Собрание сочинений. Том 3. Ремесло

О романе-приключении

Существовал когда-то профессор В. Болотов.

Занимался он историей церкви, печатался в церковных изданиях, и часто приходилось ему подробно и испуганно объяснять, почему в работах своих он не опирается на рассказы о чудесах.

Очень любопытное замечание сделал Болотов о гностиках.

Гностиками назывались христиане II и III вв., находившиеся под большим влиянием восточных мифов и греческой философии.

Форма, в которой гностики излагали свое учение, была близка к авантюрному роману.

Болотов уточнял свою мысль таким образом:

Скорее это были опыты поэтического изложения не философской системы, а религиозной эпопеи. Но всякое время знает свои исключительные формы изложения. В наше время кажется весьма интересным изложение естественнонаучных истин в сочинениях Жюль Верна, но пройдут века, и эта форма изложения покажется для того времени чересчур забавной. («Лекции по истории древней церкви». СПб., 1910, т. II, стр. 177.)

Гностики пользовались формой романа-путешествия, причем для своего времени давали сведения, стоящие на уровне географии эпохи.

Романы гностиков были караванами, груженными мистическим товаром.

Они шли потом сквозь века, как свет угасших звезд.

История романа путешествий и научно-фантастического романа чрезвычайно длинна и во многих частях своих связана с социальными утопиями.

Изобретения в этом романе не часты.

У самого Жюль Верна романы кажутся вариантами одной и той же темы.

Романы Жюль Верна созданы в эпоху веры в технику, в технику, все решающую.

Романы Жюль Верна созданы в демократической Франции.

Капитан Немо помогает национальной революции в Греции, герои «Таинственного острова» называют свой остров именем Линкольна.

Потом эти же герои создавали остров Утопии. На этом острове при помощи бриллиантов капитана Немо должны были разрешиться все социальные противоречия.

Демократизм Жюль Верна все же относителен.

В романе «Страна мехов» он говорит, что при борьбе сторукого гиганта с семиглавой гидрой победителем был бы гигант.

На «Наутилусе» думает один капитан Немо.

Думать в романе Жюль Верна всегда должен один, правда, при консультации добродушного ученого.

Из спутников капитана Гетераса помнишь только доктора Клаубонни.

Герои Жюль Верна сторуки, потому что не у всех героев есть головы.

У героев есть слуги, происходящие от мольеровских слуг.

Слуга Консель сам не видит, у него нет собственных интересов, он даже не голосует за свое освобождение при споре профессора с китобоем на борту «Наутилуса».

Консель не видит мира, он только классифицирует.

Правда, у Паспарту в романе «В 80 дней вокруг света» есть своя трагедия: он торопится домой, потому что дома забыл потушить газ и счет его растет.

И все же романы Стивенсона, романы Жюль Верна, Майн Рида и даже Буссенара созданы были на основе реальности своего времени, созданы были для того, чтобы донести до читателя то, что волновало авторов.

Чисто технический роман невозможен и не нужен.

Романы Уэллса – это противотехнические романы. Герой не знает техники. Герой не понимает ее. Только случайно он оказывается владельцем тайны или изобретения.

Мир проходит непонятым.

Машины враждебны, как враждебен Невидимка.

Ум Уэллса напуган. Романист готов посыпать землю битым стеклом для того, чтобы босые ноги изобретателей были изрезаны, для того, чтобы изобретатели не ускоряли гибель мира странными своими достижениями.

Жюль Верн весел, он удивляется на машины, которые изобретены, и думает, что эти машины создадут комфорт добродетельному буржуа и храброму офицеру.

Для Уэллса ясно: культура ушла из рук людей того класса, которому он принадлежит, она враждебна, непонятна, непредставима, это – машина времени, тянущая в непонятное завтра.

Уэллс пародирует технический роман, делая его трагическим.

Давно стали наивными те изобретения, которые воспел Жюль Верн.

Чугунные пушки, паровые машины, передвигающиеся на четырех ногах и притворяющиеся слонами, воздушные шары, подогреваемые жаровней, полярные суда, построенные из дуба.

Фантастический мир Жюль Верна не имел не только радио, но даже телефона. В нем нет автомобиля, и все же этот мир жив для наших детей.

Наши дети присылают письма в «Пионерскую правду» с вопросами о том, почему мы замалчиваем капитана Гетераса, почему мы описываем полюс не так, как он описан в путешествии этого героя.

Дети постарше восстанавливают старую традицию.

В старину писали книги на тему – разговоры героев.

Дети предлагают написать разговор Папанина с капитаном Гетерасом.

Жалко, что не состоялся этот разговор, он был бы полезен для детской нашей литературы, был бы полезен и для писателей, которые должны создать и создают советский научно-фантастический роман.

Жюль Верн в романе «Страна мехов» не представлял себе большего ужаса, чем мысль о льдине, на которой люди по ошибке построили дом. Та льдина была так велика, что на ней вырос лес и были озера.

Землетрясение оторвало льдину, и она поплыла на юг.

Льдина вращалась, запад и восток меняли свои места, ямы на острове стали бездонными, деревья на острове позеленели раньше времени, потому что они плыли на юг.

