- -
- 100%
- +
Вначале на такое дело сбежались поглазеть люди, толклись вблизи. Потом смотрели уже издали. К Даниле подходили мужики, уговаривали похоже… но он не смотрел на них, не двигался и никак не давал понять, что слышит. Вода, которую для него принесли в плошке, так и осталась нетронутой.
Подходил к концу второй день, и Марфа не выдержала. Вскрикнула, подбежав к отцу:
- Энтого бутного (вертлявого) и лжущего… изыми с глаз моих! Хоть и силком вяжи. А нет... я убёгом да на Онегу - лесами пойду.
- Не дойдешь же, - потерянно протянул отец.
- Знацца в багулье да вересах костоцки мои найдешь… коль не расташшыть зверье. Миром прошу – изыми энтого отсель.
- Дура, - вздохнул отец.
- Дура да всё твоя, батюшка, - всхлипнула Марфа.
- Моя… - рад был отец уже тому, что она заговорила.
Прошло полтора месяца с тех пор, как дочка вернулась с моря и замолчала. Почти совсем… лишь отстраненно и коротко отвечая на вопросы. И скоро с ней перестали заговаривать, стали сторониться – блазнится мол что-то веселой и приветливой раньше девке. Только он все это время и пробовал пробиться сквозь стену молчания и выяснить его причину.
Но Марфа не могла.
Рассказывать, это опять рвать душу, а там и так уже… ошметки одни. Провыв и проголосив весь путь до дома, на берег она еле выползла – совсем без сил свалилась в воду у берега, вымокнув по грудь. Отмахнувшись ото всех, побрела до дома. Мужики подхватили ёл и втянули его на сушу, а отец, ворча и выспрашивая, шел за ней.
- Будя варайдать (ворчать), батюшка – не попамши я с девей дури на Лопь. Изыди, будь добр, моченьки нет балясить, - и это все, чего он добился за все время. А ранней осенью воротились с Лопского берега рыбаки. Данила сошел с баркаса, сразу прошел к дому Марфы и встал на колени. И вот так стоял уже два дня и ночь.
Вначале ее душила злость – дикая, ненасытная! Хотелось выскочить и прибить его, придушить, затоптать! Да много чести - говорить с таким. И Марфа решила не замечать его. Вначале получалось притворяться - даже перед собой. Работала по дому, готовила отцу еду… вот только не было сил выйти из дому на глаза Дани. А уж заговорить с ним!
Но постепенно в груди стало собираться и копилось там... и давило, как злой домовой, уже что-то другое – хуже злости, страшнее ненависти.
Обреченность.
Ясное понимание - что бы он ни делал… да хоть помри вот так под окнами! Легче схоронить и самой лечь рядом, но не забыть его ласку для другой... то, как обнимал ее, как тихо улыбался - совсем, как ей.
Даню увели силой и скорее всего заперли. Может и связав, чтобы опять не ушел, но это вряд ли, потому что Марфа видела, как все было. Как он вяло отбивался, когда его подымали, но ноги подломились и он рухнул наземь всем телом, да так и лежал. Мужики подняли его и унесли в тепло.
Зная это, она уже могла дышать без боли, даже выпила воды. Страх за него уходил, хотя тревога и беспокойство еще оставались – что там с ногами? И было понимание - рядом с ним ей не выжить. Ходить рядом, видеть… а он же опять придет! – пришло в голову. Не оставит попыток объясниться и вымолить прощение. А ей даже думать о нем смерти подобно.
- Родненький, - упала она на колени перед отцом, как только тот вернулся в дом: - Христом Богом… гони его. Пущай он - вдалях. Я ли - он ли! Вместях никак невмочно – сделаю ишшо што… да вон хоть в морюшко уйду!
- А ить окрутить вас хотели на свадебных седмицах… - потерянно вздохнул отец, - Марфуша, а дай я поясню? Как на духу… взаболь (честно) говорить стану…
Усадил дочь на лавку едва ли не силком и рассказал. Честно.
Я передам своими словами и со своими комментариями – осмысливала потом, мозговала…
На то место Лопского берега рыбаки ходили давно – сколько есть памяти. А их служение морю, почитание его и почти обожествление не были еще одной верой. Суеверием скорее. И сейчас нет неверующих моряков, а может и несуеверных, но тогда суеверия людьми буквально правили.
