободой, помчалась вниз по ступеням вслед за Сашей.
И опять мы мчались с мигалкой. По пути я вводила лекарства и следила за состоянием ребенка, Сашка грамотно помогал. И тут вдруг все признаки асистолии: бледность резко перешла в цианоз носа и губ, пальпировать пульс на сонной артерии невозможно, зрачки на свет не реагируют, нашатырь тоже… до лампады. И судороги…
- Дядь Паша, тормози!
Сердечно-легочная реанимация ничего не дала. Может, если бы реанимобиль… монитор сразу показал бы предвестники асистолии. А нам и не хватило минут или даже секунд? Хотя и тогда бы сильно вряд ли… судя по общему состоянию.
Я вышла из машины и прислонилась спиной к грязному борту, хватая воздух широко открытым ртом. Как была – без куртки и абсолютно не чувствуя холода. Не чувствуя вообще ничего. Такое уже бывало - защитная реакция похоже.