Папанинскую льдину, мысль о том, что люди сами раскинут палатку на льдине, сами решатся на дрейф, – Жюль Верн не представлял; для него это было слишком фантастичным.

Гетерас – безумец, воля его направлена один раз навсегда.

Вместо души у него компас. Он всегда будет стремиться к Полярной звезде. Воля Гетераса велика, но она подчинила все живое в бедном капитане. Вдохновение убило у него страх, но страх существует, насилие над человеческой природой привело Гетераса к безумию.

Друзья Гетераса интересны, но неуважаемы.

Их воля сосредоточена в Гетерасе, они – попутчики.

Доктор его – только консультант капитана по научной части, матросы – руки Гетераса, американец – тень капитана.

Для того чтобы создался Гетерас или Немо, нужно богатство. Капитан Немо окружен роскошью, фантастическими вещами.

Немо глубже, чем Гетерас. Зато у Немо нет места на земле, даже в сумасшедшем доме; он вместе с портретами революционеров в своем кабинете живет под водой.

У папанинцев начальник – Папанин. Это четыре разных человека. Это не одна воля, а четыре воли, подчиненные одной. Они подчинены так, что равны.

Папанин и его товарищи возвращаются с севера целыми, не раздавленными подвигом.

Вера, которая их двинула, сделала легким дело, которое они совершили, потому что она – вера в человечество.

Я не знаком с Папаниным. Знаю, что это большой человек, много проживший за 20 лет революции.

Видел я Папанина в кино, читал его телеграммы и вспомнил воздух годов Гражданской войны.

Кренкель – человек, отвечающий за связь, человек, многократно закидывающий себя во льды, так, как закидывает рыболов спиннинг. Человек, не ломаемый страхом. Беден и слаб Гетерас рядом с папанинцами.

Торосы сближаются. Ночь рождает тот страх, который ломает самые крепкие человеческие души, но никто не может сломать людей, связанных с своей родиной, верящих – через настоящее своей родины – в будущее человечества.

Доктор Клаубонни был при Гетерасе как чемодан. Сам Клаубонни не поедет, его повезут. Советский ученый поднимается на стратостате. Папанин, Кренкель, Ширшов, Федоров – ученые нового типа. Такими людьми, как они, хотел быть Менделеев.

Клаубонни – одновременно повар у Гетераса. Папанин и Кренкель сами готовили для Федорова и Ширшова, когда те были заняты научной работой.

Папанинцам надо было работать, надо было каждый день делать наблюдения. Их храбрость активна.

Основой советского фантастического романа должна быть льдина Папанина.

Существует роман фантастический и существует роман волшебный, поздний рыцарский роман, так хорошо спародированный Ариосто.

У героев такого романа есть волшебные мечи, копья и щиты.

Надо только достать или получить от доброго волшебника чудесное оружие.

Оно побеждает само.

Г. Гребнев, печатающий в «Пионере» свой роман «Летающая станция», – способный писатель.

Но станция его так хорошо летает, что героям нечего делать. Они – пассажиры романа.

Герои снабжены водоходами, они имеют такое количество чудесных, плохо описанных аппаратов, что сами – только щепки, обозначающие движение реки техники.

Тт. Лоскутов и Тушкан написали книгу «Голубой берег».

Эта книга была осуждена в газете «Советская Киргизия».

На основании рецензии в «Советской Киргизии» появилась рецензия в «Детской литературе», в которой повесть Тушкана и Лоскутова доуничтожалась.

Повесть Лоскутова и Тушкана рассказывает о том, как везут на Памир новую породу ячменя и как борются агрономы и советские люди с врагами, желающими держать Памир в темноте и отсталости.

Книга была написана советским агрономом совместно с советским писателем, написана хорошо и по-новому, но и в этой книге, на мой взгляд, есть ошибки.

Жюль Верн верит в свой подводный мир и внимателен к нему, как капитан Немо.

Наши писатели, часто создавая нечто принципиально новое, не верят себе и к новому сюжету, показывающему новые человеческие жизнеотношения, пристегивают для гарантии традиционный сюжет.

Они припрягают к трамваю лошадь.

Советский приключенческий роман, советский научно-фантастический роман создан в реальности, но литературно еще недоосуществлен.

В вещи Тушкана и Лоскутова есть элементы нового советского романа и есть советские люди. Есть борьба за освоение высокогорья.

Журнал «Пионер» напечатал роман дважды. Товарищ Тушкан потом написал новый роман, уже без Лоскутова, повторив часть сюжета. В романе оказалось уже больше собаки, хорошо описанной. В романе оказалось сокровище, клад; роман повернул назад, к старым испытанным приемам приключенческих вещей.

Надо беречь наши удачи.

То, что «Голубой берег» не был оценен нашей критикой, ослабило значение вещи и ослабило вторую вещь Тушкана.

Надо учиться у старых классиков научно-фантастического жанра самой сущности жанра.

Дело не в приключении, дело в отношении к миру, в вере в то, что изображаешь.

Дело в Папанине и капитане Гетерасе, в отличиях между этими людьми, в разнице их судеб, отношений к товарищам, в новой душевности жизни.