Существовали привычные уже ритуалы… например, женки давали мужьям с собой песок с родного берега, чтобы тот возвратил их домой. Перед выходом на промыслы мужики неделю не мылись, чтобы не смыть дорогу. Речки, озера, тони и островки часто называли именами людей, утонувших в этих водоемах или около них – уважишь покойника, он и не напакостит. Хотя понятия «утонул в море» у поморов не было – говорили «море взяло». Кормит, дает, но и плату за это берет - жизнями.
Смерть в море считалась не то, чтобы геройской, но хотя бы оправданной такой жертвенностью. Может потому, что люди моря никогда не гибли по неосторожности или бестолковости, а только в безвыходных ситуациях, неотвратимых. Было ли их семьям от этого легче? Нам с мамой, когда море взяло нашего папку - вряд ли, а тогда… очень может быть.
Суеверий было много. И даже сейчас я не выношу мусор вечером, никогда не дам взаймы и не возьму соль, не выйду в море в понедельник… Но речь не о том.
О лопских шаманах известно уже давно, а один из них так прославился точными предсказаниями, что его даже возили когда-то к Ивану Грозному. Шаманы… и шаманки тоже, поскольку матриархат. Во все это тогда верили, как и в приметы, как и в лешего, банника и домового.
Лопари Кольского жили оленеводством, прибрежные – рыболовством. А лодки строили, натягивая на каркас из толстых прутьев выделанные особым образом и промасленные оленьи шкуры. Парусность такой посудинки, наверное, была идентична современным «резинкам». Только спасательных жилетов тогда не было, да и море не озеро или река. Люди часто гибли на промысле – мужчины, конечно. И кто-то из старших семейной общины придумал, как не дать роду вымереть, а заодно и разбавить его кровь свежей. Так что с некоторых пор поморы платили еще и дань детьми. Об этом нам на уроках истории не рассказывали, но общеизвестно, что так «освежали» кровь чукчи – подкладывая своих женщин под чужаков. Лопари же… почему и нет?
Отец рассказывал и не понимал, что в очередной раз убивает дочь подробностями – как ложится мужик, которого выбрала шаманка (покрепче и посильнее понятно) с лопаркой до тех пор, пока она не понесет. С той, которую сам выбрал из нескольких предложенных.
Так он еще и выбирал… холодела Марфа. Которая краше? С которой слаще будет? А потом поняла и еще одно…
- А ты ить, батюшка, куда как видный и баский (красивый) ишшо и зараз... А знала ли мамушка об том, что ты ныне поведал?
- Я Олюшку пуще жизни любил, - крякнул отец, - и то не хотенье наше, а нужда така - заради опчества.
- А блудень вам никак воротом подымают - без хотенья-то? Пошто ж не со всякой-то тогда, а? - едко сипела Марфа.
- Тихни! – грохнул отец кулаком о стол. И сразу перекрестился на образа, осторожно погладив «господню длань» - не оскорбить бы. Да и криком тоже не дело... поморы крайне редко повышали голос в разговоре.
- Больно мне как, батюшка, - простонала дочь, но внутри кипело и молчать сил не было.
- Тебе хоч стыдобно-то на мамушку гляделось? Она-то небось глаз из окошка не вымала – ждала все.
- Ох и терплю я… - пригрозил отец, неловко отводя взгляд.
- А не от того ли стыдобно, что нужда ваша - сладка? – съязвила Марфа и отрезала: - Не приму его – не трудись зазря. И мужа из чужих возьму – не тех, которы по нужде…
- Шехурины хорош род – из Кимжи, как и Дерягины. Данила…
- Толече мы свой хвост дольше таскаем и куды как богаче Шехуриных, – возразила устало Марфа, - да то не головное... Батюшка, не дай его увидеть – пропаду.
Чего добивался отец, рассказывая о долге перед общиной и такой плате за то, что рыбаков пустят на уловистые морские банки, неясно. Может хотел оправдать Данилу, но вышло только хуже... то, что он еще и выбирал - с кем... Жалость к парню, который признавал свою вину, быстро уходила. Возвращались злость и обида.
Марфа опять умирала внутри, вспоминая ту нарядную лопарку, чего доброго – свою единокровную сестру. Представляя, как выбирал ее Даня из других. И вспоминал ли... помнил ли тогда о ней? А родил кого - сына, доченьку ли?
Болело ей, болело и мне... жало сердце, прыгнуло давление - тяжелая выдалась ночь. Хорошо одно - с этим сном я окончательно определилась – Марфа и ее отец - Кузьма сын Прокопов, были моими предками. А Дерягины и правда богатый и знаменитый род. Потом, знаю - взялись серьезно и подняли на новый уровень добычу жемчуга, добывали по зиме морского зверя. А «хвост» свой – родословную и правда тащили издревле. И достойно.
Продлить род, не дав ему заглохнуть, нормальная забота для отца Марфы. И продолжить его нужно было ей, раз родить себе сыновей Кузьма не смог.
И она справилась с этим, но вот как? Я надеялась, что еще приснится... а еще набралась смелости и задала на сайте с услугой онлайн-консультации вопрос о многосерийных снах.
У врача-сомнолога немного не тот профиль, но мне объяснили…
Повторяющиеся сновидения — попытка бессознательного достучаться до разума и сообщить о незавершенной проблеме. Такой сон буквально кричит о необходимости изменить отношение к себе или определенным аспектам жизни. Каждый раз психика дает нам время на исправление ошибки, но повтор сна говорит о том, что желаемой трансформации не произошло.
Сновидения-сериалы могут сниться годами, а иногда и всю жизнь, напоминая, что в очередной раз мы наступаем на одни и те же грабли. Долгоиграющие сны «растут» из детства, когда происходят травмирующие ситуации и зарождаются комплексы. Как только задевается рана, сон сигнализирует об этом, но человек, как правило, послание игнорирует.
Я не игнорировала и проблему свою знала отлично. А вот как решить ее, сны мне пока не подсказали. Да и как тут?.. Разве голову снять по плечи или ноги по колено отнять. Не смешно, конечно…
Что касается Дани… Получается, что лето их расставания – второе. Первый раз он ходил на промысел после той их встречи зимой. Тогда и обрюхатил лопарку… получалось, что ближе к отплытию, в сентябре, а значит кувыркались они все лето. И неважно – принудило «опчество» новенького подчиниться требованиям хозяев рыбных тоней или он геройски вызвался сам.
Важно то, что увидела Марфа - добрый парень нечаянно привязался к ласковой и послушной девочке. Какой силы была эта привязанность - кто знает… Но Марфа простить ее не смогла. Не смогла бы и я.
Глава 10
Странная штука сон. Сколько мы обычно помним его – минуты? Тает в памяти, уходит… мозг будто ластиком стирает необязательную для хранения информацию. А ты пытаешься вспомнить, напрягаешь память… и никак! И даже если сюжет запомнится, то все равно уйдет из головы в течении дня, затертый действительностью с ее хлопотами.
Тот же мой сон… в нем я умирала душой вместе с Марфой. За столько лет я так свыклась с тем, что они с Даней вместе и что существуют отношения действительно идеальные! Когда все так правильно и красиво – с первого взгляда и на всю жизнь, и дети, и внуки потом, и я – самым краешком причастная к их счастью. Как же я радовалась за них и свято в них верила! А заодно и в такую же сказочную возможность для себя в перспективе.
В ту ночь рухнуло все, сон сожрал и мою действительность. Надолго, очень надолго. Не знаю когда чуть легче стало Марфе, но я выползала из убитого состояния недели, а может и месяцы. Это была депрессия и я знала, что время с ней справится, но…
Как ни странно, смертельно жаль было Даню. Марфу я отождествляла с собой и знала, что она справится, она-то вытянет. Говорят, что за каждой сильной женщиной всегда стоит ее личный козел, вынудивший ее стать таковой. Но мою пра ее козел, я уверена, только сделал сильнее - и до этого она была крепка характером. В Даниных же силах я уверена не была, дурака было жаль и я даже... не мечтала, но прикидывала для себя возможность существования гарантий его верности - на случай, если Марфа сможет простить.
Что безусловно – никогда больше он не ходил бы на те тони и даже в ту сторону. Сам же и не пошел бы, даже условия такого не пришлось бы выставлять.
Кузьма Пропокович уже делал первые шаги в направлении делегирования руководящих полномочий. Бригада нормально работала и без него. А поскольку Марфа и Даня в… пускай будет – далекой перспективе, стали бы наследниками Дерягинского «флота», то такой способ управления можно было продолжить и в будущем. Главное подобрать грамотных исполнителей и заинтересовать их материально.