Я не знаю, как будет написана эпопея Папанина.

Я заинтересован в ней как в книге, которую хотел бы прочесть.

Не забудьте «Мурманца». Маленький бот героически вошел во льды и сделал все невозможное.

Не забудьте, как «Таймыр» и «Мурман» делили героев по жребию.

Не забудьте, что сами герои согласились на этот дележ, не обижая моряков, сберегая их радость.

Смысл советского научно-приключенческого романа – это вера в науку, которая попала в руки настоящего и вечного своего хозяина.

Это – вера в то, что человек человеку – человек.

Андрей Белый

Отдельные стороны литературной формы скорее ссорятся друг с другом, чем сожительствуют. Падение, изнашивание одного приема выражается в развитии другого.

Знаменитая последовательность в истории литературы – эпос, лирика, драма – не есть последовательность происхождения, а представляет скорее последовательность канонизации и вытеснения.

Философское мировоззрение у писателя – это его рабочая гипотеза. Говоря точнее, бытием литературной формы определяется сознание писателя. Писательские кризисы совпадают с кризисами жанров. Писатель весь в своем ремесле.

Когда внележащая идеология, не подкрепленная техническими предпосылками мастерства, вторгается в писательскую область, то художественного произведения не получается.

Так случилось с Андреем Белым, когда он захотел создать антропософскую «эпопею». Попытки создать художественную параллель какому-нибудь внехудожественному мировоззрению удаются с трудом. Художественное произведение искривляет или выпрямляет линию по своим законам.

Иногда сам автор не может сказать, что же у него получилось.

В «Двенадцати» Блок пошел от куплетистов и уличного говора и, закончив вещь, приписал к ней Христа. Христос для многих неприемлем, но для Блока это было слово с содержанием. С некоторым удивлением он сам относился к концу этой поэмы, но всегда настаивал, что именно так получилось. Вещь имеет как бы эпиграф сзади, она разгадывается в конце неожиданно. Блок говорил: «Мне тоже не нравится конец „Двенадцати“. Я хотел бы, чтобы этот конец был иной. Когда я кончил, я сам удивился: почему же Христос? Неужели Христос? Но чем больше я вглядывался, тем явственней я видел Христа. И тогда же я записал у себя: к сожалению, Христос. К сожалению, именно Христос».

Идеологический ли это Христос?

Вот вам отрывок из письма А. Блока к Юрию Анненкову.

О Христе: он совсем не такой: маленький, согнулся как… пес сзади, аккуратно несет флаг и уходит. «Христос с флагом» – это ведь и тот и не тот. Знаете ли Вы, что когда флаг бьется под ветром, то под ним мыслится кто-то огромный, как-то к нему относящийся (не держит, не несет, а как – не умею сказать).

Значит, возможно такое понимание темы Христа. Ветер. Ветер рвет полотнища плакатов. Ветер и вызывает флаг, а флаг вызывает кого-то огромного, к нему относящегося, и появляется Христос.

Конечно, он «именно Христос» по запасу образов поэта, но вызван он композицией образов – ветром и флагом.

Писать вещи, параллельные чему бы то ни было, трудно, потому что искусство не тень от дела, а само дело – вещь. И потому произведение искусства плохой аккомпаниатор.

Одной из характерных особенностей антропософской теории является ее учение о многопланности явления. Какая-нибудь группа в пять человек антропософов во главе со Штейнером – не только группа, но и мистическая роза. Роза эта всеми своими частями соответствует строению розы реальной. Мир оказывается многопланным, повторяющим самого себя. Он похож у антропософов на ряд теней, отбрасываемых одним предметом, находящимся перед несколькими источниками света.

Создать многопланное построение, оправдывающее антропософское учение, и было задачей Андрея Белого. «Рой и строй» в «Котике Летаеве», распятие, служащее вторым планом в «Детстве Николая Летаева», – все это является осуществлением антропософского задания.

Вещи удались (частично) сами по себе, но антропософии не получилось. Понадобилась вторичная мотивировка связи планов в «Котике Летаеве»: «рой и строй» – мир и сознание – связаны языковыми средствами и мотивированы детским сознанием. Антропософское задание было преодолено материалом и повело только к усилению и укреплению метафорического ряда.

Вместо антропософской многопланной прозы мы получили прозу орнаментальную. Связь между двумя планами осложнилась, появилась «реалистическая разгадка» (см. случай со «Львом»). Столкновения двух планов начали иногда самим автором восприниматься юмористически.

В приводимом ниже примере, где тетя Дотя в то же время и «вечность», тетя Дотя конкретизирована выбивалкой в руках, вечность тоже оказывается с выбивалкой. Здесь автор уже не осмысливает вечность, не символизирует ее, а переносит атрибуты из одного ряда в другой, пользуясь этим приемом для создания смыслового неравенства. В борьбе антропософии с приемом, ею вызванным, прием съел антропософию. Орнаментальная же проза Андрея Белого легко слилась с другими руслами орнаментальной прозы (Лескова, Ремизова), вызванными в жизнь другими поводами.