Уверена, что этот вариант (и не только он) был просчитан и Марфой. Сразу ли, потом ли… все еще чувствами или уже разумом - она лучше знала ту действительность и себя. И обязательно рассмотрела все варианты, с прощением тоже - уверена. Сожаления обязательно были, но не было уже рядом Дани. Дерягин отправил его к родным сразу, как только тот встал на ноги. Выставив, правда, дочери условие, за которое я не стала бы его осуждать – ему нужен был наследник, а девичий век Марфы стремился к критическому. Она легко согласилась – на тот момент согласилась бы на что угодно, только бы не видеть Даню. Для нее это значило дышать без боли.
Я верила и сейчас верю, что он любил Марфу, а та девочка… нельзя пинать, гнать от себя и ненавидеть невиновного, а она стала таким же заложником обстоятельств. И уже с его ребенком в животе. Не любовь – принятие ситуации, вот как я видела его проступок и те обнимашки на берегу. Немного ласки, украденной у любимой, много сочувствия и жалости… И выбирал ли он ту девочку? Может просто втолкнули к нему в чум... а перед этим прессовали со всех сторон.
Можно гадать, предполагать и изо всех сил оправдывать того, кого хочешь оправдать – обязательно получится. Потому что это только догадки, а перед глазами стояла действительность - его готовность стать калекой или даже умереть в наказание за… предательство, слабость, ошибку? За что там он себя приговорил?
Но это я, и это сейчас…
В мыслях я отчаянно спасала свой идеал отношений, а она решила вот так. И положа руку на сердце… я поступила бы так же – вначале в силу характера, а потом просто хорошенько подумав.
Марфа и так была сильнее духом, а под гнетом вины Даню совсем пригнуло бы к земле. Союза любящих и равных уже не получилось бы. А нужно ей было – прощать всякий раз, как вспомнится… или ему – провести всю жизнь на коленях? Образно говоря, конечно…
Сказки не случилась и мне понадобилось время, чтобы примириться с этим.
Так же… в силу характера или дурости, я решительно пресекла любые поползновения в свой адрес Олежки Демина. Вежливо, но неотвратимо. Нельзя сказать, что он не пытался, но и слишком настойчив не был. А потом его перевели из скорой, на этом все и закончилось.
Он неправильно повел себя с самого начала. И кажется, я понимала, как двигались шестеренки в его голове – по принципу «и хочется, и колется». Он так и не принял меня полностью такой, как есть, подсознательно ожидая чего-то такого… гаденького. Потому и среагировал агрессивно и молниеносно, будто давно уже внутренне готовился к подобному.
А я не хотела быть проблемой, мне нужно было другое, нужно было иначе...
На Соломбале я быстро поняла одну вещь – «план» по вызовам моим коллегам делала старенькая Марь Михална. Каждый день под вечер у нее прыгало давление, и она вызывала скорую. Отчитать бабулечку и отказать в приезде бригады не хватало совести ни у кого до меня и у меня тоже, потому что определение «божий одуванчик» оказывается не выдумка - они существуют. Маленькая, сухонькая, полностью седая, голубоглазая, улыбчивая - чудо, а не старушка, просто сказочный персонаж. Родом из Шенкурска, в Архангельск еще в молодости приехала за мужем. Давно схоронила его, но возвращаться на малую родину не стала.
- Кому я там нужна, доченька? – светло улыбалась она, подсовывая мне чай, конфетки-леденцы и шанежки.
А нам, получается, нужна?
- Ты ж не серчаешь, миленька? – беспокоилась она, - вам со мной не так и суетно, а план даете.
Изумительно.
Померив давление, которое в ее возрасте по определению не могло соответствовать норме 120/80 – существуют возрастные показания… я лопала шанежки, пила чай и думала. И вскоре мы договорились. Я объяснила ей, что за «перевыполнение плана» вызовов нам не доплачивают, но к ней я уже как бы и привыкла. И предложила заскакивать по пути с работы домой, через два дня на третий. Потом для меня это уже стало почти ритуалом, привычкой. С пустыми руками к Марь Михалне я не приходила, покупала грамм двести докторской, булочку, яблочко или грушку, немного творожка… в вариациях.
Нельзя сказать, что я взяла ее на довольствие, потому что полноценно у нее ужинала. Бабулечка всегда готовилась к моему приходу, а готовила она изумительно - все, как я люблю. Однажды я даже уснула у нее на диване, еле добравшись до него от усталости – были на усилении в районе, там случилось ДТП с несколькими участниками.
Но это потом… а в июле у меня по графику был отпуск – за много времени первый раз в самой середине лета, в самое распрекрасное время. И очень вовремя, потому что все не проходила депрессия – не критично, не тяжелый случай, но что-то из жизни ушло вместе с Даней. Радость? И я решила восполнить ее. Вспоминала всё, что хотела сделать за последние годы и не собралась. Чего хотелось, но по какой-то причине не смоглось. До чего не дотянулись руки.
А это и поездка в Малые Корелы, и экскурсия в Голубинский провал, и плавание на экскурсионном теплоходе на Соловки… Что-то да должно было выгореть.
Провести весь отпуск дома в Мареньге я не смогла бы, даже если бы решилась – там жила мама. В детстве я любила папу и маму не задумываясь - за что, как все дети любила - безусловно и даже вопреки всему. Любила и сейчас, но как-то уже не так. Папки давно не стало и это для него я была светом в окошке, его Светлячком, а вот мама…
Может на отношении ко мне сказалось то, что она едва не умерла в родах, или невозможность (опять же из-за меня) иметь еще детей. Или я разочаровала ее, удавшись в Дерягинскую родню, а может шебутным своим характером… но мама всегда относилась ко мне прохладно. А когда и очень прохладно. После гибели папы – прохладно чрезвычайно.
Я помнила то время – когда мы уже знали, что его взяло море, но тела еще не нашли.
Белое море холодное и малосоленое из-за множества впадающих в него рек, родное и привычное - с блуждающими косами и знакомыми рыбными банками. Мелкое и сравнительно небольшое. Потому и волна на нем крутая и высокая. По ней судно не скользнет мягко с вала на вал, как по пологой глубоководной волне. Здесь штормовая волна раз в десять короче при высоте метра в четыре, а то и шесть. Такая смертельно опасна. Идти по ней нельзя, нужно переждать пик шторма на якорях.
В шторм всегда уходят подальше от берега - его скалы смертельно опасны. А чтобы удержаться на плаву и не быть выброшенным на крутой каменистый берег, нужен надежный мотор. Но и он может заглохнуть и подвести, если водой зальет свечи. И даже если якоря надежны – становой и плавучий с кормы, все равно бывает, что их целые мили тащит по каменистому дну. Даже если выброшены два или три.
Так и взяло папку море… ударило о каютную надстройку, оглушило и сбросило за борт, когда он вышел бросить еще один якорь. Людей спас, а себя не смог.
Тогда мама днями бродила по берегу одна. И совсем одна осталась я, вдруг почувствовав себя ответственной за нее и отложив боль от гибели самого близкого для меня человека на потом – так и было. Потом я привыкала, что папки больше нет, постепенно, медленно, вспышками больного осознания. В интернате меня поддержала воспитатель, дома же я оставалась одна. С тех пор каникулы я выдерживала с трудом, а в интернат уезжала с радостью.
А тогда считала, что должна успокоить маму, вернуть ее домой. Может для того, чтобы создать для себя хотя бы видимость того, что наша семья еще есть, что она существует. Я волоклась за ней по песку вдоль кромки прибоя и пыталась быть умной, старалась быть сильной. Не плакать, поддержать…
- Мам, если папку вынесет, то к маяку. Мужики наведываются, смотрят между плавником. И военные тоже – им сообщили. Мам…?
Дрожал голос, сжимались до боли ладошки... Но говорила я по делу - море если и отдавало, то через несколько дней, а за это время над телом уже потрудится капшак – мелкий рачок. Лицо могло быть изъедено до неузнаваемости. Об этом я старалась не думать. Забота о маме помогала, но оказалась ей не нужна.
- Домой иди, - глухо отозвалась она, - дай мне отдохнуть от вас обоих.
Вот так… пришлось тогда уйти и думать, думать, думать… Зато уже можно было поплакать.
Мое присутствие после действовало на маму не лучшим образом, и я старалась не напрягать ее им лишний раз. Созванивалась раз в месяц, раз в год приезжала на недельку, стараясь меньше сидеть в доме.
Это было легко – в Мареньге меня ждала куча любимых мест.
Глава 11
Я уже вовсю готовилась к отпуску, оставалось отстоять всего-то пару смен, когда нас опять дернули в город. А две городские бригады бросили на усиление в район – обеспечивать беспорядки в Коряжме. Там снова разгорался скандал с мусорными отходами. В девятнадцатом мы всей областью отстояли Шиесс, но стало только хуже – чувство такое, что власти мстили Северу за непослушание: сейчас планировалась уже не одна, а несколько свалок – в Няндоме, Холмогорах, ну и Коряжме.
Благодаря ЦБК и химзаводу этот город и так был на первом месте в России по болезням… онкологии в том числе. Для полного счастья не хватало только мусорного полигона со вредными веществами, отравляющими болотные воды и ядовитыми испарениями, плодящими аллергиков.
Понятно, народ возмутился. И будто бы до суда дело еще не дошло, но были организованы общественные слушания, а это предполагало большое количество участников. Люди выйдут с них взбудораженными и недовольными, и тогда жди стихийный митинг, который может перерасти в беспорядки – это даже я понимала. Да и не только в этом дело – любое массовое мероприятие всегда обеспечивалось бригадой или двумя.
В это время остальные пахали за себя и за того парня.
Уже к вечеру мы с девочкой-медсестрой умотались вусмерть. За день обслужили семнадцать вызовов – будто специально прорвало. На моей памяти такое бывало считанные разы, это в Москве обслуживают до двадцати пяти вызовов в сутки, не у нас. А тут...
С последнего возвращались ночью на дрожащих ногах и головой, гудящей, как пчелиный улей. Радовало одно - что на этом празднике жизни не было Юльки. Ну и то, что на сегодня, похоже – все.
Уже в комнате отдыха Катя сорвалась и заплакала - устала. Валерьянку ей капал водитель, а я тупо молчала, закрыв глаза и вытянув ноги. Ни мыслей, ни чувств – одна запредельная усталость.
- У меня пятнадцать тысяч всег-го - с северными, - рыдала Катя, - а ес-сли я замуж не выйду – как ты, ч-что я жрать буду, жить на что? Не хочу, не могу-у больше… уйду-у...
- Уходи, - согласилась я. У меня с регулярной переработкой и как у старшей бригады - тридцать восемь - сорок. Пятнадцать отдаю за поднаем квартиры плюс коммуналка... Да я сто раз собиралась уйти и что? И куда? Где-где у нас фельдшерам платят в разы больше? Сарказм, если что…
А вообще отток людей со скорой последние годы и правда мощнейший – треть состава за восемь лет. Семейные мужики не могут позволить себе работать за копейки, так что на скорой скоро останутся одни женщины. И те вон…
- Четвертая! Мужчина с высокой температурой, вызвал сам, говорит несвязно, адрес…
- Подъем! Последний рывок, Катюха, - с усилием выдернула я себя из кресла.
В легких сумерках белой ночи элитная малоэтажка красиво светилась гладкими, кремового оттенка стенами. Света в окнах почти не было – глубокая ночь. Отозвался мужской голос, домофон сработал.
- Третий этаж… да – здесь, - нажала я кнопку звонка, перехватив ящик и проверив на всякий случай наличие бахил в кармане. На них я разумно экономила – по обстановке, конечно. Смело разувалась у бабулечек – там ты и в самых дырявых носках будешь авторитетом, раз медик. Без задержки, не разуваясь, проходила в неблагополучные квартиры. А вот в таких случаях бахилы обязательны – босиком не комильфо и запросто можно нарваться на жалобу – любую, самую неожиданную. Так изгаляются иногда... у меня просто фантазии не хватило бы.
Дверь сразу открыл мужчина - будто ждал под ней. Очень большой мужчина, в мятой, но все равно удивительно красивой шелковой пижаме. Босиком. И он действительно был в неважном состоянии: раскрасневшееся лицо, лихорадочно блестевший взгляд. И его рост… Раньше я внутренне встрепенулась бы и присмотрелась, а тогда сил хватило только заучено промямлить:
- Здравствуйте, скорую вызывали?
- Де-евочка… сисечки какие… приятные, - сконцентрировал он взгляд на моей груди. И тут же ощутимо качнулся, почти падая.
- Блин! – вовремя подперла я эту глыбу плечом, скинув ящик Кате: - Держи.
С моей помощью больной добрался до дивана и с протяжным стоном рухнул на него.